Часть 4

Они стояли так, застывшие в немом утешении, пока тяжелое дыхание Марко не выровнялось, а дрожь в его плечах не утихла. Жан не отпускал его, его рука все так же лежала на его затылке, твердая и настоящая, как якорь. Марко медленно оторвал лоб от его плеча. Его глаза были красными, но сухими, а в их глубине больше не было паники, лишь тихое, вопросительное смятение. Он смотрел на Жана, на его знакомые, резкие черты, которые сейчас казались такими мягкими, и на его губы. Жан видел этот взгляд. Он видел, как взгляд Марко скользнул вниз, к его рту, и задержался там. И на этот раз не было места для страха или бегства. Была только тихая, натянутая струна понимания между ними, готовая лопнуть. — Жан... — прошептал Марко, и в этом одном слове был и вопрос, и разрешение, и мольба. Жан не заставил себя ждать. Он наклонился, на этот раз без ярости и отчаяния, а с медленной, выверенной уверенностью. Их губы встретились снова — не удар, а прикосновение. Изначально робкое, вопрошающее. Но затем что-то щелкнуло. Марко ответил, его губы стали мягче, увереннее. Он не отпрянул, а, наоборот, прижался ближе, его руки поднялись и сжали складки мундира на спине Жана, притягивая его. Этот поцелуй был совсем другим. Не кражей, а даром. Не вспышкой, а тлеющим углем, разгорающимся в полное пламя. Он был медленным, глубоким, полным открытий. Жан чувствовал вкус соли — от его слез или пота? — и что-то еще, что было уникально марковским: простой, чистый вкус, который сводил его с ума. Он провел языком по линии губ Марко, и тот вздрогнул от неожиданности, но не отстранился, а, наоборот, приоткрыл рот в немом приглашении. Это было неискусно, немного неуклюже, но настолько честно, что у Жана потемнело в глазах. Они целовались, пока у них не кончился воздух, прижимаясь друг к другу в пыльном полумраке уборной, запертые от всего мира. Не было будущего за стенами, нет титанов, нет Военной полиции или Разведкорпуса. Были только они — их учащенно бьющиеся сердца, их спутанное дыхание и губы, которые, наконец, нашли друг друга без тени сомнения. Когда они наконец разомкнулись, чтобы перевести дух, они остались стоять лоб в лоб. Их дыхание смешалось, горячее и влажное. — Вот так... уже лучше, — хрипло выдохнул Жан, его карие глаза блестели в полумраке. Марко не ответил словами. Он просто снова улыбнулся — смущенно, но уже без тени стыда. И эта улыбка, сияющая сквозь остатки пережитого унижения, была для Жана дороже любых слов. На этот раз никто из них не убежал. Они стояли вместе, и этого было достаточно. Больше чем достаточно. ...Жан проснулся за мгновение до побудки. Это было новое, непривычное чувство — открыть глаза в сером предрассветном полумраке казармы и вместо привычной тяжести в теле ощутить странную, зудящую легкость. Словно он выпил слишком много воды перед сном или накануне случилось что-то важное. А потом вчерашний вечер обрушился на него всей своей массой. Уборная. Марко, прижатый к стене. Дрожащие плечи. А потом — губы. Медленные, теплые, совсем не похожие на тот первый, бешеный поцелуй на складе. Жан зажмурился и замер под одеялом, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди разливалось то самое дурацкое тепло, от которого хотелось одновременно смеяться и провалиться сквозь землю. — Твою ж... — беззвучно выдохнул он в подушку. Побудка грянула неожиданно, как удар грома. Дребезжащий звук горна разнесся по казарме, и привычный хаос утра закрутился с новой силой. Холодный воздух ворвался под одеяла, Конни где-то споткнулся о чью-то обувь и выругался, Саша уже требовала добавки в столовой, даже не дойдя до нее. Жан сел на кровати и первым делом, вопреки всякой логике и здравому смыслу, посмотрел направо. Через три койки от него Марко тоже поднимался — лохматый, заспанный, с красными от недосыпа глазами. Он натягивал рубашку, и Жан поймал себя на том, что пялится на полоску голой кожи между тканью и штанами. Марко словно почувствовал его взгляд. Он поднял голову, и их глаза встретились. Это длилось не дольше секунды. Короткий, острый, как лезвие УПМ, миг. Жан увидел, как лицо Марко медленно заливается краской — сначала шея, потом щеки, потом уши. Веснушки на смуглой коже стали еще заметнее. Сам Жан, кажется, перестал дышать. Он смотрел на Марко и не мог отвести взгляд, хотя каждая клетка его мозга вопила: «Отвернись, идиот! Ты спалишься!» — Кирштейн, ты чего застыл? — рявкнул кто-то сзади. — Одевайся давай, Шадис с утра пораньше хочет устроить кросс! Жан дернулся, как ужаленный, и уставился в пол. Щеки горели огнем. Он натянул штаны быстрее, чем когда-либо в жизни, и бросился заправлять койку, старательно делая вид, что кроме этого занятия в мире не существует ничего.

