501. Эледвен

1. Хурина навещали не только Туор и Идриль. Приходил к его постели и Тургон, обычно вечерами, когда птицы пели особенно громко, а в высокие окна лился золотой свет фонарей. Король сидел у постели Хурина, размышляя о чём-то, но невозможно было догадаться, о чём. Хурин, хотя часто не спал и видел короля, не спрашивал и не торопился вообще начинать с ним разговор. Он был благодарен за то, что вновь попал в Гондолин, но не мог простить, что Тургон колебался. Хотя откуда он знал об этих колебаниях? Из взгляда Тургона, которым он встретил сына Галдора на королевской площади, из того, что Тургона не было там, на стене, куда принёс Хурина орёл… Знал — и всё. Как-то перед самым рассветом, когда за окном запели птицы, Хурин открыл глаза — и увидел короля. И спросил: — Скажи, Тургон, ты медлил, когда узнал, что я вернулся? Сразу, не колеблясь, Тургон кивнул. — Я не мог не медлить, и ты знаешь это, Хурин. Слишком многое зависит от меня в этом городе. А ты… — и тут Тургон запнулся. В предутренних сумерках Хурин плохо видел его лицо, но, даже сияй солнце, он не стал бы сейчас смотреть в глаза королю, так противно ему сделалось само общество Тургона. — А я — что? — Торондор рассказал мне, как вышел ты на свободу. Ты шёл свободный, без цепей, а за тобой — целое воинство: орки, волки, прочие твари врага. Кто угодно засомневается, если услышит такое. От этих слов сделалось ещё противней, словно не в чистой постели сейчас лежал Хурин, а на дне грязной ямы, затянутой вонючей слизью. Тургон — тот самый Тургон, город которого однажды воины Хурина спасли ценой своих жизней, а сам Хурин — ценой большей даже, чем жизнь, — Тургон сомневался, и жалкий обман Врага показался ему правдивей того, что сам он знал о Хурине. — Мне не жаль было своей жизни для тебя. И весь цвет моего народа погиб, чтобы твой народ жил, — едва слышно проговорил Хурин. — И ты сомневался? В ком? Во мне? Значит, в силу Врага ты верил больше? Теперь Тургон ответил не сразу, но Хурин не смотрел на него и не мог знать или догадываться, о чём думает король. Наконец Тургон сказал: — Да, Хурин, я сомневался, потому что видел силу Врага и видел, что он может сделать. А ещё — ты знаешь о пророчестве, что гибелью моего народа будет предательство. И в Битве Бессчётных слёз было так — предательство погубило нас, и Финрод, друг мой, погиб, потому что его народ и его родичи отвернулись от него. И твой собственный сын… — Молчи о нём, Тургон. — Так что, Хурин, да, я сомневался, но ты видишь, что я одолел свои сомнения. И я приходил почти каждый день сюда, чтобы однажды ты спросил меня о моих сомнениях, а я ответил тебе. — Что ж, король, — пробормотал Хурин, — тебе знакома благодарность. — Не только она, — отозвался Тургон и вышел из комнаты. В это мгновение солнце выбралось из-за гор, и лучи его хлынули в высокое окно, золотя бороду Хурина и его длинные волосы. Тогда, в Эккориате, лучи были алыми, и волосы будто окрасились кровью. Сейчас же — всего лишь золотыми, но Хурин смотрел на сияющие блики почти с ненавистью, и причины этой ненависти были непонятны ему. 2. — Король и брат моей матери желает видеть тебя, Хурин. Иди, как будешь готов к встрече, в Башню короля. Племянник Тургона мало изменился — всё тот же высокомерный взгляд тёмных глаз, всё то же неулыбчивое лицо, всё те же небрежно перехваченные ремешком чёрные волосы и тёмная одежда, так странно выделяющаяся среди нарядных ондотлим, кроме разве что народа Рога. — Я приду, Маэглин. Хурин уже несколько дней как встал с постели, но почти не выходил из покоев, которые отвёл ему король. Когда они с Хуором жили в Гондолине, то жили вместе с королём и его семьёй, но теперь Тургон посчитал нужным поселить Хурина в небольшом доме в квартале, где жили в основном люди, носившие эмблему Крыла, что Хурину смутно не понравилось, хотя отчего бы? Разве не в радость ему должно было жить с племянником? «Нет, не в радость», — признавался себе Хурин. Но не смел задуматься почему. Вестник от Тургона явился задолго до полудня, но Хурин не спешил собираться. Несколько