Глава восьмая — В потёмках

      Голос мужчины в трубке потрескивал, будто сигнал пробивался сквозь грозу.              — Значит, он их нашёл. Кто бы это ни был.              Он пытался казаться бесстрастным, но плохо скрывал всё, что пряталось под тонким слоем равнодушия — даже по телефону. Не то чтобы он был в этом мастером. Не таким, как Мун Чжо был — да и остаётся. Зато этого было легче… поправлять. Дисциплинировать. Иногда Бок Сун думала, что ему даже нравилось.              — Его, — отрывисто поправила она. Лишь лёгкий уличный ветерок, встретивший её у порога дома Мун Чжо, заставил её голос дрогнуть. — Его зовут Чон У, Ки Хёк.              В ответ она услышала лёгкое, почти мальчишеское фырканье. В этом звуке была какая-то своя прелесть — прелесть, которая всегда была у Ки Хёка, даже сквозь его ледяное отсутствие… ну, всего остального.              — И ты просишь меня убить его? — спросил Ки Хёк. — Ради Мун Чжо?              Горечь теперь сочилась сквозь холод его голоса, отчётливая и густая.              Бок Сун фыркнула в ответ. Она слишком стара, чтобы копаться в старых ранах Ки Хёка, да и, честно говоря, ей было совершенно наплевать на его неспособность что-либо — или кого-либо — забыть.              — Нет, не ради Мун Чжо, — сказала она, плотнее закутываясь в пальто и направляясь к автобусной остановке, чтобы присесть. Холод скамьи проник сквозь ткань, не принося утешения, лишь усиливая раздражение. — Ради всех нас. Подумай, глупый мальчик. Хоть раз в жизни подумай о чём-то кроме себя. И Мун Чжо, — хотела она добавить, но удержалась.              В ответ — лишь тишина, украшенная статикой городского шума. Потом — лёгкое, едва уловимое дыхание Ки Хёка.              — Думаю… думаю, Мун Чжо втянет этого мальчика во всё, что происходит, — пробормотала она, намеренно впуская в слова тревогу. — И ты его знаешь. Когда он вцепляется…              — Он никогда не отпускает, — закончил Ки Хёк со скучающей интонацией, словно это была заезженная пластинка. — Он говорил мне то же самое. Он забудет об этом мальчишке через неделю, — произнёс он так уверенно, что всем вокруг хотелось доказать его неправоту.              Бок Сун не повелась. Она знала его слишком хорошо. Обоих, собственно. То, как Мун Чжо вёл себя рядом с Чон У, было ей смутно знакомо. По-человечески знакомо, пожалуй, если такой эпитет вообще можно было к нему применить. Это напомнило ей времена, когда она только начала за ним наблюдать, как он бегал по пятам за своими родителями, вымаливая признание способами, которые пытались — и тщетно — казаться ненавязчивыми.              Единственная разница была в том, что теперь Мун Чжо не мучился угрызениями по поводу «ненавязчивости». В этом и был один из немногих плюсов его… состояния — люди наконец перестают беспокоиться о том, как выглядят со стороны. Вместо этого они учатся использовать это как инструмент.              — Ладно, — сказала она. В воздухе повис слабый, но чёткий древесный запах, пробудивший её интерес. Запах корпоративный, профессиональный. И, как оказалось, её любимый.              Слегка приподняв голову, она наблюдала, как мужчина средних лет с портфелем в руке шел по тротуару напротив. Он что-то бормотал в телефон.              — Приезжай и посмотри сам. Сделай перерыв в том, чем ты там последнее время занимался, — сказала она рассеянно, не отводя взгляда. Кончик языка скользнул по губам.              Она услышала, как дыхание Ки Хёка на мгновение сперло, и с её плеч спало лёгкое напряжение. Человек или нет, молодёжь всегда тратит слишком много времени, чтобы пережёвывать своё прошлое, раздувая уже почти потухший, неискренний огонёк.              — И как оно было, кстати? — спросил он, и в его голосе прозвучало нерешительное бормотание.              — Мясо? — Она поджала губы, наблюдая, как мужчина садится в такси, и запах исчезает так же быстро, как и появился. Её плечи опустились, и она с досадой откинулась на спинку скамейки. — Ничего особенного.              Ки Хёк замолчал, словно ожидая продолжения. Так и должен протекать любой разговор, если хочешь выжить так долго, как Бок Сун. Утомительная, хрупкая видимость светской беседы, пока между собеседниками не повиснет перспектива сделки — большой или маленькой, на жизнь или на смерть. Теперь ей оставалось лишь решить, участвовать ли в ней.              И она решила.              — Мун Чжо и мне очень понравилось. Ты сильно продвинулся, правда? — сказала она, позволив голосу задрожать от чего-то, что было слишком похоже на одобрение.              Дыхание Ки Хёка вновь перехватило. Бок Сун ждала, затаив своё.              — Я приеду, — наконец выдавил он.              Бок Сун лишь рассмеялась в ответ. Может, оттого, что наконец начиналось что-то занимательное. А может, просто от лёгкого безумия той мысли, что всё всегда идёт так, как ей нужно.       

