I

Воздух не закричал. Он умер, захлебнувшись вязкой, удушающей субстанцией, что хлынула в комнату вместе с Рери. Его появление на этот раз не было разрывом — это было извержение. Излияние самой Бездны в сердце святилища. Камни маяка застонали, и свет Сердца в комнате наверху погас, придушенный навалившимся мраком. Рери стоял, дыша не воздухом, а самим страданием мира. Его рост казался ещё более чудовищным, заполняя собой пространство. Бинты на его теле были мокрыми, будто пропитанными чёрной кровью, и сочились едким дымом, разъедающим камень под ногами. Его багровый глаз пылал не яростью, а низменным, ненасытным голодом. — Кончились твои шутки, хранитель, — его голос был скрипом разрываемой плоти, рёвом из глотки, забывшей человеческую речь. — Кончились твои игры в свет. Кирилл отступил, поднимая копьё, но пространство вокруг него сомкнулось, густое, как смола. Его воля, всегда острая и точная, наткнулась на абсолютную, животную мощь. Рунный круг, вспыхнувший под его ногами, был раздавлен одним шагом Рери. Древко копья в его руке дрогнуло, и по нему поползла чёрная трещина. Рери не стал тратить время на слова. Он двинулся вперёд. Его движение было не шагом, а ударом стихии. Он не атаковал копьё — он просто схватил его рукой. Плоть на его ладони зашипела, но тьма, кипящая в нём, тут же залатала ожог. С хрустом, от которого заложило уши, он вырвал копьё из рук Кирилла и швырнул его в стену. Древко переломилось пополам. Сила удара отбросила Кирилла на каменный пол. Он попытался подняться, но тень Рери уже накрыла его. Громадная, обугленная рука впилась в его горло, прижимая к холодному камню. Дыхание перехватило. В глазах помутнело. — Ты думал, что можешь хранить моё? — Рери наклонился, его лицо, скрытое бинтами, было в сантиметрах. Из-под повязок сочился тот же едкий дым. — Ты — сосуд. И сейчас я наполню тебя. До краёв. Его свободная рука рванула вниз. Прочный материал мантии ратника не порвался — он истлел, рассыпался в прах от прикосновения скверны. Холодный воздух ударил по обнажённой коже. Кирилл, всегда невозмутимый, впервые дёрнулся в попытке вырваться, но хватка на его горле была подобна тискам. Рери не просто хотел убить. Он хотел осквернить. Запятнать саму суть хранителя. Его движения были грубыми, лишёнными какой-либо утончённости, лишь чистое, примитивное насилие. Он вёл себя не как воин, а как хищник, метящий свою добычу. Кирилл закусил губу до крови, пытаясь сконцентрироваться, найти хоть крупицу света в захлестнувшей его тьме. Но её не было. Был только всепоглощающий мрак, тяжесть чужого тела, разрывающая боль и леденящий ужас от происходящего унижения. Его бледная кожа, не знавшая солнца, покрывалась синяками и ссадинами под грубыми пальцами. В ушах стоял оглушительный звон, а перед глазами плясали кровавые и чёрные пятна — никаких звёзд, лишь адское месиво из боли и позора. Рери рычал ему в ухо, его слова были обжигающими каплями яда. — Чувствуешь? Чувствуешь, каким должно быть целое? Я сделаю тебя частью себя. Ты будешь носить мою тьму внутри, как носил моё сердце. Когда всё закончилось, Рери отступил. Он дышал тяжело, его могучая грудь вздымалась. Он смотрел на лежащего в пыли и крови хранителя. Бледная кожа Кирилла была испещрена тёмными подтёками, укусами и следами грубых рук. Длинные волосы растрепались, слипшись от пота и крови. В мутно-жёлтых глазах не осталось ни света, ни осознания — лишь пустота и отражение чудовища, склонившегося над ним. Рери выпрямился во весь свой гигантский рост. Он не испытывал удовлетворения. Он испытывал чувство собственничества. Голод был утолён, но жажда — нет. — Теперь ты мой, — проскрежетал он. — Ты — сосуд, и ты наполнен мной. Твоя чистота — ложь. Твой свет — теперь лишь память. Глупое воспоминание. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Его форма начала растворяться в тени, поглощаемая Бездной, из которой он пришёл. На полу, у подножия сломанного копья, лежал Кирилл Чудомирович Флинс. Хранитель. Страж. Теперь — вечный памятник собственному падению, пограничный камень между светом и тьмой, что был насильно, жестоко и окончательно сдвинут в сторону мрака. Он не видел и не слышал. Лишь чувствовал леденящий холод, поднимающийся изнутри, и чужую тьму, пульсирующую в его венах вместо утраченного света.

