Часть 5

Тренировочная площадка гудела от лязга металла и резких выкриков инструкторов. Солнце, бледное и осеннее, едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков, отчего тени становились длинными и размытыми, а воздух пах влажной землей и прелыми листьями. Учебный полигон для УПМ представлял собой хаотичное нагромождение высоких деревянных столбов, имитирующих городские здания, с натянутыми между ними канатами и подвесными мишенями. Жан ненавидел мишени сегодня. Он уже пять раз заходил на круг, каждый раз срываясь в самом конце. Тросы хлестали по бедрам, газ шипел неровно, и лезвия, вместо того чтобы чисто перерубить деревянную шею макета титана, застревали под тупым углом. — Черт! — он приземлился на платформу, выпрямился, рванул защелки на поясе. Баллоны глухо стукнули о дерево. С платформы напротив за ним наблюдал Марко. Он только что завершил свою попытку — чистую, почти идеальную — и теперь, прислонившись к столбу, разминал кисть. Его лицо было спокойным, но в глазах светилась та самая сосредоточенность, которая обычно означала, что он мысленно разбирает чью-то ошибку. Жан уже знал, что сейчас будет. — Ты резко входишь в третий разворот, — сказал Марко, подходя ближе. Голос тихий, без назидания. — Из-за этого теряешь инерцию. Попробуй включить газ на полсекунды раньше, когда корпус еще не до конца развернулся. «Вот оно», — подумал Жан с глухим раздражением. Он не знал, почему сегодня это бесило так сильно. Может быть, из-за того, что они почти не разговаривали после вчерашнего утра. Марко был занят — то с Конни, то с Армином, то на дополнительных занятиях по тактике. А Жан… Жан избегал. Не сознательно, нет. Просто каждый раз, когда он видел веснушчатое лицо и мягкую улыбку, внутри все сжималось в тугой, горячий ком, и язык будто прилипал к небу. Он не умел быть нежным. Он умел спорить, огрызаться, доказывать. А что делать с… этим, он не знал. — Я не просил тебя быть моим инструктором, — буркнул Жан, отворачиваясь и принимаясь с ожесточением накручивать трос на катушку. — Я просто помогаю, — терпеливо ответил Марко. — Помогает он, — Жан усмехнулся, не глядя. — Ты всегда такой правильный, да, Ботт? Записал в тетрадочку, проанализировал, выдал рекомендации. Марко замолчал. Тишина за спиной была тяжелее, чем любой ответ. — Жан, — наконец произнес он. В его голосе уже не было мягкости. Только сдержанность. — Ты чего злишься? — Я не злюсь! — рявкнул Жан, резко оборачиваясь. Они стояли друг напротив друга. Марко — чуть выше, с прищуренными карими глазами, на скулах проступил слабый румянец. Он не отступал, хотя любой другой на его месте уже давно бы послал Жана куда подальше. — Ладно, — Марко кивнул, делая шаг назад. — Извини, что полез. Разберешься сам. Это «ладно» прозвучало как пощечина. Не потому что оно было обидным. А потому что в нем не было злости. Только усталое разочарование, которое было во сто крат хуже. Жан почувствовал, как в груди поднимается паника. «Не уходи», — хотел сказать он, но губы не слушались. Вместо этого его прорвало: — Хватит учить меня! Я не твой… Он осекся. Слова застряли в горле, потому что «мальчик» было бы неправильно. «Парень» — слишком откровенно для тренировочной площадки, где их могли услышать. «Любимый» — страшно и неправдоподобно. Он вообще не знал, кем ему был Марко. Товарищем? Другом? Тем, кто однажды поцеловал его в уборной, пахнущей хлоркой и страхом? Марко замер. Его глаза расширились — на долю секунды в них мелькнула надежда, но тут же погасла, сменившись чем-то острым и болезненным. — Кто? — тихо спросил он. — не мой...