***

             Чон У не мог оторвать взгляда от спящего Мун Чжо, завороженный медленным, ровным подъёмом и опусканием его груди. Судороги и стоны давно прекратились, и старший погрузился в глубокий сон.              В этой тишине Чон У смутно наслаждался той властью, что он имел над ним сейчас. Тот выглядел странно маленьким. И безмятежным. Хотя, с другой стороны, Мун Чжо никогда и не выглядел неуверенным или обеспокоенным — разве что та лёгкая, почти неуловимая нерешительность, что мелькнула пару часов назад. Да и та была подчёркнута его обычным, леденящим спокойствием.              Кляп чудесным образом оставался во рту, хотя вряд ли это было удобно. Ремень на запястьях тоже почти не сдвинулся.              За те часы, что Мун Чжо спал, Чон У наконец переоделся в нормальную одежду, и лишь завершив это, он в полной мере осознал, в какую ситуацию себя вогнал.              Мун Чжо в его постели. И он, Чон У, в каком бы безумии его ни охватило, только что прижался губами к его губам.              Нет, больше. Он ощутил его вкус, коснулся его старых ран — а потом связал и заставил молчать. Оглядываясь назад, это было чистой тиранией, не говоря уже о греховности. И несмотря на все свои чувства — или их отсутствие — его грызла вина за ту малую, самую ничтожную часть себя, что наслаждалась этой крупицей контроля над Мун Чжо.              Он всё ещё хотел причинять боль.              Его рука дёрнулась у бедра, когда он увидел красноту, которую путы оставили на бледной коже.              И всё же слова Мун Чжо эхом отдавались в самой глубине его сознания. «Ты хочешь продолжать дышать?»              И потому он оставался на месте.              Он поднял руку и нерешительно провёл тыльной стороной ладони по коже Мун Чжо. Одна лишь мысль о том, что произойдёт, когда тот проснётся, наполняла его грудь леденящим ужасом.              Он вспомнил, как Мун Чжо касался его так же прежде. Воспроизводя движение по памяти, Чон У костяшками пальцев провёл по линии его скулы. Это не был заботливый жест — по крайней мере, он не намеревался им быть. И всё же, вопреки всему, его грудь наполнилась неожиданным, смутным теплом, пока он смотрел на спящего.              Потом его пальцы коснулись губ Мун Чжо. И ему захотелось дёрнуть руку назад — то самое инстинктивное желание, какое бывает у ребёнка, сунувшего руку слишком близко к плите или к мерцающему пламени зажигалки. Ради острых ощущений, из наивного любопытства… но как только жар становится нестерпимым, урок усваивается быстро.              У него был повод это сделать, потому что Мун Чжо напрягся, вынудив его застыть на месте. Ужас скрутил желудок в тугой узел, когда веки старшего дрогнули и медленно открылись. Глаза прищурились, а рот, вероятно, сложился в улыбку вокруг полотенца.              Чон У тут же отдернул руку, осторожно отступив на шаг. В сознании эхом отзывались слова Мун Чжо — и его судорожная, стонущая фигура всего пару часов назад.              Мун Чжо нахмурился, но оставался жутко неподвижным. Чон У не знал, чего ждать дальше.              — Что с тобой случилось? — тихо выдохнул он.              Мун Чжо лишь смотрел на него, тёмные ресницы мигали мучительно медленно. Даже без улыбки его глаза всё равно прищуривались тем странно прекрасным образом, что принадлежал только ему и никому больше.              Чон У замешкался, глаза его расширились от лёгкого озарения, прежде чем он нерешительно, дрожащей рукой потянулся, чтобы вытащить кляп изо рта Мун Чжо. Полотенце безвольно повисло между ними.              Мун Чжо тихо вздохнул, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, разминая онемевшую челюсть, привыкая к свободе, которой у него не было мгновение назад.              — Развяжи меня, — тихо сказал он, голос слегка охрип. Когда Чон У в ответ оставался недвижим, скорее от лёгкого шока, он добавил с той же мягкой улыбкой: — Пожалуйста.              Чон У не понравилось, как эта вежливая просьба сжала ему желудок.              Теперь он сел на край кровати рядом с Мун Чжо, внутренне поморщившись от скрипа пружин под их весом, боясь, что любой звук разрушит хрупкую атмосферу, в которой он оказался.              