502 год. Дом Крота

1. Почти год прошёл с тех пор, как Хурин попросил принять его в Дом Крота. Жалел ли он? Ни дня. Нравился ли ему Маэглин? Не больше, чем прежде. — Ты удивил всех нас, — ещё летом сказал Тургон. — Но я рад, что теперь ты не будешь прятаться от других. Что ты нашёл себе занятие. — Я нашёл того, кто принял меня, не ожидая от меня ничего. На красивом лице короля мелькнуло удивление: — Не ожидая ничего? Но разве кто-то требует от тебя… чего-то здесь? Разве не приняли мы тебя как одного из нас? Хурин покачал головой и отвернулся от напряжённого взгляда Тургона: — Вы все ждёте, что я изменюсь. Вернее, что стану прежним — и для вас это будет значить, что я исцелился. — А ты не хочешь исцеления, что бы оно ни значило? — Невозможно вылечить те раны, что нанёс мне Враг. — Может быть, — тихо сказал Тургон, и в этих словах Хурину послышалась недосказанность. Весь год, пока длилась помолвка, Туор и Идриль часто навещали Хурина. Иногда он приглашал их, иногда они являлись незваными. Туор иногда расспрашивал Хурина о Доме Крота и охотно слушал рассказы. Хурин не скупился на них — может, потому что хотел говорить с племянником, может, потому что мысленно посмеивался над Маэглином, который так ошибся в Туоре. «Даже самым проницательным любовь и ревность застят глаза», — думал Хурин. Идриль неизменно носила свою подвеску с орлом, и Элессар вспыхивал на солнце прозрачно-зелёными лучами. И всякий раз Хурин вспоминал яблони в Дор-ломине — как весной деревья только-только выпускали листочки, как прозрачные весенние лучи светили сквозь эти листочки, даря надежду, что лето будет жарким, а осень — богатой на урожай. Как мастеру Энердилю удалось поймать этот оттенок, как удалось заставить камень лучиться собственным светом? Хурин знал историю сильмарилей Феанора, но они были созданы там, по ту сторону моря, рядом с Валар, — и там что угодно казалось возможным. Но здесь, в земле, отравленной Морготом? А ведь Элессар был создан здесь — как говорили, под впечатлением от первой настоящей весны, которую увидели нолдор. — Удивительный у тебя камень, — сказал Хурин однажды. И Идриль улыбнулась, коснувшись серебряных крыльев: — Тебе нравится? Что ж, он ещё чудесней, чем я могла вообразить. Тогда эти слова остались загадкой — и Хурин подумал: «Понятно, почему Салгант не всегда понимает, о чём говорят Идриль и Глорфиндель». Но, хотя визиты Туора и Идриль были в радость и хотя даже разговоры с Тургоном не были так тяжелы, как в первые месяцы, легче всего Хурину было в окружении рудознатцев Маэглина. Первое время они смотрели на него с презрением — помня, как их лорд всегда относился к эдайн, — но со временем они как будто привыкли видеть Хурина в мастерских, привыкли, что он ходит со всеми в горы и учится наравне с юными подмастерьями. Часто он слышал, как юные ученики переговаривались у него за спиной. Иногда в их голосах звучало уважение, иногда ужас, но однажды Хурин услышал любопытство: — Гномы бы почувствовали! — Только Хурин не гном! И даже не ученик лорда Маэглина. Откуда ему знать? — Но было бы так любопытно… И Хурин не выдержал. Он вышел из-за колонны, за которой скрывался, и, прямо взглянув на перешёптывавшихся, спросил: — Что вам было бы любопытно? Двое — по виду брат и сестра, он постарше, она помладше, оба черноволосые и сероглазые — смущённо уставились на Хурина. — Мой брат не имел в виду ничего… дурного или оскорбительного, — скороговоркой выпалила сестра. — А что же он имел в виду? — Лорд Маэглин говорил, что гномы, если прислушаются, могут слышать камни. Вроде того как мы иногда можем слышать деревья или понимать языки зверей, — серьёзно сказал юноша. И чем дальше он объяснял, чем меньше смущения оставалось у него во взгляде. — И я говорил сестре, что ты ведь, Хурин, был… в Ангбанде. Но ты человек, а потому не услышал бы, что говорят камни, даже если бы попытался. А мне так хотелось бы понять! Что те горы думают о Враге? Пронизывает ли его сила каждый камень, каждую скалу и пещеру? И ненавистно ли это скалам, камням и пещерам, которые отравил Враг, — как ненавистен его яд лесам и рекам. Или горы уже забыли, что такое — жить не под его власть? Я так хотел бы понять… И тогда я бы понял, можно ли исцелить те земли или сишком прочно врос в них Враг. Не такого ожидал Хурин — и не сразу он нашёлся с ответом. Да и подумав, сумел сказать лишь: — Только тем, кто учится у Маэглина, могут прийти в голову подобные размышления. Я, может, не гном, но я помню Ангбанд. Там нет ничего, кроме ужаса и мрака. — А сильмарили? — удивлённо