***

Столовая гудела, как растревоженный улей. Грохот мисок, лязг ложек, перекрикивания и вечные споры за добавку. Жан сидел с краю длинного деревянного стола и с остервенением ковырял кашу, даже не чувствуя ее вкуса. Он запретил себе смотреть. Правда. Твердое, железобетонное решение: он не будет на него смотреть. Будут тренировки, будут приказы, будет долбаный кросс, который придумал Шадис, и Жан Кирштейн, черт возьми, справится с этим как взрослый, ответственный солдат. Он сдержался ровно на три минуты. Краем глаза Жан заметил движение у раздачи. Марко проходил мимо столов с подносом, выбирая, куда сесть. Он выглядел... обычно. Таким же, как всегда: чуть сутулая спина, сосредоточенное выражение лица, привычка поправлять волосы. Жан проследил, как Марко остановился у стола, где сидели Конни и Саша. Тот самый стол. Их общий стол. Стол, за которым Жан тоже сидел последние полгода. — Жан, ты кашу ешь или в ней дырку взглядом прожигаешь? — поинтересовался Конни, плюхаясь рядом. — Отвали, — буркнул Жан, но ложка в его руке наконец-то зачерпнула порцию. Марко сел напротив, через два человека. Он не смотрел на Жана. Он увлеченно обсуждал с Сашей вчерашнюю тренировку и жестикулировал ложкой. Жан снова уставился в кашу. — Эй, Кирштейн, — раздался голос, от которого у Жана всегда дергался глаз. Эрен плюхнулся на скамью напротив, пододвигая к себе миску. — Ты чего такой кислый? Ночью не выспался? — А тебе какое дело, Йегер? — огрызнулся Жан, и это было настолько привычно, что даже помогло немного прийти в себя. — Следи за своей тарелкой. — Да я просто спросил, — Эрен пожал плечами с нарочитой беззаботностью, которая всегда бесила Жана до скрежета зубов. — Думал, может, ты болеешь. А то вид у тебя... странный. — Сам ты странный! — рявкнул Жан громче, чем следовало. Несколько человек за соседними столами обернулись. Жан сжал ложку так, что она жалобно хрустнула. — Эй, эй, тихо вы, — примирительно поднял руки Конни. — Жан, правда, чего ты завелся? Йегер же просто так спросил. — Пусть спрашивает у своей Микасы, — буркнул Жан, но уже тише. Он снова запретил себе смотреть, но взгляд предательски скользнул влево. Марко как раз повернулся к кому-то, и их глаза встретились. Это было как разряд молнии. Жан физически почувствовал, как кровь приливает к лицу. Краска залила щеки, уши, шею — он был уверен, что сейчас напоминает перезрелый помидор. Марко тоже вспыхнул — ярко, отчаянно, беспомощно. Веснушки на его носу стали почти незаметны на покрасневшей коже. Они оба синхронно уставились в свои тарелки. — Марко, — раздался удивленный голос Конни. — Ты чего такой красный? Жан замер. Ложка застыла на полпути ко рту. — Что? — голос Марко дрогнул, но он быстро прокашлялся. — Нет, все нормально. — Да ты пунцовый весь, — не унимался Конни. Он даже привстал, чтобы лучше рассмотреть лицо друга. — У тебя температура? Может, заболел? Сейчас же осень, погода дурацкая, легко простудиться. — Нет-нет, — Марко замахал руками, и этот жест был таким паническим, что Жану захотелось провалиться под пол. — Я в порядке. Правда. Это просто... каша горячая. Очень горячая. Обжегся. Он дунул на ложку, демонстративно засовывая ее в рот. — А, — Конни, кажется, удовлетворился объяснением. — Ну, смотри. Если заболеешь, я твою порцию доедать не буду, даже не надейся. Саша, услышав слово «порция», встрепенулась и уставилась на Марко с неподдельным интересом: — А что, если Марко