501 год. Врата Лета

1. — Твой дядя придёт на праздник? — Кто его знает. Мне говорили, что, когда он был здесь с моим отцом, им обоим очень понравились Врата Лета — и Хурин пел громче всех, когда наступил рассвет. Но теперь я не знаю, что ему нравится, а что нет. И он кажется иногда мне совсем чужим. — Ты ведь только познакомился с ним. Дай ему время! Туор и Идриль стояли на стене, и Идриль держала большую корзину с фонариками. Она любила развешивать их к празднику. Туор вызвался ей помочь — и в его готовности была какая-то новая решимость, словно дело было не только в помощи и не только в празднике. И Идриль улыбалась своим мыслям, когда смотрела на Туора. День шёл к полудню, и солнце жарко грело. Туор переставлял лесенку, а Идриль взбиралась на неё и вешала фонарики. Она знала, что почти весь город сейчас занят тем же, но здесь, на стене, ей казалось, что они с Туором одни в целом мире. — Дай мне фонарик! Да, синий! — В прошлом году, — заметил Туор невпопад, — ты здесь повесила зелёный. — И ты помнишь! — Идриль рассмеялась и повесила фонарик на крюк. — А говорят, память у твоего народа короткая. — Мы… — Туор запнулся, — мы помним всё о тех, кого любим. Идриль обернулась к нему с лесенки. Жар, непохожий на тепло солнечных лучей, охватил вдруг её. — Ты говоришь, — выдохнула Идриль, — что любишь меня? — Я всегда это говорил. Просто не вслух, — улыбнулся Туор. Она рассмеялась и спрыгнула с лесенки — прямо ему в объятья. — Как хорошо, что ты сказал это вслух! Ведь впереди целая ночь молчания! И теперь мы будем молчать, зная о любви друг друга. Туор провёл ладонью по её лицу — как будто не веря тому, что происходит. И Идриль сжала его руку в своих и поцеловала. А Туор обнял её и, чуть приподняв над землёй, закружил. Но, когда он отпустил Идриль, лицо Туора было серьёзным: — Ты же станешь моей женой, Идриль, дочь Тургона? — Вот так прямо, — она насмешливо нахмурилась. — Поцелуй меня, потом встреть со мной рассвет Врат Лета, а потом уж… И, к её удовольствию, Туор в самом деле начал с поцелуя. А потом Идриль, вспомнив, о чём они говорили, когда только пришли на стену, вдруг сказала: — Знаешь, я бы хотела повидать твоего дядю до праздника. Совсем ненадолго. Знаю, он не рад обществу, но я не буду донимать его. — Не станешь же ты просить у него моей руки! — рассмеялся Туор. И Идриль тоже рассмеялась, но потом посерьёзнела: — Нет, но я хочу кое-что понять. Может быть, я смогу помочь ему. 2. Хурин помнил, как им с братом понравилось встречать Врата Лета. Но теперь ему идти не хотелось. Праздник, конечно, изменился со времени Битвы — не мог не измениться. Радость и надежда, которые он приносил, теперь были отравлены. И для Хурина — больше, чем для других. О чём он будет думать, когда на рассвете зазвучат песни? О том, как пели трубы, о криках «Utúlie'n aurë!», о том, чем кончилась битва, когда день оборвался, не начавшись. Об этом будут думать эльфы Гондолина? Об этом станут они петь на рассвете? «Я пойду, — решил Хурин, — чтобы узнать наверняка». Вскоре после полудня, к удивлению Хурина, к нему заглянула Идриль — принесла серебряный фонарик с зелёными стёклами. — Он красиво светит, — сказала она, — будто солнце сквозь листву. Похоже на Элессар. Взгляни. Идриль сняла свою подвеску в форме орла, с которой почти никогда не расставалась, и протянула Хурину. — Я видел его много раз на тебе. — На мне — да, но не вблизи! Посмотри, как солнце играет в его гранях. Хурин с сомнением взглянул на Идриль. Зачем она пришла? Не ради фонарика же! Показать камень? Хурин вспомнил, что про него говорили: что он помогает исцелять раны и болезни. Только у самого Хурина не было никаких ран, а старость не исцелить. — Возьми же, — повторила Идриль. И Хурин без охоты взял подвеску и несколько мгновений, щурясь, смотрел на зелёные и золотистые переливы. А потом небрежно вернул