* * *

Тишина, наступившая после ухода Рери, была иного порядка. Она не была отсутствием звука. Она была отсутствием смысла. Воздух, некогда наполненный тихим гудением энергии светоносца, теперь был мёртв и тяжёл, как в склепе. Пахло озоном, пеплом и чем-то чуждым, тёплым и металлическим — запахом грубого нарушения, совершённого над самой тканью этого места. Кирилл все еще лежал на холодном камне. Он не чувствовал боли в привычном понимании. Боль была слишком человеческим, слишком простым чувством. То, что он ощущал, было эрозией. Медленным, неумолимым разъеданием его сути. Он попытался поднять руку — простейшее, рефлекторное движение. Мышцы не ответили. Не из-за физической травмы, а потому, что связь между волей и действием была разорвана. Его воля, всегда ясная и отточенная, как клинок, теперь была похожа на ржавое лезвие, затупленное о чужую, безжалостную мощь. Его взгляд, мутный и невидящий, скользнул по потолку. Он не видел знакомых теней от лучей, пробивавшихся сквозь стёкла фонаря. Он видел лишь отпечаток. Отпечаток того, что произошло. Не образы, не воспоминания в человеческом смысле, а след, выжженный в его восприятии. Давление, которое не было жестом. Грубость, которая не была движением. Всепоглощающую тяжесть, что лишила его не просто невинности, но законности. Его право быть хранителем, стеной, условием — было попрано актом чистейшего, примитивного присвоения. Он был не осквернён. Его слух, всегда настроенный на малейшие шорохи мироздания, теперь улавливал лишь одно — тихий, неровный стон. Сперва он подумал, что это исходит от него. Но нет. Это доносилось сверху. Сердце. Оно не пульсировало больше ровным, уверенным светом. Оно билось. Неровно, истерично, как птица, бьющаяся о стекло. Его ритм был сломан, его сияние — искажено вспышками тревожного, багрового оттенка. Оно чувствовало. Чувствовало отсутствие своего стража. Чувствовало тяжёлую, чужеродную печать, что теперь лежала на том, кто его охранял. Оно взывало, но эхо его зова тонуло в новой, гнетущей реальности, что установилась в стенах маяка. Медленно, с титаническим усилием, Кирилл перевернулся на бок. Его тело казалось ему чужим, грузом из плоти и костей, пропитанных чужой волей. Он увидел своё копьё. Оно лежало в нескольких шагах, разломанное пополам. Древко, выточенное из древесины древнего, ныне утраченного дерева, было почерневшим и рассохшимся. Остриё, всегда хранившее холодный отблеск луны, теперь было тусклым и покрытым тонкой плёнкой чёрной росы. Он не ощутил горя. Он ощутил подтверждение. Материальное свидетельство того, что его функция завершена. Инструмент сломан. Страж пал. Он пополз. Не к лестнице, не к Сердцу. К стене, где были высечены имена. Его предки. Его причина быть. Его пальцы, дрожа, дотянулись до шероховатого камня. Но вместо привычного потока силы, памяти и утешения, он почувствовал лишь холод. Имена молчали. Они смотрели на него, и в их молчании был не упрёк, а… отстранённость. Он больше не был одним из них. Он был чем-то иным. Пограничным состоянием. Живым доказательством того, что долг можно не просто не выполнить — его можно обратить в свою противоположность. Он отполз назад, к центру комнаты, и свернулся калачиком на полу, в пыли и осколках своей прежней жизни. Он закрыл глаза, но тьма под веками ничем не отличалась от тьмы вокруг. Рери не убил его. Он совершил нечто бесконечно более жестокое. Он оставил его жить. Жить с знанием. С памятью о том, как его воля, его сила, его неприкосновенность — всё было сломлено и перепахано. Он был полем, на котором враг посеял своё семя тьмы, и теперь ему предстояло наблюдать, что прорастёт из этого чёрного урожая.

