501 год. Хуор

‘Turgon, Turgon, remember the Fen of Serech! O Turgon, will you not hear in your hidden halls?’ В срок призовет тебя время; вот разве что прежде… прежде — Даст оправдаться — и только потом умертвит. М. Щербаков «Шарманщик» 1. Хурин не знал, что разбудило его до рассвета — сырая предутренняя прохлада, туман от реки, какой был и тогда, много лет назад, когда, вздрагивающие от каждого шороха, они с братом скрывались среди деревьев в Димбаре. Может, именно шорохи — вроде тех, которыми тогда полнился лес, — разбудили его теперь? Хурин не знал, но сна не было, а потому он поднялся и, двигаясь неслышно, покинул своих спутников. Пусть они спят, он скоро вернётся, решил Хурин. Река здесь, на броде, была мелкой, быстрой и такой холодной, что в одно мгновение ступни Хурина промёрзли до костей. И когда он вышел на том берегу, то долго стоял, опираясь на посох, и ждал, пока снова сможет уверенно ступать на них. Сквозь клочья тумана проступал лес, откуда когда-то Хурин был спасён. И до рассвета ещё далеко, решил Хурин. Он скоро вернётся. Но сначала тропа вела и вела за собой, а потом едва уловимый след среди камней, неуловимое понимание, что здесь ходят, влекло его за собой, толкало дальше. И, пока мир вокруг становился всё неприветливей, пока пики Эккориата приближались, на память Хурину всё чаще приходила та давняя клятва, взятая с него и брата хмурым и высокомерным родичем короля. Никому не должен был открывать Хурин, куда он идёт, но что-то словно толкало и толкало его вперёд. Димбар, спутники, туманная река — всё осталось позади, а впереди были серые пики гор и воспоминания, такие давние, такие светлые, что Хурин едва верил в них, и только презрительный взгляд главы Дома Крота, только недоверие в тёмных глазах и требование клятвы помнились ясно. Хурин не знал, как долго шёл, — может, день, может, день и ночь, может, больше: ноги его болели от усталости, но он так привык к боли, что не замечал её. В конце концов ему пришлось остановиться — дальше не было ни тропы, ни прохода, только огромный завал под отвесной каменной стеной. Огромные глыбы, сваленные под стеной, выглядели так, словно их там навалили намеренно, но что это могло значить? Не то ли, что Тургон закрылся от всех и не стоит одинокому старику — теперь одинокому, а тогда рядом был Хуор — ждать от него помощи? Или, может, это значило, что королевства Тургона вовсе не было по ту сторону стены, потому что — пока Хурин шёл сюда и уже не знал и не видел, что творится в мире, — рок настиг и его? Или… Хурин смотрел на каменные глыбы перед ним и не видел, как позади, в красном от закатного солнца тумане опускается на землю огромный орёл. 2. Ослепительно сиял Гондолин в изумрудной оправе долины Тумладен. И мало переменился он с тех пор, как Хурин увидал его в последний — как тогда казалось — раз. Хурин шёл по улицам, по ступеням, которые вели к Королевской площади, прикрывая глаза, будто от яркого света, хотя солнце уже зашло за горы и над городом сгущались сумерки. Но Гондолин сиял огнями, чьи блики рассыпались в струях десятков фонтанов, и даже светлое пока небо казалось тут и ярче, и выше, и чище, чем то, которое простиралось над прочими землями. Хурин прикрывал глаза и щурился, потому что давно не видел столько красоты и блеска, и отчего-то они были в тягость ему. Орёл выпустил его на стене, где его тут же встретили Дуилин и его лучники. — Приветствуем тебя, Хурин Талион, — сказал Дуилин, чьё открытое лицо не изменилось совсем с тех пор, как Хурин видел его на Битве. — Государь прислал