Он болезненно осознавал близость рта Мун Чжо к своему животу, когда протягивал руку через его тело к связанным запястьям. Именно тогда он понял, насколько Мун Чжо строен.              Может, потому что тот, казалось, вмещал в себя так много — и физически, и в сознании Чон У — он никогда по-настоящему не считал старшего хрупким. Хотя эта худоба лишь придавала ему человеческих черт, и только. Впрочем, быть может, именно в этой человечности и таилась его самая страшная сторона.              Медленно он потянул за узел, и дыхание его сперло при виде багровых полос на коже Мун Чжо. Затем, к его лёгкому шоку, Мун Чжо двинулся, чтобы сесть, опершись одной рукой о матрас.              И вот они сидели: Чон У напротив Мун Чжо, ноги его были отвернуты в сторону, а взгляд отказывался отрываться. Ничего, кроме приглушённых звуков из соседней квартиры и вечернего стрекота сверчков за окном. Ничего, в то время как голова Чон У кружилась от вопросов.              — Ты… с тобой всё в порядке? — был первый, на который он смог набраться смелости.              Мун Чжо склонил голову набок и снова улыбнулся.              — Беспокоишься обо мне, Чон У-я?              Чон У моргнул, беспокойно переминаясь на матрасе. Вопрос поставил его в тупик.              — Нет. То есть, да. Не знаю, — сказал он, всё больше раздражаясь по мере того, как неуклюжие слова вырывались наружу.              Мун Чжо тихонько усмехнулся, и этот звук пронзил живот Чон У острой иглой. Он сглотнул, в горле внезапно пересохло.              Он не мог удержаться, чтобы взгляд не упал на губы Мун Чжо. Что-то ёкнуло у него в груди — стыд? Или гордость. Теперь он знал, каковы эти губы на ощупь.              Ему отчаянно хотелось заговорить о поцелуе. Взять его назад. Он помнил всё, что было потом, и в голове возник единственный вопрос: разве это сейчас вообще важно?              — Чон У-я, — позвал Мун Чжо, выдергивая его из размышлений. Стыдливо, Чон У перевёл взгляд с его губ на глаза.              — Мне нужно тебе кое-что сказать, — тихо продолжил старший.              Чон У снова беспокойно заёрзал. Может, стоило начать самому. С поцелуя.              — Нет, сначала… позволь мне спросить, — мягко остановил его Мун Чжо. — Ты понимаешь, что ты со мной делаешь?              Сердце Чон У колотилось так грозно, что глухой гул стоял в ушах. Да, пожалуй, о том поцелуе стоило бы поговорить.              — Мун Чжо, прости, я просто… — начал он, но Мун Чжо лишь цыкнул, прерывая его, и качнул головой.              — У меня нет на это времени, — голос Мун Чжо прозвучал отточенно и резко, словно лезвие, перерезающее поток мыслей Чон У. — Отвечай честно. Я повторю: как ты думаешь, что ты со мной делаешь?              Брови Чон У непроизвольно сдвинулись. Он стиснул губы. Спокойный, испытующий взгляд Мун Чжо вынуждал к предельной искренности. Следующие слова вытянулись из него помимо воли, будто крюком.              — Я… я не знаю.              Мун Чжо нахмурился.              — Ты говоришь правду. Хм.              Он замолчал, челюсть напряглась в раздумьи. Грудь Чон У наполнилась тягучим, мучительным ожиданием; он ловил каждый вздох Мун Чжо, каждый едва уловимый жест. Раньше он никогда бы в этом не признался, но наблюдать за тем, как думает Мун Чжо… это завораживало.              — Та ночь, когда мы… встретились. Прежде чем я отвёз тебя. Ты был пьян, — задумчиво произнёс Мун Чжо, и его проницательный взгляд скользнул по лицу Чон У. Того накрыла волна смущения. Он почти забыл о той ночи. Неужели это было только вчера?              — Я не так часто пью, — пробормотал Чон У почти рефлекторно. Мун Чжо лишь фыркнул, и в его взгляде мелькнула тихая потеха. Чон У почувствовал знакомое раздражение, кольнувшее под ложечкой, но решил пока отбросить его.              — Я вообще не пью, — сказал Мун Чжо, но звучало это не как попытка переспорить. — Но ты-то должен знать. Каково это — быть пьяным?              Чон У нахмурился, обдумывая вопрос, и принялся водить подушечками больших пальцев по шершавой поверхности матраса.              — Ну… Для каждого, наверное, по-разному, — начал он, но выражение лица Мун Чжо ясно давало понять, что тот ждёт другого ответа.              — Голова кружится, — сменил тактику Чон У. — А потом кажется, будто… будто паришь — совсем чуть-чуть. Будто каждый шаг ничем не связан с землёй.              