кто, Жан? Вопрос висел в воздухе, пропитанный запахом машинного масла и медной горечи. Жан молчал. Он смотрел на Марко и не мог выдавить ни звука, потому что честный ответ — «ты мой, черт возьми, и я понятия не имею, что с этим делать» — был невозможен. А ложный — «никто, просто товарищ» — уничтожил бы то хрупкое, что между ними строилось. Марко ждал. Секунду. Другую. Потом его лицо закрылось — так захлопывают ставни перед бурей. Он кивнул, коротко и жестко, и развернулся. — Марко, — позвал Жан срывающимся голосом. Марко не обернулся. Он спрыгнул с платформы, приземлился на землю, подобрал свое снаряжение и зашагал прочь, не оглядываясь. Его сутулая спина казалась Жану сейчас такой прямой и недосягаемой, как никогда. Жан остался один на платформе, сжимая в руках бесполезные лезвия. Ветер шевелил его волосы. Где-то вдалеке орал Шадис, лязгало железо, смеялись другие кадеты. Мир жил своей чередой. А Жан стоял и смотрел вслед Марко, пока тот не скрылся за углом казармы. «Идиот, — сказал он себе беззвучно. — Ты идиот, Кирштейн». За ужином Марко сел на другом конце стола. Это была демонстрация настолько явная, что даже Конни, обычно не склонный к наблюдательности, нахмурился и спросил: — А чего Марко там? Мы его обидели? — Не знаю, — буркнул Жан, уткнувшись в тарелку. Картошка не лезла в горло. Саша потянулась было к его хлебу, но Жан даже не огрызнулся. Она удивленно подняла бровь и переглянулась с Конни. Тот только плечами пожал. Жан почти не ел. Он краем глаза следил за Марко, который сидел рядом с Армином и что-то оживленно обсуждал, жестикулируя ложкой. Смеялся. Но смех был слишком громким, слишком нарочитым, а улыбка не доходила до глаз. «Мне конец», — подумал Жан. Он поднялся из-за стола раньше всех, сославшись на усталость, и ушел в казарму. Лег на койку, уставился в потолок и принялся ждать. Он не знал, чего именно ждал. Что Марко придет? Что скажет что-то? Что они просто окажутся рядом в полумраке и это само собой рассосется? Вечер тянулся медленно, как смола. Кадеты возвращались в казарму, кто-то чистил снаряжение, кто-то играл в карты, Конни орал на всю комнату, рассказывая какую-то байку. Марко пришел одним из последних. Он не глядел в сторону Жана, быстро разделся и забрался под одеяло, повернувшись к стенке. Жан смотрел на его затылок, на торчащие в разные стороны волосы, на линию плеч, прикрытых одеялом, и чувствовал, как внутри все разрывается от желания подойти, тронуть за плечо, сказать… Что сказать? «Извини, я напутал»? Недостаточно. «Я испугался»? Правда, но слишком голо. «Ты мне нужен, Марко»? Страшно. Очень страшно. Потому что если он это скажет, отступать будет некуда. Шум постепенно стихал. Лампы гасли одна за другой. Кто-то уже посапывал, кто-то ворочался. В казарме установилась та особенная тишина, которая бывает только поздно ночью, когда все устали и нет сил даже на шепот. Жан лежал с открытыми глазами и слушал. Через некоторое время он услышал, как Марко сел на кровати. Зашуршала ткань — накинул куртку. Тихо — так тихо, как только возможно — звякнула пряжка обуви. Шаги по деревянному полу, едва слышные, к выходу. Дверь скрипнула. Жан выждал ровно десять секунд. Потом поднялся, натянул сапоги на босу ногу, накинул плащ и выскользнул вслед. Ночной воздух обжег щеки. Жан выскользнул из казармы, придерживая дверь, чтобы та не скрипнула, и замер на крыльце, вглядываясь в темноту. Луна спряталась за облаками, и двор утопал в густой, молочной мгле. Где-то у конюшен тускло мерцал одинокий фонарь — дежурный, наверное, забыл его погасить. Порыв ветра донес запах мокрой соломы и лошадиного пота. Жан прищурился и заметил фигуру у забора — высокую, чуть ссутуленную, которая двигалась к сеновалу крадущейся походкой, стараясь ступать бесшумно. «Идиот, — подумал Жан с тоской. — Ты же не конспиратор, Ботт. Тебя и за километр видно». Он пошел следом, не окликая. Ноги сами несли его по мокрой траве, мимо спящих строений, мимо сараев, к старой деревянной лестнице, ведущей на сеновал. Где-то в стойлах всхрапнула лошадь, кто-то сонно переступил копытами. Лесенка скрипнула под ногой — Жан выругался про себя, вцепился в перила и полез наверх. В щель приоткрытой двери пробивался слабый, маслянистый свет. Он толкнул створку и шагнул внутрь. Пахло здесь так, как пахнет только сено — сухой травой, пыльцой и немного мышами. В дальнем углу, на ворохе соломы, сидел Марко. Его лица было не разглядеть — он сидел в тени, привалившись спиной к стене, и смотрел куда-то в пустоту. Руки лежали на коленях, расслабленные и беспомощные. — Знал, что ты придешь, — тихо сказал Марко, не поворачивая головы. — Тогда зачем ушел? — Жан закрыл за собой дверь и остался стоять у входа, не решаясь подойти