II.

Они существовали в симбиозе, похожем на гниение. Рери не вернулся в Бездну. Он обосновался в заброшенных чертогах на краю искажённых пустошей — в месте, где реальность истончалась, а тени двигались сами по себе. Это был не дом. Это было логово, отражение его сути: величественное, чудовищное и лишённое всякого уюта. Кирилл следовал за ним как безмолвная тень. Его чёрная мантия, некогда символ долга, теперь была просто тряпьём, скрывающим тело, на которое он больше не имел воли. Его движения были точными, лишёнными излишеств, но в них не было цели. Он выполнял действия. Подбирал вещи. Стоял на посту у входа в логово. Его бледно-жёлтые глаза, лишённые прежнего сияния, смотрели в пустоту, не видя и не оценивая. Рери наблюдал за ним с холодным, аналитическим интересом. Он не испытывал жалости. Он испытывал абсолютное удовлетворение, подобное тому, что испытывают к редкому, опасному трофею. Он приказывал, и тело Кирилла повиновалось. «Подай». «Встань там». «Не двигайся». Но однажды вечером, когда аномальные огни пустоши окрасили зал в багровые тона, Рери испытал нечто новое. Не просто желание подчинения, а желание… реакции. Унижение было завершено, но теперь он хотел увидеть в этой пустоте отголосок того, кем этот человек был. — Хранитель, — его голос прокатился по каменному залу. Кирилл, стоявший у стены, медленно повернул голову. Его взгляд был пуст. — Ты помнишь свой маяк? — спросил Рери, его багровый глаз прищурился. — Помнишь, как стоял на страже? Как верил, что твой свет что-то значит? Никакой реакции. Лишь ровное, безразличное дыхание. Раздражение, острое и ядовитое, кольнуло Рери. Он подошёл ближе, встал перед ним, заслонив собой всё. — Ты скучаешь по этому? По своему долгу? По своему… фонарю? — он произнёс последнее слово с издевкой. В ответ — молчание. Совершенное, абсолютное. Оно было стеной, более прочной, чем любое сопротивление. Ярость, всегда кипящая в забвении, вспыхнула в Рери. Его рука молнией впилась в горло Кирилла, прижимая его к стене. Не чтобы задушить, а чтобы ощутить хоть какое-то сопротивление, мышечный спазм, хрип — что угодно. Но тело в его руке оставалось расслабленным. Глаза смотрели сквозь него. Кирилл позволял этому происходить с той же пассивностью, с какой камень позволяет дождю струиться по себе. Рери отшвырнул его. Кирилл глухо ударился о пол, но не издал ни звука. Он просто поднялся и снова встал в свою бессмысленную стойку, а взгляд снова уставился в пустоту. Это было невыносимо. Эта пустота была самым совершенным унижением. Он сломал его тело, подчинил волю, но сам дух, сама личность, казалось, просто… испарилась, оставив после себя лишь идеально функционирующую оболочку. Рери отвернулся, его могучая грудь тяжело вздымалась. Он добился всего, чего хотел. Он владел им. Но это владение было похоже на владение красивым, идеально отполированным камнем. В нём не было жизни. Не было борьбы. Он смотрел в багровое марево за окном, чувствуя странную, полую победу. Он заставил Хранителя света стать своей тенью. Но тень, как он с горечью понимал, не может страдать. Не может ненавидеть. Не может помнить. И в этой тихой, безмолвной оболочке, что когда-то была Кириллом Флинсом, заключалась его вечная, немая месть.