* * *

Сознание возвращалось к Кириллу обрывками, как прилив, несущий мусор к берегу. Первым пришло ощущение холода. Ледяного, пронизывающего до костей. Он лежал на камне, и холод исходил не от него, а изнутри, из самой сердцевины его существа. Затем — запах. Сладковатый, терпкий, отвратительно знакомый. Запах Рери. Запах Бездны, въевшийся в его кожу, в волосы, в лёгкие. Он зашевелился. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием, будто его суставы были залиты свинцом, а мышцы превратились в чужеродную, непослушную массу. Он оттолкнулся от пола и сел, опершись спиной о стену. Его взгляд упал на руки. На бледной коже проступали тёмные пятна — не синяки, не ссадины. Это были отпечатки. Следы грубых пальцев, словно выжженные тлением. Они не болели. Они напоминали. Ему нужно было это убрать. Сейчас. Немедленно. Он поднялся, шатаясь, и, как сомнамбула, побрёл вглубь маяка, в небольшую пристройку, где находилась цистерна с дождевой водой и простой жестяной таз. Его цитадель была аскетична, лишена удобств, но сейчас это было его святилищем. Он налил воду. Руки дрожали, жесть грохотала. Он сорвал с себя остатки мантии — ткань истлела при прикосновении, рассыпалась в прах. Он встал в таз, и ледяная вода обожгла его ступни. Но это был добрый, чистый холод. Холод реальности, а не выжженной пустоты, что теперь зияла внутри. Он схватил грубую мочалку из люфы и кусок серого, сильно пахнущего щёлочью мыла, которое использовал для чистки механизмов фонаря. Он не видел своего отражения в тёмной воде. Он видел только те самые пятна. Он начал тереть. Сначала методично, с тем же отстранённым упорством, с каким он ухаживал за покинутым кладбищем. Но мыло не брало эти отметины. Они не смывались. Он надавил сильнее. Грубые волокна люфы впивались в кожу, оставляя красные полосы, но тёмные отпечатки проступали сквозь них, неумолимые, как татуировки. Его дыхание участилось. Спокойствие, его главный щит, начало трещать. Он тер с яростью, с отчаянием, которого не знал никогда. Он скрёб кожу, словно пытался содрать её вместе с памятью, вцепившейся в него когтями. Вода в тазе почернела от праха с его одежды, но его кожа под слоем мыльной пены и ссадин всё ещё несла на себе карту его унижения. — Исчезни, — прошипел он, и его голос был хриплым, чужим. — Исчезни! Он упал на колени в таз, вода хлынула на пол. Он схватил горсть мыла и принялся втирать его в кожу груди, плеч, шеи, словно пытаясь выжечь скверну едкой химией. Пена попала в небольшую ранку на его губе — та самая, что он сам закусил, пытаясь сохранить молчание. Щёлочь обожгла, и эта физическая, простая боль была благом. Она была его болью, а не эхом чужого насилия. Но это не помогало. Чувство осквернения было не на коже. Оно было под ней. Впиталось в плоть, в кости, в самую суть его духа. Он чувствовал, как Бездна пульсирует внутри него, чужеродный ритм, наложившийся на сбившийся пульс. Он замолк, сидя на коленях в ледяной, грязной воде, его тело тряслось от напряжения и холода. Он смотрел на свои руки, покрытые красными царапинами и нестерпимыми чёрными отметинами. Он был подобен древнему пергаменту, на котором выжгли проклятый текст, и все его попытки стереть его лишь повреждали носитель, не затрагивая написанного. Опустошённый, он позволил мочалке выскользнуть из пальцев. Он сидел в луже, и с его мокрых волос капала вода, словно слёзы, которых он не мог пролить. Он не мог очиститься. Не мог смыть это. Рери оставил на нём не просто следы. Он оставил шрам на самой его реальности. Он был заражён. И лекарства от этой чумы не существовало. Кирилл не знал, сколько времени просидел так, на коленях в ледяной луже, пока дрожь не стала единственным, что связывало его с реальностью. Вода остыла окончательно, превратившись в ледяную кашу, но холод изнутри был сильнее. Он поднялся. Движения были механическими, лишёнными намерения. Он вытерся грубым полотенцем, и ткань оставила на его раздражённой коже новые красные полосы, будто добавляя свои собственные шрамы к уже имеющимся. Он не взглянул на сломанное копьё. Не поднял глаз к комнате с Сердцем, откуда доносился всё тот же истеричный, сбитый ритм. Он прошёл в свою келью, к простому деревянному сундуку. Открыл его. Внутри лежала сложенная смена одежды — такая же чёрная мантия Светоносца. Он достал её. Ткань была грубой и пахла сухими травами и временем. Он надел её. Материал прикоснулся к его повреждённой коже, и это было похоже на прикосновение призрака. Он больше не чувствовал права носить этот плащ. Он был похож на актёра, надевающего костюм для пьесы, в которой он уже не мог играть свою роль. Затем Флинс вышел. Не для того, чтобы патрулировать, не для того, чтобы искать угрозы. Он вышел, потому что оставаться внутри, в гнетущей тишине маяка, под угнетающим пульсом Сердца, было невыносимо. Ночь встретила его тем же леденящим безразличием. Ветер гулял по кладбищенским утёсам, шелестя высохшей травой на могилах. Светоносец остановился у края обрыва, глядя в чёрную бездну океана, в которой отражались такие же чёрные, безразличные звёзды и фальшивая луна. Он попытался сделать то, что делал всегда в моменты сомнений или усталости. Он попытался ощутить связь. С землёй под ногами, с памятью предков, с тихим светом, что когда-то тек по его жилам. Ничего. Там, где раньше был безмолвный хор голосов, поддерживающих его, — зияла пустота. Там, где была сила, дававшая ему право быть Стражем, — была лишь выжженная земля. Он протянул руку, пытаясь вызвать хотя бы искру того света, что разгонял тьму. Ладонь осталась пустой. Не потому, что он не мог — он всё ещё чувствовал, как энергия копится где-то глубоко. Но она отказывалась подчиняться. Она была загрязнена. Заблокирована чужеродным присутствием, что теперь жило в нём, как паразит. Он был отрезан. От своего наследия. От своей силы. От самого себя. Мир, который он поклялся защищать, жил своей жизнью, не ведая, что его защитник пал. Что стена, за которой они прятались, рухнула, и теперь их судьба зависела от милости того, кто стоял на её обломках, не в силах ни защитить, ни предупредить. Кирилл Чудомирович Флинс стоял на краю, больше не хранитель, не светоносец, не страж. Он был пустым сосудом, в котором бушевали лишь отголоски насилия и горечь абсолютной потери. Он смотрел в ночь, и в его мутно-жёлтых глазах не было ни света, ни тьмы. Лишь бесконечная, безмолвная пустота, отражающая звёзды, которым было нет дела до его личной трагедии.

* * *

Прошла ночь. Наступил рассвет, бледный и безрадостный. Свет, пробивавшийся сквозь запылённые стёкла маяка, не нёс тепла. Он лишь подсвечивал пыль, витавшую в воздухе, и беспорядок, оставшийся после вторжения. Кирилл стоял посреди главной залы, его взгляд скользнул по сломанному копью, всё ещё лежавшему на полу. Он не видел сломанного оружия. Он видел сломанный символ. И символ этот был он сам. Мгновение назад в нём что-то переключилось. Тихий, отчаянный щелчок. Дно было достигнуто. Лежать в луже самоистязания и отчаяния больше не было возможности. Это не было принятием. Это была капитуляция перед неизбежным. Он медленно, с ощущением, будто его конечности сделаны из чугуна, наклонился и поднял две части копья. Древко было шершавым, мёртвым. Остриё — холодным и безжизненным. Он положил их на свой рабочий стол, отодвинув свитки и инструменты. Они не заслуживали больше быть в центре его мира. Затем он подошёл к тому месту, где Рери впервые материализовался. Камень на полу был тёмным, будто пропитанным сажей. Он не стал его чистить. Не стал пытаться стереть след. Вместо этого он достал из-под стола небольшой мешочек с молотым мелом, который использовал для нанесения временных рун. Он встал на колени и провёл на полу линию. Прямо по границе испачканного участка. Чёткую, белую, неумолимую черту. Он не проводил ритуал очищения. Он проводил границу. Отделяя то, что было осквернено и не подлежало восстановлению, от того, что ещё можно было спасти. Поднявшись, он посмотрел на лестницу, ведущую наверх. Неровный, тревожный пульс Сердца был слышен даже отсюда. Он был звуком его провала. Звуком раны, которая не затягивалась. Флинс поднялся по ступеням. Каждый шаг давался с усилием, будто он нёс на плечах всю тяжесть своего падения. Он вошёл в комнату фонаря. Сердце встретило его вспышкой багрового света. Оно висело в центре комнаты, его кристаллическая структура будто бы вибрировала от напряжения. Свет, исходящий от него, был не чистым, а больным, заражённым тревогой и тоской. Кирилл остановился в нескольких шагах, не