ближе. Тишина затянулась. Марко водил пальцем по соломинке, ломая ее, перебирая, снова ломая. Движения были нервными, лихорадочными. — Потому что ты не ответил, — наконец сказал он. — На мой вопрос. Кто я тебе. Голос его дрогнул — едва заметно, но Жан услышал. И от этого звука внутри что-то перевернулось, сжалось в болезненный узел. — Марко… — Я не требую ответа, — перебил Марко, и в его голосе вдруг прорезалась жесткость, которой Жан раньше никогда не слышал. — Я не собираюсь тебя заставлять. Если тебе неудобно, если ты передумал — просто скажи. Я… Он замолчал. Сглотнул. Его пальцы вцепились в колено с такой силой, что побелели костяшки. — Я пойму, — закончил он после долгой паузы. — Правда. «Актер из тебя никудышный», — хотел сказать Жан. Но не смог. Потому что голос предательски сел. Вместо этого он шагнул вперед. Один шаг. Второй. Сено зашуршало под ногами. Марко не отодвинулся, но весь подобрался, напрягся, как струна. — Ты идиот, Ботт, — выдохнул Жан, опускаясь на колени рядом с ним на сено. — Полный идиот. — Сам знаю, — глухо ответил Марко, глядя в сторону. — Дай договорить, — огрызнулся Жан, но сразу же сбавил тон — голос сорвался, стал тихим и хриплым. — Ты спросил, кто ты мне. Я… я не знаю правильного слова. Товарищ — это слишком мало. Друг — не то, потому что друзей у меня много, а ты… Он запнулся. Пальцы сами потянулись к руке Марко — сжали ее, ледяную и тонкую. — Ты не такой, — закончил Жан совсем шепотом. — Я не знаю, как это назвать. Но когда я тебя обидел, мне стало так хреново, что я готов был лезть на стену. Ты понял? Я чуть не разбил морду Эрену просто потому, что он улыбнулся не в ту сторону. Марко медленно повернул голову. В полумраке его глаза блестели — от слез или просто от света пробивающейся луны, Жан не понял. — Ты серьезно? — спросил Марко. — А я похож на шутника? — огрызнулся Жан, но беззлобно. Марко смотрел на него долго. Так долго, что Жан начал ерзать, чувствуя, как кровь приливает к ушам. — Ты красный, — заметил Марко с тенью улыбки. — Сам ты красный, — буркнул Жан и дернул его за руку, притягивая ближе. Марко не сопротивлялся. Он мягко, почти невесомо, коснулся плечом плеча Жана и выдохнул — долго, прерывисто, будто нес в груди тяжелый камень и наконец сбросил его. — Я думал, ты мо мной больше не заговоришь, — признался Марко. — После сегодняшнего. — Я тоже так думал, — честно ответил Жан. — А потом понял, что если не заговорю, то свихнусь. Они сидели рядом на сене, прижавшись плечами. Тепло Марко просачивалось сквозь ткань мундира — живое, настоящее. Где-то внизу возилась лошадь, стучала копытом по доскам. — Прости, — сказал Жан тихо, глядя перед собой. Слово далось ему тяжело — он вообще не умел извиняться. — За сегодня. За то, что накричал. Ты прав, я просто злился непонятно на что. А ты ни в чем не виноват. Марко молчал. Жан уже хотел добавить что-то еще, как вдруг почувствовал — Марко повернулся и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся его щеки. Ладонь была шершавой, пахла сеном и потом. — Я не на тебя злюсь, Жан, — сказал Марко. — Я боюсь. — Чего? — Всего, — Марко криво усмехнулся. — Что нас увидят. Что ты испугаешься и откажешься. Что это закончится, даже не начавшись. Что я… что я не успею. Последние слова он произнес тише остальных, почти беззвучно. Жан нахмурился. — Что значит «не успею»? Ты куда-то собрался? Марко отвел взгляд. Его пальцы скользнули вниз, сжали воротник собственного мундира — жест, который Жан знал: Марко так делал, когда собирался сказать что-то важное и трудное. — Ты знаешь, за стенами каждый день гибнут люди, — сказал Марко. — Не только солдаты. Мирные. Целыми семьями. А мы тут сидим, тренируемся, едим, спим, и кажется, что это будет длиться вечно. Но это не так. Он поднял голову и посмотрел на Жана в упор — карие глаза казались черными в полутьме. — Я боюсь не смерти, Жан. Я боюсь, что умру и не сделаю ничего важного. Что меня никто не вспомнит. Что я был просто… еще одним солдатом, который старался, но не успел. — Ты несешь чушь, — хрипло сказал Жан. — Тебя все помнят. Ты же у нас любимчик, записная книжка ходячая. — Я серьезно, — Марко не