Мун Чжо кивнул, и Чон У воспринял это как разрешение продолжать.              — Всё, что я делаю в таком состоянии, кажется бессмысленным. Я даже не понимаю, зачем. Но чувствуешь себя… беззаботно. Почти что эйфория. — Чон У замолк, вцепившись в ткань простыни, ощущая её изношенную мягкость между пальцами.              Мун Чжо улыбнулся. В его глазах вспыхнуло что-то тревожащее, но неотразимое. Теперь в его выражении появилась странная, почти нежная одержимость.              — Да, именно так, — произнёс он ласково. — То, что я чувствую… оно граничит с безумием. Ты меня уничтожаешь, Чон У-я.              Дыхание Чон У прервалось. Он открыл рот и снова закрыл. В груди забурлило что-то странное, чужое, тёплое.              Холодная рука Мун Чжо поднялась, коснулась его щеки, провела лёгким, как перо, прикосновением по скуле. Мун Чжо склонил голову, будто любуясь картиной, наблюдая, как Чон У замирает под этим касанием. Чон У отвел взгляд, сглотнув комок в горле.              — А это чувство бессмысленности… — Мун Чжо тихо рассмеялся, убирая руку. — Боюсь, я начал охотиться за ним.              — Ты должен быть моим. И я должен быть твоим. — Его взгляд скользнул к открытому участку кожи на шее Чон У, а затем вернулся к его глазам, впиваясь в них. — Ты же понимаешь, да?              Чон У сжал губы, обдумывая слова. Его собственный взгляд упал на крестик, лежавший на тумбочке — тусклый, неживой.              — Я не вещь, которую можно заполучить, — сказал он, и слова оставили во рту горькое, металлическое послевкусие. Он не мог заставить себя смотреть на Мун Чжо, когда продолжал. — И ты тоже. Мы же люди, разве нет?              Мун Чжо тихо, почти сочувственно вздохнул, и матрас подался, когда он пошевелился. Чон У ждал, плечи напряжены, как струны. Готовый к тому, что Мун Чжо назовёт его блеф.              — Ты всё ещё не понимаешь, Чон У-я? — вместо этого сказал Мун Чжо, и в его голосе зазвучало терпеливое сожаление. — Я куда больше, чем просто человек. И, соответственно, мои нужды, мои желания несравнимо обширнее, чем у кого-то вроде тебя.              Только тогда Чон У поднял на него взгляд. Не потому что хотел, а потому что какая-то непостижимая сила, тяжёлая и неумолимая, заставила поднять голову. Выражение лица Мун Чжо не соответствовало мягкости его голоса. Оно было таким же, как пару часов назад. Сдержанным. Спокойно-сдержанным, но — сдержанным в том смысле, в каком сдержан вулкан перед извержением.              Чон У знал его лучше, чем кого-либо. Он видел это в сдвинутых тёмных бровях Мун Чжо, в отчаянном, голодном блеске его широко раскрытых глаз.              — Что значит «не человек»? — проговорил он, всё больше путаясь с каждой секундой.              — Часть меня была отнята, Чон У-я, — сказал Мун Чжо медленно, словно любая резкость могла спугнуть добычу. — Вернее, я сам от неё отказался. Отсёк, чтобы стать тем, кто я есть.              — И чтобы утолить этот голод, мне приходится брать у других, — продолжил он. Произнося последние слова, он внимательно вглядывался в лицо Чон У, беззвучно оценивая, как та сходит с ума. — Всё, что составляет их человечность.              Что-то ужасное и холодное сжалось в животе Чон У. Его кулаки впились в простыню. В глубине сознания дёрнулась тонкая, ржавая нить, шестерёнки начали проворачиваться, складываясь в чудовищный механизм.              — Что… что ты берёшь? — спросил Чон У, хотя уже не был уверен, что хочет слышать ответ. Каждое слово дрожало от леденящего, первобытного ужаса.              — Столько, сколько смогу, — сказал Мун Чжо просто, как констатируют погоду. — Всё… всё, что составляет их человечность.              Чон У сглотнул. В голове пронеслись обрывки воспоминаний, сердце вновь забилось в висках набатом. Каждое небрежное замечание, шарф, лежавший в ящике Мун Чжо… Всё это нахлынуло на него, обрывки мозаики пытались сложиться в цельную, чудовищную картину, от которой кровь стыла.              «Это сувенир».              «Человеческое мясо, Чон У-я».              «Столько, сколько смогу».              Его затошнило.              