дней назад, когда ненадолго сил вдруг стало больше, Хурин сбрил бороду, но отросшие за годы плена волосы оставил и только заплёл их в длинную косу. Прежде он стриг волосы коротко, но теперь хотел, чтобы осталось это напоминание о плене, о том, как долгие годы он не принадлежал себе. Он всё не решался переодеться — сменить простую длинную рубаху, в которой он провёл дни, пока приходил в себя, на шёлковую тунику и штаны из мягкой замши, которые велел сшить для него Тургон. Слишком гладкой была ткань, слишком красивой вышивка — не поленился же кто-то украсить тунику синими цветами. Незабудки? Васильки? Хурин вдруг вспомнил, что Идриль любила васильки, так что, наверное, это были они. И от мысли, что дочка Тургона сама вышила ему одежду, стало только тяжелей на душе. Когда солнце достигло зенита, Хурин понял, что больше он не может заставлять Тургона ждать. Кое-как одевшись и пригладив волосы, он вышел из дома. 3. Он прошёл по улицам, бездумно скользя взглядом по прохожим, едва отвечая на приветствия и улыбки, — всё они казались фальшивыми, он-то знал, как выглядит. Отражение собственного лица наводило на него тоску, смешанную с омерзением. Никто в ясном уме не мог бы улыбаться, видя его, только глядеть с жалостью или отворачиваться с отвращением. И шёлковая туника, подаренная Тургоном, смотрелась на Хурине тряпьём. — Приветствую тебя, Хурин, сын Галдора! — раздалось за спиной, когда Хурин уже шёл через площадь, щуря глаза от бликов в струях фонтанов. Только один из жителей Гондолина с таким удовольствием произносил имя его отца — и Хурин, не оборачиваясь, отозвался: — И тебя приветствую Галдор из Дома Древа. «Что тебе нужно от меня?» — не договорил Хурин. Галдор поравнялся с ним и ещё кивнул, а затем сказал: — Ты редко покидаешь свой дом, прежде было не так. — Ты за этим остановил меня, Галдор? Тень мелькнула на лице главы Дома Древа — словно отражение тени, застывшей в глазах самого Хурина. Но Галдор покачал головой, гоня её, и прямо ответил: — Да, Хурин, за этим. Прежде ты был другом всем нам: и мне, и Глорфинделю, и Эгалмоту, и другим, кроме, может быть, Маэглина, но тот сам не искал твоей дружбы. Сейчас же ты будто прячешься ото всех. Даже Туор говорит, что редко видит тебя. В том ли дело, что ты один, а брат твой погиб, защищая нашего короля? Мы стали ненавистны тебе? — Я бы не пришёл сюда… — он осёкся, не смея кривить душой. И вместо ожидаемых слов сказал: — Мне нужно отдохнуть, Галдор. — Но не одинок ли ты в своих покоях? — широкая ладонь, привыкшая, как помнил Хурин, держать палицу, легла на плечо ему. И Хурин сбросил её в то же мгновение, не дав себе даже задуматься, не оскорбит ли это Галдора. — Мои дети мертвы, а жена далеко или тоже уже мертва. Я буду одинок, даже если весь цвет Гондолина окружит меня. — Воистину тебе нужно отдохнуть, — тихо сказал Галдор. — Прости, что потревожил тебя. Хурин проводил его взглядом и продолжил свой путь. Тогда — целую жизнь назад — Галдор учил его сражаться палицей и топором, хваля тяжесть его удара, когда Глорфиндель учил Хуора бою на мечах, хваля его лёгкость и ловкость. Но всё это было позади, всё это осталось в другой жизни, и пусть Галдор примет это, потому что другого не получит. 4. Ступени дворца Хурин преодолел не сразу. Отдыхал на каждой пятой, потом второй. Ко времени, когда он подошёл к дверям, злость стала выплёскиваться, и он сказал Тургону, который вышел из тронного зала встретить медлительного гостя: — Ты меня так далеко от себя поселил, король, чтобы я меньше тебя беспокоил? — Я поселил тебя поближе к дому твоего племянника, — ответил Тургон, и в тоне его скользнуло удивление. — Так спросил бы меня о желаниях, прежде чем решать, — вспыхнул Хурин. Злость горела в нём, как раньше — радость. Тургон ответил не сразу. Он помедлил, вглядываясь в лицо Хурина, отошёл к трону, вернулся и спросил тихо: — А чего ты хочешь? Говори — я всё выполню. Хурин недоверчиво посмотрел на короля: шёлк его одежд мягко блестел, волосы знакомым чёрным потоком лились до самого пола, руки были сложены на