заболеет, его добавка достанется нам? — Саша! — возмутился Марко, но в его голосе явно слышалось облегчение от того, что тема разговора сменилась. Жан выдохнул. Незаметно, крадучись, чтобы никто не увидел. Он рискнул снова бросить взгляд на Марко. Тот как раз нахмурился, делая вид, что очень занят своей тарелкой, но кончики его ушей все еще горели алым. «Боже, — подумал Жан с внезапной, острой нежностью, от которой защемило в груди. — Он такой... черт. Такой...» Мысль не закончилась. Он не знал, какими словами это описать. Марко был просто Марко — нелепый, веснушчатый, с дурацкой привычкой все записывать в тетрадки и поправлять других. Но сейчас, когда он сидел с пунцовыми ушами и делал вид, что увлечен завтраком, Жан вдруг понял, что готов смотреть на это вечно. — Кирштейн! — рявкнул Конни, щелкая пальцами перед его лицом. — Ты где летаешь? Я тебя в третий раз спрашиваю: пойдешь после завтрака чистить снаряжение? — Чего? — Жан моргнул, возвращаясь в реальность. — А. Да. Пойду. — Странный ты сегодня, — резюмировал Конни, но спорить не стал. Завтрак тянулся бесконечно долго. Жан механически жевал кашу, краем глаза следя за Марко. Тот больше не поднимал взгляда, сосредоточенно орудуя ложкой и изредка отвечая на вопросы соседей. Но Жан видел, как напряжены его плечи, как он то и дело поправляет волосы — нервный жест, который Жан выучил уже давно. «Мы как два идиота, — подумал Жан с неожиданной злостью на себя. — Сидим и краснеем, как школьники. Мы солдаты, черт возьми. Мы титанов должны убивать, а не... это». Но злость быстро ушла, оставив после себя только тихую, теплую тяжесть где-то под ребрами. Когда прозвучал сигнал к окончанию трапезы, Жан поднялся одним из первых. Ему нужно было на воздух. Нужно было двигаться, делать что-то, чтобы перестать думать о том, как Марко краснеет и отводит глаза. Он почти дошел до выхода, когда сзади раздался голос: — Жан, подожди. Сердце подпрыгнуло и застряло где-то в горле. Он обернулся. Марко стоял в двух шагах, теребя край мундира. Его лицо все еще сохраняло легкий румянец, но глаза смотрели прямо и открыто. — Я... — начал Марко и запнулся. Вокруг сновали кадеты, кто-то толкнул Жана плечом, извинился и побежал дальше. Столовая гудела, жила своей обычной жизнью. А они стояли посреди этого хаоса, и для Жана не существовало ничего, кроме Марко. — Что? — спросил Жан, и голос прозвучал хрипло. Марко улыбнулся — той самой тихой, немного смущенной улыбкой, от которой у Жана всегда подкашивались колени. — Ничего. Просто... доброе утро. Жан моргнул. А потом, сам не ожидая от себя, улыбнулся в ответ. Криво, скупо, по-кирштейновски. — Угу. Доброе. Они постояли еще секунду, глядя друг на друга, а потом разошлись в разные стороны — Марко к Конни и Саше, Жан к выходу на плац. И только выйдя на холодный осенний воздух, Жан позволил себе глубоко вдохнуть. Ветер трепал волосы, гонял по земле оранжевые листья, а в груди у Жана что-то пело. «Доброе утро», — мысленно повторил он. — «Доброе, черт возьми, утро». Он знал, что сегодня будет кросс. Что Шадис будет орать, что Йегер будет бесить, что снаряжение нужно драить до блеска. Но сейчас, стоя посреди плаца и глядя на серое небо, Жан Кирштейн впервые за долгое время чувствовал, что готов ко всему. Потому что где-то там, в столовой, остался Марко. Потому что они будут видеть друг друга сегодня. И завтра. И послезавтра. И от этой мысли хотелось не убегать, а бежать вперед.