украшение Идриль в руки. — Тебе понравится этот фонарик, — уверила она. — Непременно приходи на восточную стену сегодня. И она ушла, оставив Хурина в недоумении. Больше, к счастью, никто не заглядывал. Может, были заняты последними приготовлениями к празднику, может, наконец решили оставить Хурина в покое. Как бы то ни было, когда солнце стало клониться к западу, Хурин вышел из дома в полном одиночестве. Он выбрал самую красивую одежду из той, что дал ему Тургон. Синяя рубашка из тонкого льна с вышитыми вдоль ворота колосьями пшеницы и васильками, штаны из мягкой кожи и сандалии с серебряными пряжками — на празднике в Дор-ломине это было бы нарядно, значит, и для Гондолина подойдёт. Фонарик, принесённый Идриль, Хурин чуть не забыл, но всё же вспомнил и решил, что будет грубостью оставить его. До темноты, даже до ранних сумерек, было ещё далеко, когда Хурин спустился на дворцовую площадь. Она, как всегда, было полна народа: многие то и дело останавливались, чтобы показать друг другу фонарики или похвалить праздничный наряд, кто-то наигрывал обрывки мелодии на арфе — готовился, может, играть её на рассвете, кто-то бежал по делам, потому что не всё ещё было сделано к празднику. Хурин остановился в сомнении. Он помнил, на какой стене встречали рассвет, но по какой лестнице туда добраться? Всего раз отмечал Хурин Врата Лета в Гондолине, и давно это было, и тогда они с братом шли с королём и его дочерью. А теперь он был один. Кто угодно здесь, на площади, помог бы Хурину, но часы молчания ещё не наступили — и, конечно, пришлось бы поддерживать беседу. И вдруг взгляд Хурина зацепился за тёмный силуэт: под золотым Глингалом, почти теряясь в его сиянии, сидел Маэглин. — Я думал, ты уже умер, — сказал Маэглин вместо приветствия, когда Хурин подошёл поближе. — И тебе привет, сын Аредель. — Ты так долго нигде не появлялся, — пожал плечами Маэглин. — Хотя, конечно, если бы ты умер, наш король устроил бы похороны, куда собрался бы весь город. Потому что тогда ты уже не сумел бы возразить. Когда хоронили Морвен, Хурин попросил помощи только у Дома Гневного Молота. Больше никому Хурин не позволил прийти. — Я иду на праздник, — хмуро сказал Хурин и тряхнул фонариком. — Только плохо помню дорогу. Не поможешь, Маэглин? По пути я позволю тебе говорить дерзости и грубости, если пожелаешь. — Зачем ты идёшь, если не хочешь никого видеть? — Хочу встретить рассвет. — Ты мог бы попросить кого угодно их тех, кто любит тебя, а здесь тебя любят все, кроме… — Маэглин запнулся, и в его обычно непроницаемых чёрных глазах мелькнуло понимание. Он договорил: — Учти, мы будем идти мимо квартала, где живёт Салгант, так что он присоединится к нам рано или поздно. Хурин пожал плечами: — Пусть. Пока они шли, Маэглин не сказал ни слова. Едва ли его мучила совесть за все прежде сказанные грубости, это было бы не в духе Маэглина, решил Хурин. Но кто знает. Самому же Хурину его общество было куда менее неприятно, чем прежде. Маэглин ненавидел людей — Туора, как теперь понимал Хурин, больше всего. Но эта ненависть стала Хурину вдруг безразлична. Маэглин ничего не ждал от него — вот что было важно. Ни любви, ни благодарности, ни желания исцеления. — Не верю своим глазам! Вы двое — и вдвоём! Воистину эти Врата Лета будут необычными! Салгант встретил их на улице, ведущей к Большому рынку. Лорд Арфы был одет в золотые с белым одежды и сиял ярче Глингала под лучами солнца. В который раз Хурин подумал, как зародилась дружба Салганта и Маэглина. И ладно Салгант — ему, похоже, нравились все, но что искал в этой дружбе Маэглин? И находил, похоже. Хурин не понимал. — Воистину? — мгновенно насторожившись, переспросил Маэглин. Улыбка Салгант чуть померкла: — А, ты, мой друг, ещё, наверное, не слышал сплетен? Что ж, тебя они огорчат, но, может, всё и к лучшему. Но идём, идём! Как бы то ни было, нас ждёт праздник! 