улыбнулся. — Я хочу изменить этот мир. Хоть немного. Чтобы у детей не отнимали родителей, а родители не хоронили детей. Понимаешь? Жан молчал. Он смотрел на Марко и впервые видел его таким — не просто добрым и правильным, а одержимым. С безумным, почти болезненным огнем в глазах. — Ты как Йегер, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Марко дернулся, будто от пощечины. — Нет, — резко сказал он. — Не как Йегер. Он хочет уничтожить всех врагов. А я хочу, чтобы врагов больше не было. Это разные вещи. Жан хотел сказать, что это одно и то же, но осекся. Потому что понял — нет. Не одно. Эрен убивает из ненависти. Марко хотел бы убивать, чтобы никто больше не должен был убивать. Разница была тонкой, но Жан ее уловил. — Ты странный, Ботт, — повторил он свою старую фразу, но в голосе теперь не было насмешки. — Знаю, — Марко слабо улыбнулся. Они снова замолчали. Сено шуршало под ними, когда Жан, неловко перебирая ногами, усаживался поудобнее. — Ты спросил, кто ты мне, — вдруг сказал Жан. — Я не ответил тогда. Сейчас отвечу. Марко замер. Даже дышать, кажется, перестал. — Ты — тот, ради кого я готов остаться в этом аду, — сказал Жан, глядя в стену, потому что смотреть в глаза было слишком страшно. — Я все эти годы мечтал о Военной полиции. О безопасной жизни. А теперь… теперь я думаю: а что, если ты пойдешь в Разведкорпус? Я смогу просто жить спокойно, зная, что ты там? И знаешь что? Нет. Не смогу. — Жан… — выдохнул Марко. — Дай закончить, — перебил Жан, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Тот поцелуй на складе был моим вторым. Первый был с парнем из соседнего города, мне было лет тринадцать. Я тогда подумал: «Ну, окей, бывает. Не заморачивайся». И не заморачивался. Думал, это просто любопытство, гормоны, возраст. А потом ты… Он замолчал, подбирая слова. — Потом ты начал поправлять мне технику, и я злился, потому что ты был прав. Потом ты улыбнулся, и у меня в груди что-то перевернулось. Микаса… Микаса была картинкой. Красивая, сильная, недоступная. Та, которую я должен был завоевать, чтобы доказать всем, что я крутой. А ты… ты просто был. Рядом. И я понял, что не хочу тебя завоевывать. Я хочу, чтобы ты был рядом всегда. Неважно как. Просто живой. Просто мой. Слова вываливались комком, нестройно, сбивчиво. Жан ненавидел себя за эту слабость, за то, что голос дрожал, за то, что где-то в угол глаз защипало. Марко не ответил. Вместо этого Жан почувствовал, как его плеча касается чья-то голова — тяжело, доверчиво. Марко прижался лбом к его плечу и замер. — Я тоже, — донеслось глухо, сквозь ткань мундира. — Я тоже хочу, чтобы ты был рядом. Ты — первый, кто меня бесит так, что хочется тебя стукнуть. И первый, ради кого я готов на любую глупость. Жан усмехнулся. Поднял руку и коснулся затылка Марко — короткие волосы кололись, а кожа под ними была горячей. — Мы оба ненормальные, — повторил он свою старую фразу. — Угу, — согласился Марко, не поднимая головы. Они сидели так долго. Время потеряло счет. Луна выглянула из-за облаков, и косой свет прорезал темноту сеновала, заиграв на соломинках золотыми искрами. Где-то далеко крикнула ночная птица. — Нам пора, — наконец сказал Марко, хотя его голос звучал так, будто он меньше всего на свете хотел уходить. — Знаю, — ответил Жан и вдруг, не думая, повернул голову и поцеловал Марко в висок — быстро, едва коснувшись губами. Марко вздрогнул, но не отстранился. А когда поднял лицо, в полумраке его глаза блестели — влажные, но уже не от слез. — Пойдем, — сказал он, поднимаясь и протягивая Жану руку. Жан взял ее — просто чтоб встать. Но руку не отпустил. Так они и шли — молча, через двор, крадучись, их пальцы были сцеплены, и никто не видел в ночной темноте, как лошадиная морда Жана Кирштейна улыбается. Перед дверью казармы Марко шепнул: — Завтра на тренировке я все равно буду тебя поправлять. — Знаю, — вздохнул Жан. — Не злись. — Постараюсь. Марко улыбнулся — светло, по-настоящему, и скользнул внутрь. Жан подождал минуту, приходя в себя, и пошел следом. «Ты влип, Кирштейн, — сказал он себе, пробираясь к своей койке в темноте. — Влип по-крупному». И это было страшно. И это было прекрасно.