спросила девушка. — Они сияют во тьме, но даже им не под силу её развеять. — Значит, навсегда отравлена эта земля, — тихо сказал юноша. И Хурин вспомнил слова Глорфиндэля. «По эту сторону моря только Мелиан под силу…» Но всё же — не без труда — он улыбнулся брату и сестре: — По ту сторону моря есть те, против кого даже яд Врага бессилен. Я думал о них, когда говорил… с ним. 2 — Всё-таки я не понимаю, почему ты не сделаешь самоцвет подходящего оттенка. Что за упрямое желание найти его? Уже вечерело, и длинные лучи солнца подсвечивали три найденных сегодня сапфира. Все три были густо-синими. Красивые, но слишком, слишком тёмные! Конечно, может, и существовали васильки такого оттенка — но их поиски были бы такими же долгими, как сейчас — поиски сапфира нужного цвета. — Я хочу подарить ей камень, который нашёл, сколько можно говорить? — бросил Маэглин в ответ. Хурин донимал его этим вопросом уже который месяц. И как будто получал удовольствие от того, как сильно Маэглина раздражают эти расспросы. — Это я понял. — Голос Хурина окреп за прошедший год. Маэглин слышал в нём отзвуки прежней силы и невольно дивился, неужели работа с Домом Крота так помогала Хурину. Помогала настолько, что он в который раз дотошно выспрашивал о сапфирах. — Но почему найти? Ты мог бы создать самый чистый васильковый оттенок и не зависеть от того, что таят горы, разве нет? — Мог бы, — пожал плечами Маэглин. — Только ценности в таком камне не будет. Их легко делать, а искать трудно. И потом, — прибавил он, уже не скрывая раздражения, — ты сам предложил мне подарить ей что-то необыкновенное. А теперь советуешь смириться и подарить безделушку? Хурин усмехнулся и взял один из камней. — До сих пор удивляюсь, что ты согласился. Это ведь не изменит её чувства к тебе. Он приблизил сапфир к глазам и, щурясь, разглядывал. И слова его, и жест, были такими небрежными! Но Хурин не мог не знать, как эти слова заденут Маэглина. «Потому и сказал! Мстит мне за мою собственную дерзость». — Не изменит. Но это подарок, а не плата за что бы то ни было, — тихо сказал Маэглин. Верил ли он в это? Нет, никогда не умрёт в нём желание, чтобы Идриль взглянула на него с любовью. Каждый жест, каждое слово, каждый поступок Маэглина были полны этим желанием — с самых первых дней в Гондолине, а может, и раньше. Ещё когда мама рассказывала о прекрасном белом городе и золотоволосой дочери короля. Хурин снова усмехнулся и бросил камень на стол: — Какие разумные слова ты говоришь — и не веришь в них! Ох, Маэглин, не будь ты моим лордом… 3 Уже почти год Хурин был одним из Дома Крота. Проку от него было мало, но Маэглин и не ждал ничего. Хурин носил одежды Дома Крота, хотя и неохотно. Иногда выполнял поручения, учился вместе с подмастерьями — и схватывал быстрее многих. Но что потом, думал иногда Маэглин, делать этому старику со своими знаниями? Он, конечно, ходил в горы, но не слишком далеко. Скажем, бывал в мраморном карьере, где уже и добывать было нечего, или забирался чуть подальше, когда кто-то из рудознатцев вызвался показать совсем юным подмастерьям, где добывают железо и как искать новые залежи. Хурин как-то вернулся таким уставшим, что Маэглин даже понадеялся, что теперь-то наконец он умрёт, — от старости и переутомления. И, когда Хурин не только не умер, но явился на следующий день вместе с остальными подмастерьями, чтобы обсудить всё увиденное накануне… что тогда почувствовал Маэглин? Разочарование ли? «Ни к чему ему сейчас умирать, — сказал себе Маэглин. — Тургона огорчит его смерть». Проку от Хурина было мало, но ни разу Маэглин не пожалел, что принял его в Дом Крота. Пусть даже тогда, почти год назад, он и ошибся. Туора новость вовсе не привела в ярость, напротив — племянник Хурина обнял дядю и даже на Маэглина взглянул с меньшей неприязнью. «Способен ли ты на недостойные чувства?» — раздражённо подумал тогда Маэглин. Тогда, да, тогда он был немного разочарован — разозлить Туора ему хотелось. Но с тех пор?.. — Согласись, тебе нравится Хурин, — заявил как-то Салгант. — Ты можешь хмуриться сколько угодно и взгляды на меня эти бросать, только я же вижу! Они, как много раз до этого, сидели во внутреннем дворике. Мягко плескала вода в фонтане-арфе, и солнце играло в струях воды, рассыпая блики. — Ты? Не самый мудрый и не самый проницательный — и видишь что-то, что не под силу разглядеть даже мне самому? — краем губ улыбнулся Маэглин и отвернулся от россыпи ослепительно-белых вспышек в струях-струнах. Салганта никогда не задевали такие слова, и в этот раз он только хмыкнул: — Вижу, вижу. Как будто ты хоть раз пропустил моё приглашение, когда я заодно звал и Хурина! Признаюсь, мне стало любопытно — прежде ты ведь терпеть его не мог. И его, и его брата. Презирал их обоих! А теперь ещё сильнее должен! Сам Хурин — глубокий старик, племянник его вот-вот женится на твоей возлюбленной… Да, мне стало любопытно. Я, — Салгант замялся, — говорил о тебе с Глорфинделем. — Что за глупость тебе в голову взбрела! — Нет, не глупость! Ты знаешь, Маэглин, что он мне сказал? — Знать не хочу, — пробормотал Маэглин. Но Салганта было не остановить: — На вас обоих лежит проклятие — и не простое, а продиктованное ненавистью, желанием сломать, уничтожить. Вот что мне сказал Глорфиндель. Нет больше в Гондолине никого, кто… Слова, как иглы, вонзались в сердце. И больше не слышал Маэглин ни плеска воды, ни пения птиц, только эти слова страшные слова — мелодичным, мягким голосом Салганта. Проклятие, которое диктовала ненависть. Но Хурин был проклят Врагом! «А я…» Маэглин стукнул кулаком по столу: — Молчи, молчи! Салгант умолк и даже отпрянул в испуге. — Я просил тебя не говорить, — уже спокойней проговорил Маэглин. — Понял уже, — хмуро буркнул Салгант. — Но ты подумай над моими словами. Маэглин думал — много раз после он возвращался мыслями к этому разговору. В самом деле, было у них с Хурином что-то общее, что никто во всём городе не делил с ними. Может, потому ни разу Маэглин не пожалел, что взял Хурина в Дом Крота? Может, потому не в тягость ему вдруг стали разговоры с ним? 4 За неделю до Врат Лета Маэглин принёс в мастерскую сапфир цвета василька. Хурин к тому времени уже распрощался с ненадолго заглянувшей к нему Идриль, а потом несколько часов перебирал образцы мрамора, добытого в разных местах, и пытался понять, чем они друг от друга отличаются. Занятие было бесполезным, но отвлекало от посторонних мыслей, в том числе от мыслей о том, что Маэглин очень давно не появлялся в городе. Так, конечно, случалось уже не раз, и Салгант сказал, чтобы Хурин не тревожился зря. Но тревога никуда не уходила, и каждый день Хурин приходил в мастерскую, чтобы хоть чем-то занять себя. И вот Маэглин вернулся — ещё и с сапфиром, который так долго искал. — Я уже думал, ты в пропасть свалился, — приветствовал своего лорда Хурин. — Думал подбить подмастерьев пойти тебя искать, раз уж остальные, кажется, не слишком беспокоятся. — Ты не поздравишь меня? Смотри, этому оттенку позавидует сама создательница васильков! Хурин взял камень — не слишком крупный — из рук Маэглина. В самом деле, при одном взгляде на сапфир вспоминались голубые искры в пшеничных полях. «Не очень они там радовали». — И что ты с ним сделаешь? Украшение на шею? Идриль, кажется, никогда не снимает свой Элессар. Маэглин покачал головой: — Немного обработаю и подарю ей. Я не Энердиль и не мой отец. Я не сделаю украшение, которое достойно Идриль. Но и сам по себе сапфир — хороший подарок. — Тебя слишком долго не было, — заметил Хурин, возвращая камень. — Я расспрашивал о тебе — и никто не видел тебя даже там, где вы обычно добываете сапфиры. — Ты наверняка забыл, где мы добываем сапфиры, или спутал их с другими самоцветами. У эдайн в старости портится память, это все знают. — С моей памятью всё хорошо, — только и сказал Хурин, а беспокойство никуда не делось. Он помнил нити чёрного тумана, которые видел однажды, когда выпил слишком много. Тогда Хурин решил, что это проклятие — и что, может быть, кто-то похожий туман видит и вокруг самого Хурина. Но что, если дело было не в проклятии? Что, если права была Идриль, когда отвернулась от Маэглина? И тьма, окружающая его, — это отражение тьмы в его душе, тьмы, не связанной с проклятием Эола? Хурин покачал головой: теперь Маэглин был не просто высокомерным лордом Дома Крота и племянником короля, теперь он был лордом самого Хурина — и недостойно так думать о том, кому обещал служить. — На свадьбу, — вдруг сказал Маэглин, — если захочешь, то можешь одеться в цвета твоего народа. Я знаю, что Туор сшил тебе наряд и украсил его вышивкой в цветах народа Хадора. Конечно, твой племянник уверен, что его свадьба — лучший день, чтобы надеть такие одежды. — Тебе не нравится, когда я ношу цвет Дома Крота? — медленно спросил Хурин, отвлекаясь от собственных мыслей. — Это тебе не нравится носить чёрный. Хурин посмотрел на Маэглина, и сердце его сжалось. Нет, не нити странного тумана вдруг увидел он, а бледного черноволосого юношу с тайной печалью во взгляде. «Таким когда-то был Турин. И меня не было рядом, чтобы развеять его печаль».