3. Праздник, в самом деле, их ждал. К тому времени, когда они поднялись на восточную стену, там уже собрались многие. Хурин заметил и Глорфинделя, и Эктелиона, и короля Тургона. — Здесь я вас оставлю, — сказал Салгант. — Но завтра вечером, Маэглин, непременно приходи ко мне. Или раньше, если захочешь. И ты, Хурин, тоже. — Однажды, — неожиданно заговорил Маэглин, — Салганту пришло в голову звать меня в гости на следующий день после Врат Лета. И с тех пор он зовёт меня каждый год. — А в этот раз предлагаю нам посидеть втроём. — Салгант сложил руки в замок и широко улыбнулся: — Будет у меня два молчаливых гостя вместо одного! И я смогу говорить столько, сколько пожелаю! И они оба ушли, оставив Хурина в одиночестве. Маэглин — Хурин сразу заметил — заспешил к королю. Хотел, наверное, понять, где Идриль, которой до сих пор на стене не было видно. Слова Салганта встревожили его… Хурин покачал головой: какая разница! Ему и раньше не было дела до племянника короля, а теперь тем более. — Побудешь с нами до рассвета? Хурин обернулся: перед ним стоял Рог. Впервые со своего второго появления в Гондолине Хурин видел его не в рабочей одежде. Голубые и серые одежды без вышивки, пряжка в форме молота и наковальни, украшенная сапфирами — что ж, Рог оделся едва ли нарядней самого Хурина или Маэглина. «Чувствует вину за то, что прогнал меня тогда?» — мелькнула мысль. Но в прямом и суровом взгляде Рога не было ни вины, ни раскаяния, только ожидание ответа. — Как скажешь, — бросил Хурин. Когда они пошли туда, где собрался Дом Гневного Молота, Рог спросил: — О чём вы говорили с Маэглином? Хурин усмехнулся: — Ни о чём, потому-то я и попросил его проводить меня сюда. Рог покосился на него и вдруг тоже усмехнулся: — Как скажешь! Но впереди целая ночь молчания, сейчас можно и перекинуться парой слов. Ты, я слышал, помогал Пенголоду? — И снова буду, если он предложит. Воспоминания — всё, что у меня осталось. А помню я многое. И снова во взгляде Рога отразилась тень, которую чувствовал в себе и Хурин. — Не время сейчас говорить об этом, — тихо проговорил Рог, — но ты знаешь, что в твоих воспоминаниях, во всём, что ты видел, яд. И сейчас он травит твою душу. Хурин промолчал. Он бы хотел возразить, хотел бы сказать, что никто в этом спрятанном от бед и страданий городе не знает… Но Рог знал. Может быть, не так хорошо, как сам Хурин. Или, может, ещё лучше. Ночь Врат Лета принесла нежданный, пусть и недолгий, покой. Рядом с Хурином рассвета и первого летнего утра ждали Рог и другие из Дома Гневного Молота, а потому молчание их было наполнено общими мыслями, общими воспоминаниями. И, когда при первых лучах солнца воздух наполнился песнями, Хурин даже не сразу поверил, что ночь уже позади, — так быстро она прошла в молчании и покое. Песни были — о новом рассвете, о надежде, о том, как быстро миновала ночь и что теперь наступило лето и впереди ещё много долгих дней. И Хурин слышал в этих песнях печаль, но слышал и радость. Сам Хурин не пел, он стоял, прислонившись к парапету, и не отрываясь смотрел, как медленно поднимается из-за гор солнце. Когда-то он обещал Морготу и его тварям, что день придёт. — Ты всё ещё веришь в это? — раздалось за спиной. Хурин обернулся и встретился взглядом с Рогом. — В те свои слова? — Я только что о них думал, — отозвался он севшим голосом. — Я не знаю. — Придёт-придёт, — положив Хурину руку на плечо, сказал Рог. — Вот сегодняшний пришёл. И тот придёт. «Для этого мы с Хуором однажды и были спасены», — подумал Хурин, но говорить такое Рогу — и никому, никогда! — он не стал бы. 4. На площади перед дворцом Хурина догнал Туор. — Дядя, постой! Я не мог найти тебя раньше, но… постой же! Хурин остановился. Туор подбежал к нему — растрёпанный, сияющий. Как никогда похожий на своего отца. — Ты сделал ей предложение? — усмехнулся Хурин, гоня горе, вдруг