Кровь (Маркус/Перси)

      Марк ожесточённо вбивает кулаки в физиономию Вуда, орёт и плюётся бордовой слюной. Вокруг всё в крови, костяшки сбиты напрочь, форма капитана трещит и пачкается в осенней грязи.       Он почти ничего не видит, вздрагивает, когда по носу прилетают ответные удары и харкает куда-то вниз, в надежде, что попадёт прямо Вуду в рот.       Блядский уёбок решил играть грязно, а потому получает по заслугам. Неприятно? Расскажи об этом своей мамаше.       За спиной шумит многоголосая толпа, студенты вопят, скандируют непонятные слова, но никто не бежит их расцеплять. Гриффиндорцы уже не на поле, слизеринцы не хотят попадаться, а хаффлпаффцы вновь не при делах. — Я. Хочу. Чтобы. Ты. Раз. И. Навсегда. Уяснил, — Марк сжимает чужое горло с такой силой, что Вуд начинает задыхаться. — За прыжки по головам есть шанс лишиться собственной. Ну?       Среди хрипов, кашля и кровавых соплей трудно понять, осознал ли Вуд, что ему сказали или нет, но Марку уже плевать. Он отталкивает его от себя и поднимается, пошатываясь.       Голова кружится, перед глазами прыгают еле заметные мошки, нарисованные сознанием. Студенты расступаются, пропускают его к раздевалкам. — Стоил того твой блядский Кубок, а? — за его спиной Вуд блюёт желчью, кто-то из толпы наконец кричит про Больничное крыло.       Марк держится за разбитую бровь, ковыляет в сторону пристройки и весь дрожит от плохо сдерживаемого гнева. Он остался на второй год, вернулся в ебучий Хогвартс с его ебучими правилами и ебучим директором, всё лето его папаша тренировал на нём Непростительные вперемешку с режущими за эту непоправимую оплошность, а теперь Оливер-опущенный-сучёныш-Вуд решил показать ему на поле, кто здесь папочка.       Марк — папочка. Он и только он.       Слова отказываются собираться в предложения, ругательства лезут наружу, ядом сочатся из каждой кровавой раны. Он сплёвывает себе под ноги, смаргивает злые слёзы и толкает дверь в раздевалку.       Ему не больно и не обидно, дело не в проигрыше, не в том, что Слизеринская команда слетела с первого места и теперь неясно, когда вернётся. Дело в отце. Если Марк вновь облажается, то отец скорее запытает его до смерти в подвале, чем признается общественности, что зачал тупоголового сына.       Вот они методы воспитания в чистокровных семьях во всей красе.

*****

— Мистер Флинт, в ваших же интересах согласиться, если не хотите уведомления родителей, — МакГонагалл поджимает губы, бросает быстрый взгляд на Дамблдора. — Хотя я считаю, что письмо лишним не будет.       Марк уже двадцать минут молит Мерлина, чтобы она закрыла рот и перестала упоминать, даже мельком, его семью. Отец мокрого места не оставит, если узнает, что произошло; по груди до сих пор расходятся розоватые шрамы, для новых места нет. — Думаю, мистер Флинт усвоил урок, — цедит сквозь зубы Снейп, чуть крепче сжимает плечо Марка цепкими пальцами, — и он согласен на ваше предложение.       Храни Моргана старого маразматика, который настолько увлечён своим драгоценным Поттером, что готов закрыть глаза на несколько выбитых зубов и сломанную руку Вуда. Если МакГонагалл не напишет отцу, то вечером Марк помолится за него в спальне седьмого курса. — Тогда, начиная с сегодняшнего дня, Перси будет твоим…старшим товарищем, — в голосе Дамблдора разливается тягучая патока, он слащаво улыбается бледному Уизли, подпирающему стену. — Приятного вечера, мальчики.       Корёжит от одной мысли о рыжей макушке, которая теперь будет преследовать его по школе, в горле копится тошнота. Провожает от спальни до Большого зала, забирает с уроков и отводит на квиддич; заключение воняет веснушчатой бедностью и до блеска натёртым значком старосты. Наверняка он на него дрочит по ночам.       Пошёл нахуй, Уизел. Пошёл нахуй десять тысяч раз.       Вслух Марк ничего не произносит и направляется к выходу, не забывает толкнуть худое плечо. Уизли неловко ёжится, но молчит. Боится. Это правильно, Марк любит, когда его боятся.