приближаясь. Он не имел больше права подходить ближе. — Замолчи, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. В нём не было ни нежности, ни утешения. Лишь приказ. Сердце дрогнуло, его пульс на мгновение сбился, затем продолжил свой неровный бег, но уже чуть тише. — Ты — инструмент, — продолжил Кирилл, глядя на пульсирующий сгусток света, в котором была заключена часть души его врага. — Не жертва. Не союзник. Ты — якорь. И якорь не имеет права на истерику. Он говорил с ним так, как говорил бы с вышедшим из строя механизмом. Без эмоций. Без осуждения. С холодной, безжалостной логикой. Это был единственный язык, на котором он ещё мог говорить. — Он хочет тебя вернуть. Чтобы завершить себя. Моя задача — не позволить этому случиться. Всё остальное… — его взгляд на мгновение опустился на его собственные руки, на нестираемые следы. — …не имеет значения. Он развернулся и спустился вниз. Он подошёл к своему столу, где лежали обломки копья. Он не стал пытаться его чинить, отложил их в сторону. Вместо этого он взял тот самый запятнанный обнаружитель, что лежал безмолвный и тёмный. Он прикоснулся к нему пальцем, и в его мутных глазах вспыхнул не свет, а холодное, отражённое сияние решимости. Он не был больше Кириллом Чудомировичем Флинсом, Хранителем Света. Эта личность была похоронена в ту ночь. То, что поднялось из пепла, было иным. Более жёстким. Более пустым. Более опасным. Он был защитником того, что уже нельзя было защитить. И его оружием отныне была не вера в свет, а знание тьмы, что он носил в себе. И готовность использовать её против её же источника. Прошли часы, отмеренные лишь неумолимым ходом солнца за пыльными окнами. Кирилл не двигался. Он сидел за столом, его руки лежали на столешнице ладонями вниз. Он не медитировал. Он сканировал. С закрытыми глазами он погружался в себя, в тот новый, чужеродный ландшафт, что возник внутри него после визита Рери. Он не пытался изгнать тьму. Он изучал её. Как учёный изучает смертельный вирус, чтобы найти противоядие. Он ощущал её вкус — пепельный, металлический. Её плотность — тяжёлую, вязкую, как смола. Её ритм — низкий, навязчивый гул, похожий на отдалённое биение исполинского сердца. И тогда он уловил нечто. Едва заметную вибрацию. Отзвук. Это не было попыткой нового вторжения. Это был след. Эхо мощности, которую Рери потратил на свой уход, на разрыв реальности. Как паутина, колеблемная в дальнем конце, выдаёт движение паука. Кирилл открыл глаза. Его взгляд был пустым и острым, как лезвие бритвы. Он медленно поднял обнаружитель. Мёртвый серебряный диск по-прежнему не подавал признаков жизни. Но это было не важно. Он был не нужен. Его собственная осквернённая плоть была антенной, настроенной на частоту его мучителя. Он поднялся. Его движения больше не были затруднёнными. Они были экономичными, лишёнными всякой лишней траты энергии. Он подошёл к стене, где висела запасная, более короткая и лёгкая версия его копья. Древко было холодным. Он не чувствовал от него привычной ответной волны силы. Теперь это был просто кусок заострённого дерева и металла. Кирилл вышел из маяка. День был серым, ветреным. Он не оглянулся на своё жилище, на сломанное копьё, на искалеченное Сердце. Всё это осталось позади, как рухнувший оплот. Он спустился с утёса, его сапоги беззвучно ступали по тропинке, ведущей в сторону от кладбища, в сторону диких, никем не охраняемых земель. Он не искал Рери. Он следовал за тихим, ядовитым зовом внутри себя. За тем самым чувством, что заставляло его кожу слегка зудеть, а в висках отдаваться глухим, чужим пульсом. Он шёл через чахлый лес, через поля, усеянные валунами. Он не скрывался. Его чёрная мантия развевалась на ветру, как знамя никому не нужной войны. Его бледное лицо и жёлтые неживые глаза были обращены вперёд, в пустоту, которую только он мог видеть. Он не знал, что он сделает, когда найдёт его. Его сила была заблокирована, его копьё — молчало. Но он шёл. Потому что это было единственное, что ему оставалось. Не защита. Не долг. Преследование. Охотник и жертва поменялись местами. Но в этой новой охоте не было победителя. Были лишь два сломленных существа, связанные друг с другом узами насилия и боли, бесконечно влекомые навстречу своему взаимному уничтожению. И