сжавшее сердце. Одна его золотоволосая, такая радостная дочь умерла в детстве, а вторая… вторая тоже однажды согласилась выйти замуж за того, кого любила всем сердцем, да только… — И она согласилась! — А её отец? На мгновение Туор нахмурился, но потом снова улыбнулся: — Он не станет возражать! Мне кажется, он и сам давно всё понял — в Гондолине нет ничего, что было бы скрыто от его глаз, поверь! В памяти прозвучали сказанные — не ему, не им — слова: «Но и этот человек не Берен». Был ли Туор достоин той чести, которую кровью своей, жизнью своей отстоял Берен? Хурин посмотрел на племянника и медленно, медленно сказал: — Будь здесь твой отец, он был бы горд и счастлив. Может быть, он сказал бы: «Самое время и кому-то из народа Хадора взять в жёны дочь короля эльфов!» А потом бы он обнял тебя. Но я не твой отец. И… — И потому просто обними меня. — И Туор, не дожидаясь разрешения, прижал его к себе. А когда выпустил, Хурин сказал: — Я поздравлю и тебя, и Идриль, когда её отец согласится, потому поторопись — я хочу поскорей поздравить вас. 5. До вечера Хурин гулял по Гондолину. Несмотря на бессонную ночь, спать ему не хотелось. Он говорил со знакомыми, которые встречались по пути, любовался фонтанами, принял приглашение Дуилина, когда тот позвал его пообедать. Семья у Дуилина была шумной — будто стайка ласточек кружила вокруг Хурина. Но даже это в первый летний день не было в тягость. Ранним вечером Тургон отыскал Хурина на Аллее роз. Перед праздником они с королём и словом не перебросились — и вообще давно не говорили, но, конечно, сегодня Тургон не мог не желать разговора — и Хурин тоже не возражал. — Ты слышал, что сын твоего брата хочет взять в жёны мою дочь? — Он сказал мне. — А что сказал ты? «Странно мы смотримся со стороны, должно быть, — подумал Хурин. — Тургон — настолько выше меня, в своих сияющих белых одеждах. И рядом с ним — согбенный старик в простой рубашке». Но в мысли этой не было привычной горечи. Хурин внимательно посмотрел на Тургона. И изумился: глаза Тургона сияли счастьем, какого Хурин никогда прежде не видел в них. А потому — безо всяких сомнений и с лёгкой усмешкой — Хурин ответил: — Я сказал, что почему бы человеку из народа Хадора не жениться на твоей дочери. А Тургон тихо рассмеялся: — Так мог бы сказать твой брат. Ты уверен, что это твои слова? И этому Хурин изумился ещё сильней: — Откуда… ты знаешь, король? — Тут бы мне спросить, почему ты так удивлён, Хурин. Неужели и теперь ты не веришь, что всегда и ты, и твой брат были дороги мне? Что я знаю вас и помню многое. И теперь я счастлив за Идриль. Да, однажды это счастье обернётся горем и болью для неё — и для меня! — но… разве оно не стоит того, как думаешь? — Я знал, что ты не станешь возражать. Но… — Хурин осёкся, — ты… — Я просто радуюсь тому, что моя дочь полюбила и счастлива в этой любви. Что избранник её много раз доказал, что достоин моей дочери. И твой брат был бы счастлив за Туора, не так ли? «И теперь я счастлив за него, ведь мои дети… мои дети…» Но день не померк от этой мысли, только говорить дальше расхотелось. Хурин просто кивнул Тургону и пошёл дальше по Аллее роз, вдыхая их сладкий запах. 5. — Я налью тебе ещё, Хурин! Нет-нет, не отказывайся! Внутренний дворик Салганта тонул в серебристых сумерках. Крошечный фонтан — арфа, у которой вместо струн были струи воды, — уже едва было видно. Фонари хозяин не торопился зажигать — похоже, ему нравилось сидеть в полумраке, а гости не возражали. Хурин хотел бы отказаться, но Салгант уже плеснул ему ещё розового вина, душистого и терпкого. Хурин отпил немного и прикрыл глаза, потому что Салгант вернулся к своему рассказу об одном из музыкантов Дома Арфы и его желании сделать инструмент, на котором играл бы ветер. — Он уже присмотрел место? — спросил Маэглин, молчавший до сих пор. — Да, но не говорит мне! — всплеснул