нас, чтобы мы проводили тебя к нему. И для него великая честь, что ты вновь появился здесь. Хурин тяжело взглянул на Дуилина, но всё же сказал: — Приветствую тебя, Дуилин. Ты мало изменился. И я благодарен государю Тургону, что он вновь принял меня здесь. С этими словами Хурин пошёл к лестнице, что вела на улицы, а оттуда — к Королевской площади. Дорогу он помнил хорошо. А Дуилину и прочим оставалось лишь следовать за ним. «Как когда-то орки следовали за мной». По пути к Королевской площади к ним присоединялись всё новые и новые ондотлим. Чьи-то лица были Хурину смутно знакомы, кого-то он не знал или не помнил, но все до одного помнили, кто он такой, будто не изменился он с тех пор, будто не стал стар, бессилен и уродлив. Будто не остался он один, без брата, с которым целый год вместе они могли гулять по этим улицам. Среди тех, кто шёл с ним, Хурин заметил мрачного Рога и нескольких из его людей — и отпечаток мрака, навеки застывший в их взорах, теперь был понятен Хурину. Были и те, кто носил эмблему Дуилина, а ещё — имена легко приходили, словно не целую жизнь назад покинули они с братом этот город. Вон тот — в плаще, расшитом золотыми цветами, — зовёт своим лордом Глорфинделя, те двое — одетые в чёрное — наверняка из рудознатцев Маэглина, та дева с фибулой в форме арфы — из дома Арфы, чей лорд всегда смешил Хуора, а Хурину казался бестолковым. Только те трое с украшениями в форме лебединых крыльев были загадкой для Хурина. Поднимаясь к королевской площади, Хурин бросал взгляды на них, пытаясь вспомнить, как зовут их лорда, но память отказывалась служить. Ласточки перекрикивались в потемневшем небе, а вокруг загоралось всё больше огней, когда Хурин ступил на Королевскую площадь. И вновь подумал он, что помнит её, словно видел только вчера. — Приветствую тебя, Хурин, сын Галдора, — раздался голос — такой же знакомый, как и прочее здесь. — Приветствую тебя, Тургон, ставший на год отцом мне и моему брату, — отозвался Хурин, но голос его прозвучал словно треснувший колокол, не было в нём и половины той радости, что вспыхнула при встрече с Тургоном посреди битвы, окончившейся бессчётными слезами. — Благодарю, что принял меня здесь вновь. «Ты должен был это сделать, если ты хоть немного знаешь, что такое благодарность, король», — скользнуло в мыслях у Хурина. Тургон — в белом одеянии, украшенном серой и бледно-голубой вышивкой, с чёрными волосами, струящимися почти до плит площади, высокий, торжественный — приблизился к Хурину, и во взгляде его Хурин увидел только радость от встречи, но что-то шепнуло: «Он колебался, пустить ли тебя. На мгновение, но забыл он о Топях Серех». Следом за Тургоном шли и другие, чьи лица мешались в ярком золотом свете фонарей, в бликах от фонтанов, в бледном сиянии городских стен. — Ты можешь оставаться столько, сколько пожелаешь, — просто сказал Тургон и обнял Хурина, как сына, который вернулся после многих лет странствий. Гладкий шёлк одеяния Тургона коснулся лица, и под пальцами, которые давно не касались ничего приятного, — Хурин ощутил ту же струящуюся мягкость. Отстранившись, Хурин хотел поклониться и снова поблагодарить Тургона, но тот не позволил. Положив руку Хурину на плечо, он подтолкнул его к своим спутникам. Хурин в первый раз взглянул на тех, кто сопровождал короля: Идриль — её золотые волосы теперь распущены и падают почти до пола, как у её отца, Маэглин — смотрит хмуро, но пряча презрение, прекрасный Глорфиндель, тёзка отца — Галдор… а справа от Галдора — тоже с загадочной эмблемой крыла, высокий, светловолосый, с ясным взглядом, такой, каким был… каким мог бы быть… — Хуор, Хуор, — прошептал Хурин, не веря глазам своим. Птичьи крики вдруг смолкли, золотой и белый свет, заливающий город, смешался, всё — кроме этого лица — утонуло во мраке. И Хурин упал на руки королю. 