С самого первого дня Чон У знал, что с Мун Чжо что-то не так. Дело было не только в его бледной, почти фарфоровой коже или в глазах, которые менялись, как глубокое озеро в непогоду. И не в той безупречной, ледяной элегантности, что сопровождала каждое его движение, не в том, что любой их разговор превращался в душный, опасный танец вокруг невысказанных слов и запретных чувств.              Дело было в том, как Мун Чжо смотрел на него. Будто знал все его прошлые грехи, всё, что должно с ним случиться, и всё, что было между ними. Будто он был ответом на давнюю, забытую молитву. Словно человек рядился в божественные одежды, а может, сам Бог играл человеческую роль.              И это ненавидел в нём Чон У больше всего.              — Это не смешно, Мун Чжо, — сказал он, чувствуя, как в груди закипает ярость, замешанная на страхе. — Это отвратительно.              — Чон У-я, не волнуйся так, — тихо, почти шёпотом пробормотал Мун Чжо, двигаясь, чтобы обхватить его запястье холодными, цепкими пальцами. — Это служение высшему замыслу.              Чон У заставил себя не отводить взгляд. Сколько бы ни происходило, как бы он ни старался, он не мог прочитать этого человека — или то, чем он был.              — Доверься мне, Чон У-я. Позволь — и я возьму тебя с собой, — мягко, как соблазн, сказал Мун Чжо. Его пальцы принялись водить туда-сюда по коже Чон У, словно пытаясь убаюкать, усыпить волю. Сердце Чон У ёкнуло от этого гипнотического движения, и он мгновенно возненавидел себя за эту слабость. Грудь скрутило от яростного, немого протеста при одной мысли об этом. При мысли обо всём, что совершил Мун Чжо. Обо всём, в чём он, несомненно, виновен.              Чжи Ын.              Он выдернул руку из захвата, резко отвернувшись, будто от удара.              — Я тебе не доверяю, — твёрдо, хрипло заявил он. — И никогда не буду.              Он услышал тихий смешок Мун Чжо — низкий, пронзительный, словно скрип льда.              — Всё это не объясняет, зачем мне пришлось… — начал Чон У, и его взгляд вновь упал на багровые следы на коже Мун Чжо, теперь уже не такие яркие, но оттого не менее зловещие.              — Ты не похож ни на что, что было у меня прежде, — сказал Мун Чжо, и в его голосе прозвучала странная, почти искренняя нота. — Ты… нарушаешь равновесие.              — Мне нужно от тебя кое-что взять, Чон У-я, — сказал Мун Чжо.              Чон У не мог заставить себя поднять на него взгляд, хотя от этих слов у него перехватило дыхание, будто в грудь ударили.              — Разве я не говорил? Я теряю над собой контроль.              — Так почему же не берёшь? — сорвалось у Чон У, но он тут же пожалел о вопросе, едва осознав его дерзость. Слова повисли в воздухе на несколько мучительных, тягучих мгновений.              Последовавшая тишина заставила его наконец поднять глаза. Брови Мун Чжо были сведены, а взгляд казался устремлённым куда-то вглубь себя, в невидимую даль. Потом он нахмурился, и его челюсть напряглась, проступив под кожей резкой тенью.              Когда он посмотрел на Чон У, его глаза стали твёрдыми, прозрачными и холодными, как лёд на глубине.              — Уже поздно, — тихо произнёс он. — Значит, в другой раз, Чон У-я.              Чон У сглотнул. Моргнул несколько раз, прежде чем до него дошёл смысл сказанного. И тогда его охватила паника, острая и слепая.              — Что? Что ты имеешь в виду? — выдохнул он, голос сорвался на повышенные тона. Вопросов было слишком много, а доказать старшему он должен был ещё больше. Время не могло просто взять и закончиться.              Мун Чжо тихо цыкнул, звук был похож на шипение змеи. От досады и бессилия Чон У сжал кулаки, но смолчал. Возможно, он бы дал волю ярости, если бы не знал наверняка: Мун Чжо получит от этого куда большее, почти сладострастное удовольствие, чем он сам.              И в этот момент в квартире Чон У раздались два чётких, отмеренных стука.              Чон У нахмурился про себя. Он никого не ждал. Он дёрнулся, чтобы встать, но Мун Чжо схватил его за запястье, грубо, почти жестоко прижав обратно к продавленному матрасу.              Мун Чжо медленно покачал головой, и когда Чон У наконец разглядел выражение его глаз — не страх, а нечто куда более холодное и расчётливое, — у него похолодело внутри, будто в жилы влили лёд.       