руками Салгант. — Хочет сначала всё продумать! Вечер рождал тревогу и тоску, которых Хурин не чувствовал с прошлого утра. Будто тьма, задремавшая до поры, вновь просыпалась в душе Хурина. И он едва слушал рассказ Салганта и почти не смотрел на Маэглина. За историей о музыканте последовала другая — о деве из Дома Столпа и её возлюбленном, которые написали длинную песню о своей любви и пели её на рассвете. Потом была ещё одна история и ещё одна… Салгант доливал Хурину вино, а тот уже и не пытался отказываться и пил, пил. От терпкого вкуса кружилась голова, и сумерки накрывали тяжёлым одеялом, и даже дышать было тяжело. «Маэглин не рад новости о Туоре и Идриль, а я…» Хурин помнил, как был счастлив, когда Туор рассказал ему. Только куда это счастье делось теперь? В чём дело? В вине? В болтовне Салганта? Или в том, как хмуро смотрит Маэглин на своего друга и говорит даже меньше обычного? Что за неведомая сила вновь высосала из меня всю радость? «Откуда вообще возникла эта радость? — навязчиво вертелась мысль. — Ничего не изменилось ни вокруг, ни во мне». — Твой племянник хорошо играет на арфе, Хурин! — пробился сквозь хмурые мысли и серость поздних сумерек голос Салганта. — И ты сам, помню, играл. А сейчас и в руки её не берёшь. «Ещё днём я бы согласился попробовать сыграть, но сейчас нет, не стану». — Ты видел мои руки, Салгант? Ими только камни переворачивать, никак не струн касаться. — Ты даже не пробовал, — поджал губы Салгант, а затем сказал: — Но вот что: здесь слишком темно. Пойду зажгу светильники. — Не слишком много, — бросил Маэглин. — Помню-помню, ты любишь полумрак. Салгант скрылся в сумерках, и один за другим в арках, окружавших внутренний двор, стали загораться фонари. Их золотистый свет мягко рассеивался, хотя, наверное, они могли бы светить и ярче. Может, Хурину и хотелось бы более яркого света — сумерки затуманивали разум не хуже вина. Но попросить об этом Хурин не успел, потому что Маэглин вдруг задумчиво заметил: — Ты ведь хотел работать с Рогом. Там тоже нужна ловкость пальцев. — Рог прогнал меня. «Как и Пенголод, как и Глорфиндель». — Я бы не прогнал, — усмехнулся Маэглин. — Переворачивать камни — это по нашей части. Хурин недоверчиво посмотрел на него. Не померещился ли этот незаданный вопрос? Маэглин — глава Дома Крота, тот, кто всегда ненавидел и презирал эдайн, — говорит, что не прогнал бы его? — Ты? — Я. — Маэглин, прищурившись, смотрел на бокал с вином. — Почему бы и нет. Проживёшь ты недолго, верно? Устать от тебя я не успею. Зато твой племянник будет в ярости. — Маэглин! — воскликнул Салгант откуда-то из полумрака. — Но разве это достойная причина?! — Не худшая, — будто со стороны прозвучал голос Хурина. — Я бы согласился прийти в Дом Крота, если ты меня примешь. Только не думай, что это разозлит Туора. Ты совсем не понимаешь моего племянника. Или теперь ты возьмёшь назад своё слово? — Нет. — Маэглин покачал головой, и в его тёмных глазах мелькнуло любопытство. Тени разбегались от мягкого света фонарей и собирались тёмными пятнами, ползли по мраморным плиткам, которыми был выложен внутренний дворик. Хурин снова посмотрел на Маэглина — нет, не было похоже, что тот шутил. Но что толкнуло самого Хурина сейчас согласиться? И вдруг — в вине ли дело, в танце теней ли — Хурин увидел, как вокруг Маэглина кружит тьма, оплетает его тонкими струями чёрного тумана, будто щупальцами. «Я слишком много выпил». Но в голове, напротив, прояснилось. — Если так, — сказал Хурин, — тогда прими меня в Дом Крота и научи всему, на что я ещё способен. Тьма оплетала Маэглина, и Хурин не мог отвести глаз от неё. Кто-то когда-то рассказал ему, как Маэглин попал в Гондолин. Кто-то рассказал об Эоле и его проклятии. «Вот как оно выглядит. Может, Маэглин увидел, что я тоже проклят?» — Да, Хурин, сын Галдора, приходи завтра, чтобы начать учиться.