Кирилл нёсся по этому курсу с холодной, безжалостной точностью самоубийцы, готового взять с собой в бездну того, кто его туда столкнул. Он шёл, ведомый внутренним компасом, стрелкой которого была его собственная осквернённая плоть. Лес поредел, уступив место каменистому плато, продуваемому ледяными ветрами. И там, в центре этого мёртвого пространства, ждал он. Рери не стоял. Он восседал на троне из чёрного, вулканического стекла, который, казалось, вырос из самой земли по его велению. Он был спокоен. В его позе не было напряжения ожидания — лишь уверенность хищника, знающего, что добыча сама идёт в пасть. Его багровый глаз медленно открылся, когда Кирилл вышел на открытое пространство. — Смотри-ка, — его голос был тихим, но он резал ветер, как лезвие. — Пёс, идущий на зов хозяина. Ты чувствуешь связь, хранитель? Чувствуешь, как тянет тебя ко мне? Кирилл не ответил. Он остановился в десяти шагах, его пальцы сжали древко короткого копья. Он попытался призвать силу, ощутить внутри хоть искру того света, что очищал тьму. В ответ из глубины поднялась волна чёрной, тягучей энергии, оставив во рту привкус пепла. Его собственное тело стало ему врагом. — Я пришёл не по зову, — голос Кирилла был хриплым, но твёрдым. — Я пришёл положить конец. Рери медленно поднялся с трона. Его движение было плавным, неумолимым, как движение ледника. — Конец? — он рассмеялся, и это был звук ломающихся костей. — Для тебя только начинается настоящая жизнь. Кому теперь ты принадлежишь? Он не стал применять грубую силу. Он просто пошёл на него. Шаг. Ещё шаг. Каждый раздавался гулким эхом в ушах Кирилла, отзываясь болью в старых, не заживших синяках. Кирилл бросился вперёд, совершив отчаянный выпад. Копьё, лишённое силы, было просто куском металла. Рери даже не уклонился. Он поймал древко рукой, и древесина почернела, рассыпалась в его хватке, как труха. Второй рукой он наотмашь ударил Кирилла по лицу. Это был не просто удар. Это было сообщение. Унижение. От него не было крови, лишь оглушительный звон в голове и стыд, жгучий, как кислота. Кирилл отлетел назад, грузно рухнув на камни. Он попытался подняться, но тень Рери уже накрыла его. Громадная рука обхватила его горло, не сдавливая, а просто фиксируя, прижимая к земле. Бессилие затопило его, леденящей волной, страшнее любой боли. — Сопротивляешься, — Рери наклонился над ним, его багровый глаз пылал в сантиметрах от его лица. — Как смеешь? Ты — моя собственность. Моя вещь. Каждая твоя попытка — это неповиновение, которое нужно выжечь. Его свободная рука легла на лоб Кирилла. Не для удара. Для вторжения. И хлынула тьма. Не та, что снаружи. Та, что он оставил внутри. Она проснулась, отозвавшись на зов своего источника. Кирилл почувствовал, как его воля, его память, его «я» — всё это начинает размываться, растворяться в этом чёрном потоке. Он видел лица предков — они блекли, как выцветшие фотографии. Он слышал ритм Сердца — он затихал, заглушаемый рёвом Бездны. Он пытался цепляться за обломки своего сознания, но они ускользали, как песок сквозь пальцы. Он не чувствовал своего тела. Он чувствовал лишь распад. Эрозию души. Рери наблюдал за этим, его глаз горел холодным удовлетворением. — Видишь? — его шёпот был последним гвоздем в гроб его сознания. — Ты — ничто. Просто сосуд, который я наполняю собой. Твоё прошлое — пыль. Твоя воля — иллюзия. Отныне ты будешь служить. Молчать. И повиноваться. Давление на его разум достигло пика. Последняя крупица сопротивления рассыпалась. Свет в его мутно-жёлтых глазах погас, сменившись пустым, стеклянным блеском. Тело обмякло, став безвольной куклой в руках своего хозяина. Рери разжал пальцы на его горле. Он провёл рукой по щеке Кирилла, по тому месту, куда ударил, в жесте, полном отвратительного собственничества.. — Встань. Кирилл поднялся. Механически, без мысли в глазах. Он стоял, опустив голову, его поза выражала лишь полную, безоговорочную покорность. Рери обошёл его, оценивая свою работу. Его творение. — Хорошо, — произнёс он. — Теперь мы можем идти домой. Пора вернуть то, что принадлежит мне по праву. Он повернулся и медленно пошёл прочь, не оглядываясь. Он не сомневался, что его новое орудие, его тень, его сломленный Страж, послушно последует за ним. В безмолвии. Навсегда.