3. — Ты говорила мне однажды, что я похож на отца, твой отец говорил то же, а теперь я услышал это и от брата отца. — Так жаль, что ты не знал Хуора. Но теперь ты сможешь узнать Хурина. И это чудо, в которое мне трудно поверить, но вот оно, происходит прямо сейчас. Они сидели у постели, куда уложили Хурина. Тот ненадолго пришёл в сознание, пытался встать и одеться, но Идриль уговорила его остаться в постели и выпить успокаивающего отвара, после которого Хурин скоро заснул. Идриль осталась у его постели, а вскоре к ней присоединился и Туор, который не сразу решился войти в комнату, где положили его дядю — слишком потрясён он был тем, что сказал Хурин перед тем, как потерять сознание. — А на него я похож? — спросил Туор, вглядываясь в лицо дяди. Идриль посмотрела на Хурина. Она помнила его другим. На полголовы ниже брата и, пожалуй, на голову ниже Туора, не такой красивый, как Хуор, но всё же притягивающий взгляды, не слишком улыбчивый, но скорый на смех, не быстрый в деле или учении, но настойчивый во всём, и тогда — гордый, и тогда — с тайной серьёзностью, которая пряталась за смехом. Но всё-таки — пусть что-то и осталось прежним — сейчас, укрытый расшитым цветами покрывалом, перед ней лежал будто бы совсем другой человек: он словно стал ещё ниже ростом, согнувшись под грузом лет и всего пережитого, волосы его стали серыми и утратили блеск, кожа покрылась морщинами и пятнами, глаза, которые прежде ярко горели, потускнели. Он более не был статен, но Идриль по-прежнему чувствовала в нём силу. «Мне даже не нужен Элессар, чтобы знать, что не окончательно сломили Хурина испытания», — подумала она, коснувшись камня на груди. И хотя, вероятно, Хурин больше не мог считаться красавцем, она никогда не назвала бы его уродливым. В его… старости — думала она, глядя на исчерченную морщинами и вспухшими венами руку, покойно лежавшую поверх одеяла, — нет уродства, брат твоего отца по-прежнему прекрасен, Туор, и ты — она глянула украдкой на Туора, но их взгляды встретились — ты тоже будешь прекрасен всегда. — Ты больше похож на отца, — ответила она, улыбнувшись в ответ на взгляд Туора. — Но чем-то и на Хурина, хотя я не могу сказать чем. Может, отец ответит на твой вопрос. Туор невольно опустил глаза. Когда Идриль смотрела на него так прямо и улыбалась так тепло, он словно не мог выносить этого дольше нескольких мгновений. Но быстро он снова поднял взгляд и улыбнулся ей: — Я хотел слышать твой ответ. «И видеть твой ответ, потому что взгляды часто честнее слов, и твой взгляд говорит, что мне не нужно сомневаться». 4. Силы и ясность сознания медленно возвращались к нему. Хурин смутно помнил, что дочь Тургона часто сидела у его постели, а с ней — сын Хуора и Риан, которого звали Туор и который во всём был похож на отца, кроме, может, большей мягкости во взгляде и большей мелодичности в голосе, доставшихся ему от матери. Хурин едва помнил Риан, но в эти дни, пока он лежал в постели, набираясь сил, он искал в памяти всё, что только получалось найти о ней. Хурину нелегко было говорить, но легко вспоминать: с самой первой их встречи Риан робела перед Хуором. «Ты на две головы выше, конечно, она тебя боится!» — смеялся Хурин. Но Хуор всегда слушал её песни, а те, что придумала сама Риан, часто пел, гулял с ней по лесу