* * *

Прошли дни, слившиеся в одно сплошное, безвременное состояние. Логово Рери, наполненное шепотом теней и гулом искажённой реальности, стало для Кирилла единственной вселенной. Он существовал в нём, как деталь в сложном, но сломанном механизме — необходимая, но лишённая собственной функции. Однажды Грешник, восседая на своём троне из чёрного стекла, наблюдал, как Кирилл механически обходит периметр зала, как каблуки его сапог бесшумно скользят по холодному камню. Внезапно взгляд Рери упал на грубый, немудрёный кусок чёрного хлеба и глиняный кувшин с водой, стоявшие на низком столике чуть поодаль — его обычная пища. Идея, внезапная и извращенная, оформилась в его сознании. — Подойди, — скомандовал он. Кирилл остановил свой бесцельный обход и приблизился, остановившись в нескольких шагах, его опущенная голова и скрещённые за спиной руки демонстрировали готовность к приказу. — Ты голоден? — спросил Рери, его голос был ровным, но в нём сквозила опасная игра. Никакой реакции. Пустота. — Возьми, — Рери кивнул на хлеб. — Ешь. Кирилл повиновался. Он взял хлеб и поднёс ко рту. Его движения были чёткими, лишёнными как отвращения, так и желания. Он жевал безвкусную массу с тем же выражением пустоты, с каким стоял на посту. Рери наблюдал, и его раздражение росло. Это было не то. Еда была базовой потребностью, инстинктом. Он хотел чего-то большего. Хотел увидеть проблеск чего-то, что было присуще именно тому человеку, а не этой оболочке. Его взгляд упал на его руки. Длинные, бледные пальцы, которые когда-то с такой уверенностью сжимали древко копья. Воспоминание о их последней схватке, о том, как эти пальцы тщетно цеплялись за его руку, пронеслось в его сознании, сопровождаемое волной тёмного удовлетворения. — Руки, — приказал он. Кирилл немедленно опустил хлеб и вытянул руки вперёд, ладонями вверх. Покорно. Бесполезно. Рери медленно поднялся с трона и приблизился. Он не касался его. Он просто смотрел на эти руки, изучая каждую линию, каждый сустав. Он видел едва заметные шрамы от старых порезов, огрубевшую кожу некогда нежных ладоней. — Ты помнишь, — прошипел Рери, его багровый глаз пристально смотрел на неподвижное лицо перед ним, — как ты пытался отмыться? Стереть меня с себя? Думал, я не узнаю об этом? Он ждал. Напряжение висело в воздухе. Но на бледном лице Кирилла не дрогнула ни одна мышца. Ярость, холодная и острая, снова подступила к горлу Рери. Он протянул руку и нежно, почти ласково провёл обугленным пальцем по ладони Кирилла. Кожа под его прикосновением не дрогнула. Не отпрянула. Она была просто кожей. — Ничего, — прошептал Грешник, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме гнева. Разочарование. Горечь. — В тебе ничего не осталось. Он резко отвернулся, его плащ взметнулся. Он снова подошёл к трону, но не сел. Он стоял, глядя в пустоту зала, ощущая тяжесть своей победы, которая была горше любого поражения. Кирилл, получив молчаливое разрешение, медленно опустил руки. Он не ушёл. Он просто остался стоять на том же месте, его взгляд снова застыл в нигде, его тело — идеальный инструмент, лишённый мастера. Рери понял. Он не просто сломал волю. Он уничтожил личность. И в этой пустоте не было ни страдания, ни покорности. Было лишь абсолютное, безразличное не-существование. Его величайший трофей был пустой скорлупой. И он был обречён вечно смотреть на это напоминание о том, что настоящую победу над духом одержать невозможно — его можно лишь стереть в порошок. И этот порошок был бесполезен.

* * *

Время в логове текло подобно тяжёлому, чёрному маслу. Оно не двигалось вперёд; оно застаивалось, наполняя залы гнетущим ощущением вечного «после». Рери восседал на своём троне, его массивная фигура была неподвижна, но внутри него бушевала тихая буря. Его глаз, не скрытый бинтами, обычно пылающий холодным огнём, теперь был прищурен, а взгляд был устремлён внутрь, в глубины его собственной, искажённой сущности. Он достиг всего, чего желал. Он сломал Стражу хребет, подчинил его волю, стёр личность. Кирилл Флинс, Хранитель Света, был мёртв. То, что осталось, было идеальной марионеткой, безмолвной и послушной. И это было невыносимо. Его взгляд упал на Флинса. Тот стоял у стены в своей обычной, бессмысленной позе, глаза остекленевшие, дыхание ровное. Он был похож на изысканно выполненную статую, выставленную в музее победителя. И в этом была величайшая насмешка. Рери вспомнил ярость их первых столкновений. Холодный, отточенный ум Кирилла, его странные шутки, его непоколебимая воля, которую приходилось ломать с таким трудом. Он вспомнил жгучую ненависть, смешанную с необъяснимым влечением к этому существу, осмелившемуся посягнуть на часть его самого. Теперь не на что было злиться. Не с кем было бороться. Нечего было желать. Он поднялся с трона, и гулкий звук его шагов разнёсся по залу. Он подошёл к Кириллу вплотную, заслонив собой всё световое пятно аномального неба за окном. — Смотри на меня, — приказал он, и его голос прозвучал глухо, без привычной мощи. Кирилл медленно поднял голову. Его мутно-жёлтые глаза были пусты. В них не было ни страха, ни ненависти, ни покорности. Лишь отражение багрового света и ничего более. Рери впился взглядом в эту пустоту, ища в ней хоть крупицу того, что было. Тени. Отголоска. Но там ничего не было. Стекло. Гладкое, холодное, непроницаемое стекло, покрытое уродливыми трещинами. Он почувствовал странное, сжимающее ощущение в той области груди, где когда-то билось его Сердце. Это не была физическая боль. Это была… пустота. Та самая, которую он пытался заполнить, вернув свою реликвию и подчинив того, кто её хранил. Но теперь он понимал: забрав всё, он не приобрёл ничего. Он лишь умножил пустоту внутри себя. Он протянул руку и коснулся щеки Кирилла. Кожа была холодной и безжизненной, как у статуи. Не было ни вздрагивания, ни отторжения. Ничего. — Ты… ничего не чувствуешь? — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее человеческое отчаяние. Молчание было ему ответом. Громовым, абсолютным. Ярость, его верная спутница, внезапно покинула его, оставив после себя лишь тяжёлую, свинцовую усталость. Он отступил, его могучие плечи слегка ссутулились. Он обернулся и медленно побрёл обратно к трону, но не сел на него. Он просто стоял, опершись руками о чёрное стекло, и смотрел в багровое марево за окном. Он был богом, царившим над руинами. Победителем, завоевавшим пустыню. Он обладал всем, чего хотел, и это «всё» оказалось ничем. А позади него, у стены, стояло вечное напоминание о его величайшем поражении, одетое в облик его величайшей победы. Безмолвное. Пустое. Бесполезное.