*****

      Следующее утро начинается с воя будильника Грэхема и подшучиваний Эдриана. Идиотам отчего-то кажется, что смех двух гиен — именно то, что нужно Марку, чтобы день начался хорошо. Брехня. Ему по утрам хочется видеть только лицо бесячего Уизли, поджидающего прямо у входа в гостиную. — Доброе утро, Маркус! Ты опоздал на пять минут, — на тощей руке поблёскивают старые часы, рубашка застёгнута на все пуговицы так туго, что ворот оставляет на коже красную полосу.       Хочется ослабить ткань, чтобы дотошный староста не откинул копыта, пока они идут до Большого зала, но Марк держит себя в руках и игнорирует его. Всё не так уж и плохо, никто в школе не знает о произошедшем, проходящие мимо студенты не смотрят на них.       Осталось дожить до Рождества, после которого срок заключения закончится, и всё вернётся на круги своя. Всего-то полгода. — Ты помнишь, что должен сидеть не дальше, чем в пяти ярдах от меня? — Уизли еле за ним поспевает. — Моё место у стены. Хочешь сидеть ближе — пересаживайся за наш стол, — насмешливо отрезает Марк и спускается по ступеням.       После вчерашней драки челюсть всё ещё больно тянет, сломанный нос пульсирует. Он мечтает, как можно скорее оказаться в кровати и заснуть; подальше от всех. — Маркус, ты же знаешь правила. Как староста я обязываю тебя посл... — Уизли, ты мне кто? Сиделка или надсмотрщик? Мы не в Мунго и не в Азкабане, следишь — следи, но в задницу мне лезть не надо. Я сижу на своём месте и точка, уяснил? — пару долгих секунд Марк смотрит в разом побледневшее лицо и сжимает кулаки, но лишь коротко выдыхает, заходит в Большой зал.       В груди клокочет плохо сдерживаемый гнев, на губах тают невысказанные оскорбления. Ебучий Вуд не стоил подобной каторги, хотя без «разговора» не понял бы проблемы своих поступков.       Марк глубоко дышит, ослабляет галстук и садится на своё привычное место. Грэхем стучит ложкой по кубку с тыквенным соком, орёт что-то нечленораздельное, и стол взрывается аплодисментами.       Восхваление за выбитые зубы — ниже слизеринцам падать некуда.       Уизли взволнованно мечется между столами, бросает нервные взгляды то на Марка, то на Дамблдора, словно надеется на какую-то помощь, наконец садится к гриффиндорцам. Первый раунд выигран.