груди в жесте, отражавшем покой. И только взгляд противоречил этому — взгляд, в котором светилась тревога, смешанная со страхом. И Хурин видел только эти тревогу и страх, будто только они что-то значили. Молчание затянулось, и Тургон сказал: — Именно для того я и позвал тебя, сын Галдора, чтобы ты увидел, что знакома мне благодарность и что знакома мне любовь. Благодарность подсказала мне, что нужно отозваться на твой зов. А любовь говорит, что теперь ты можешь попросить меня о чём угодно. И я выполню, если это будет в моих силах. Хурин не знал, что толкнуло его сказать то, что он сказал. Усталость? Злость? Разговор с Галдором и нелепый вопрос, не одиноко ли ему, Хурину, в Гондолине? Но он попросил о том, что одновременно было и выполнимо, и невероятно сложно. — Хочу увидеть жену, если она жива, — горько бросил Хурин. И, не дожидаясь ответа, он повернулся и ушёл из дворца. «Дождался бы, как он откажет тебе, — мелькнула мысль. — Посмотрел бы ему в глаза, слушая отказ и отговорки». — Потому я и ушёл, — пробормотал Хурин, чтобы прогнать назойливую мысль. — Потому и ушёл! И поймал удивленный взгляд проходившей мимо эльдэ. — Орёл! — сказал кто-то. Хурин сидел на краю фонтана. Без особой охоты, понимая только, что прогулки необходимы, он вышел из дома в тот день и добрёл до площади Дома Флейты — и присел отдохнуть. Почти неделя прошла с того дня, как Тургон так опрометчиво предложил ему просить о чём угодно, и Хурин с тех пор не видел короля и не хотел видеть. Услышав крик, Хурин поднял голову: в вышине парил, снижаясь кругами, огромный орёл. — Вести! Вести! — заговорили вокруг. — На площадь! Первый раз, с тех пор как орлы принесли самого Хурина, они прилетели в город. И наверняка принесли важные вести, но Хурину не хотелось знать их: слишком много лет провёл он, узнавая самые страшные вести о своей семье первым. Слишком хорошо он знал теперь, что после битвы Бессчётных слёз добрых вестей не бывает. И потому Хурин просто сидел на краю фонтана, вслушиваясь в его плеск, и равнодушно смотрел, как пёстрая толпа бежит в сторону Королевской площади, над которой теперь и кружил сам Торондор или кто-то из его сыновей или дочерей. — Почему ты сидишь тут? — услышал Хурин голос и, не поднимая глаз, узнал племянника короля. — Разве тебе не интересно? Или старость одолела? Маэглин так подчеркнул слово «старость», что Хурин тут же поднялся и молча пошёл вслед за всеми. Королевская площадь была далеко, но от злости Хурин пошёл быстро и не слишком отставал от остальных. Не успел он подойти, как его среди толпы, которая плотным кольцом окружала площадь, нашёл собственный племянник. Странный огонь горел в глазах Туора — огонь, который Хурин никак не мог себе объяснить. — Пойдём! Пойдём! — пробормотал Туор и взял Хурина за руку — впервые за всё время этой новой жизни Хурина в Гондолине. Тот вздрогнул от неожиданности и тепла руки и шагнул вслед за Туором, поддаваясь его непонятному нетерпению. Перед ними расступились. На площади стояли трое — Тургон, его дочь и старуха. Сгорбленная, но всё равно высокая, в лохмотьях, из-под капюшона выбивались седые длинные пряди, она как раз отвела руку Идриль и сбросила капюшон. Хурин подошёл достаточно близко, чтобы увидеть её лицо. — Эледвен! — вырвалось у него. И гордое прекрасное имя звучало иначе, чем много лет назад. — Красивый город стал тебе домом, Хурин. Не хуже того, что стал домом нашим детям, — сказала она без улыбки. Хурин же шагнул к ней и обнял ей и спрятал лицо в её волосах. Вечер и ночь он просидел у ложа Морвен. Она была в сознании, но больше ничего не говорила и едва шевелилась, словно полёт на орле и встреча с Хурином отняли у неё все силы. Она открыла глаза только на рассвете. Солнце ещё не выбралось из-за гор, но небо уже посветлело. Она открыла глаза — ни вздоха, ни стона — и только спросила: — Как она его нашла? Ты знаешь? — Она… нашла его, — глухо отозвался Хурин. Они мало говорили — больше молчали. Им о многом нужно было молчать вместе. — Я не увижу рассвета, — сказала она вечером. И Хурин взял её за руку.