и собирал ягоды, даже научился плести венки из цветов и трав — к великому изумлению Морвен. Та всякий раз возмущалась, что у неё самой венки выходят облезлыми, а Хуор — вы только посмотрите — такую красоту делает. Он вспоминал их свадьбу, их счастье. Рядом с Хуором Риан улыбалась и забывала о страхе, о своей печали, обо всём, что утратила, когда была ещё совсем маленькой. Он вспоминал, как Риан помогала, когда заболела Урвен, как пела ей и утешала её, вспоминал, как прощались Хуор и Риан. Ему было нелегко говорить Туору о его матери, но он вспоминал и вспоминал — чтобы и сын Хуора узнал, как знал Риан Хурин. Юной, полной надежд и такой живой. Если Тургон и Идриль могли рассказать Туору об отце, то здесь только он, Хурин, мог рассказать ему о его тихой и нежной матери, чей чудесный голос умолк так давно, что казалось — и не звучал он вовсе. Глядя на Туора и Идриль, Хурин думал о своих детях — и о другом короле, который изгнал Турина и не дал безопасности Ниэнор. А Тургон как будто привязался к Туору, но надолго ли?.. Легко было понять, что его племянник влюблён в дочку Тургона, а она — в него. Правда, друг с другом они, похоже, ещё не объяснились — и Тургон ни о чём не знал. Согласился бы он? Ждёт Идриль более счастливая судьба, чем ту, другую, королевскую дочку, тоже золотоволосую, тоже полюбившую смертного? Была ещё одна мысль, которая мучила его, не давала покоя. И однажды, когда Идриль рядом не было, Хурин открыл глаза и, внимательно глядя на Туора, спросил: — Как ты оказался здесь? Светлые глаза Туора потемнели на мгновение. — Я ждал, когда ты спросишь. А ты не хотел, чтобы Идриль была рядом? Но она знает, почему я здесь. И что меня привело… кто меня привёл. — Тогда расскажи мне. Хурина давно мучил этот вопрос — с того мгновения, как он очнулся в этой комнате. Но до сих пор он был слишком слаб, и потом — да, он не хотел говорить, когда рядом была Идриль. Одно дело — рассказывать о Риан, другое — пытаться понять, как вышло, что сын Хуора оказался в этом городе, куда не пускали никого, а если пускали, то затворяли ворота или брали клятву молчания. Хурин слушал племянника не перебивая, хотя, когда Туор говорил о своей жизни в Дор-ломине, ему хотелось закрыть уши и отвернуться. Он видел всё это, он знал, что творилось в его землях, но слушать тихий рассказ Туора было больней, чем самому смотреть на разрушенный дом, чем видеть, как Турин бежит из Дор-ломина, а за спиной его — пламя. Когда Туор замолчал, солнце за окном уже садилось и комнату заливал розоватый свет. — Ты хочешь сказать, Улмо привёл тебя сюда, чтобы ты предупредил, что скоро рок падёт и на этот город? Что и он скоро будет разрушен? — медленно переспросил Хурин. — Да, я передал его слова государю Тургону, — своим мягким голосом согласился Туор. — Но он, как я вижу, не торопится уходить отсюда? Туор долго молчал, прежде чем ответить: — Государь считает, что тайна города защищает его, а там, за стенами, за горами нас ждёт только погибель. — И ты согласен с ним? Хотя как ты можешь быть не согласен! Все эти ондотлим со знаком крыла — это же твои друзья и соратники. Король любит тебя. И его дочь… Хурин осёкся. На одно жуткое мгновение он увидел: его собственная жизнь и жизнь его брата ничего не стоили. Их спасли когда-то, чтобы потом родился Туор — родился, чтобы принести предупреждение от Улмо. И даже этому предупреждению не внял Тургон. С усилием Хурин взглянул на сына Хуора — взглянул в его светлые глаза, в которых теперь отразилась тревога. И тень отступила, страшное мгновение прошло.