      *****

      На занятиях Марк по привычке смотрит в потолок, игнорирует громкие шепотки и наблюдает за пустым полем для квиддича, уже представляет, как после Зельеварения пойдёт тренироваться.       Да, до Рождества ему соревнований не видать, но Эдриан и Грэхем согласились полетать за компанию, так что хоть не растеряет навыки.       Шепотки вдруг становятся настолько оглушающими, что вытесняют вообще любые звуки, Марк отворачивается от окна и понимает, что однокурсники смотрят на него. Не на Бинса, читающего заунывную лекцию, не в пустые пергаменты, а на него. И улыбаются.       Сердце ударяется в рёбра, во рту набирается неприятная кислая слюна. Они обсуждают его «заключение» и Уизли, это и так ясно, даже для такого тупоголового тролля, как Марк.       Как только звонит колокол, он срывается с места и вылетает в коридор, забывает бесполезный учебник на парте, срывает нахрен галстук.       Уизли уже мнётся у кабинета, указывает каким-то первокурсникам на закон о тишине.       К дракклам тишину! Тишину, сплетни и рыжего ублюдка! — Какого хера, лопоухий ты идиот?! Так сложно было держать свой длинный язык за зубами и не похвастаться всем подряд о новой должности? — Марк хватает Уизли за грудки и прижимает к стене, тяжёло дышит ему в лицо, с трудом пересиливает желание вмазать по веснушчатому носу. — От тебя, блять, требовалось просто ходить рядом, а ты превратил это в ебучий цирк! — Ч-что ты делаешь, Маркус? Соблюдай субординацию, я староста и… — Ты — кусок говна, Уизел, а не староста. Грёбанный кусок говна. Лучше бы меня просто выгнали нахер, так хоть меньше позора было бы, — Марк дрожит от злости, ему хочется громить кабинеты, ломать стены и орать до хрипа. Так громко, чтобы крики долетели до ебучего старика с его ебучим филином и оглушили их обоих нахуй.       Всё идёт по пизде, катится так глубоко, как не забирался ни один человек в истории.       Лучше войти в один из пустых классов и пустить себе Аваду в висок, потому что больше выносить происходящее нет сил. Ещё и Уизел странно смотрит, словно не понимает, что происходит; лицемерный говнюк. — Я никому не рассказывал о договоре, если ты об этом, — голос предельно ровный, держится на последнем издыхании. — Зачем? Чтобы ты размазал моё лицо о стенку кабинета по Истории Магии?       Марк нервно смеётся и отпускает идеально выглаженную мантию. Тошнота застревает в горле одновременно с истерикой, он видит, как начинают дрожать руки, и поскорее прячет их в карманы.       Это из-за Вуда. Все проблемы из-за его тупого вранья и грязной игры, из-за желания доказать всем какой же он охуенный, из-за непомерного эго, которое не влазит в штаны с маленьким членом.       Шрамы на груди болезненно тянет, пульсация из носа передаётся в голову, Марк чувствует себя зверьком, загнанным в угол. Главные цели на ближайшие пару секунд: не обблеваться и не пробить в стене дыру.       Пожалуйста, пусть хватит сил! — Я могу поговорить с Дамблдором насчёт сплетен. Люди, распускающие их, не отличаются высоким интеллектом, поэтому не стоит обращать внимание, — неожиданно мягко замечает Уизли и касается запястья Марка ледяными пальцами, его лицо становится чуть менее самодовольным. — Проводить тебя в туалет? Или можем зайти к мадам Помфри за успокоительным? Думаю, у неё найдётся какой-нибудь бальзам или отвар.       «Отъебись, Уизли, убери свои блядские руки, развернись и пиздуй подальше отсюда», — хочется сказать в ответ, но губы сжимаются в спазме, челюсть вновь начинает болеть.       Марк выдыхает сквозь зубы и игнорирует мурашки, разрядом молнии бегущие по коже. Громкий шёпот доносится со всех сторон, забивает уши плотной ватой, всё тело трясёт, как после Круцио. — Мне жаль, Маркус, что ситуация тебя расстроила, но ты же понимаешь, что расплачиваешься за причинённый ущерб, — Уизли свободной рукой отряхивает с мантии невидимые пылинки. — Где твой галстук? По правилам, если идёт учебный день, ты должен надевать полный комплект школьной формы. За исключением кардигана, который позволяется заменить на жилетку, или же…       Он продолжает бубнить что-то про правила и сжимать запястье Марка так, будто они любовники на выгуле. Золотой значок старосты поблёскивает в свете канделябров, веснушки прыгают по вздёрнутому носу, аккуратно огибают пухлые губы.       До окончания заключения остаётся полгода, Марк теребит в кармане смятый галстук и думает о том, как повесится на нём в туалете на ближайшем перерыве.       К дракклам квиддич, к дракклам ебливого Вуда и странного Уизела с красивыми губами! Всё началось с крови и Диффиндо, разрезавшего живот на летних каникулах, если он доживёт до выпуска, то выиграет Кубок и постарается не прикончить занудного рыжулю.       Если доживёт.