***

             Мун Чжо знал, что сейчас нет никакого смысла удерживать Чон У на месте. Что бы он ни делал, Ки Хёк — с тем узнаваемо затхлым, приевшимся запахом, что преследовал его вот уже два года, — так или иначе ворвётся в квартиру.              Он просто хотел продлить этот миг. Всё, что будет после, обещало стать сложнее, чем когда-либо. Он попытался объяснить Чон У всё. Как прощальный подарок. Как намёк на то, как просто всё могло бы сложиться между ними. Но он предпочёл, чтобы тот не понял, чем снова увидел, как он закрывается, съёживается в комок слепого, животного страха.              Хотя, вероятно, это неминуемо произойдёт с приходом Ки Хёка. Который, как обычно, обладал даром всё портить.              Вместо этого Мун Чжо наблюдал. Наблюдал, как напрягаются мышцы на лице Чон У, как его тело вздрагивает в такт настойчивым стукам. Прислушивался к его участившемуся, сбивчивому дыханию. Водил большим пальцем по тонкой коже запястья, чувствуя под ней бешеный, отчаянный бег пульса.              Ещё два стука. И снова два.              — Что происходит, Мун Чжо? — выдохнул Чон У, и в его голосе уже звенела паника. Мун Чжо не смог сдержать лёгкой, почти невидимой улыбки.              — Ничего, — спокойно, почти убаюкивающе ответил он.              — Мне нужно… Мне нужно открыть, — сказал Чон У, бросая лихорадочный взгляд на дверь. Мун Чжо снова цыкнул, слегка, но ощутимо потянув его за руку. От этого движения тот резко обернулся. От младшего исходил такой плотный, почти осязаемый страх, что у Мун Чжо на мгновение участилось и собственное дыхание — ритмы их тел, их смятенных чувств медленно, но верно начинали синхронизироваться. Хотя сам Мун Чжо отнюдь не боялся. Разве что испытывал лёгкое, знакомое раздражение.              — Тебе не нужно ничего делать, — повторил Мун Чжо, и его голос звучал как приказ.              Настойчивые громкие стуки уже давно сменились глухими, тяжёлыми ударами — кто-то явно бил в дверь плечом.              — И слушаться тебя мне тоже не нужно, — парировал Чон У, и в его тоне зазвучала едкая, отчаянная язвительность. Он говорил громче, стараясь перекричать нарастающий грохот.              — Но ты слушаешься, — тихо усмехнулся Мун Чжо. Звук был так тих, что он и сам не был уверен, слышит ли его Чон У сквозь шум.              Взгляд младшего — до ужаса невинный, испуганный и в то же время полный немой ярости — быстро пробивал бреши в его собственном, железном самообладании. А мысль о том, что причиной всему этот вечный Ки Хёк, разжигала в нём что-то яркое, жгучее и опасное.              Он не мог оторвать глаз от Чон У. Не мог перестать думать о том, как тот выглядел раньше — почти обнажённый, в одном лишь полотенце на бёдрах. О мокрых волосах, с которых капала вода на его прекрасную, упругую кожу, которую нельзя было описать иначе как живую. Такую живую, что от неё слепило глаза.              Но сейчас, этот миг был лучше любой близости. И причина тому была непостижима даже для него самого. Вот оно снова. Та странная бессмысленность, это смутное неведение. У Мун Чжо перехватило дыхание от внезапной остроты этого чувства.              Он провёл языком по зубам, чувствуя, как клыки снова удлинились, вернулись в то острое, хищное состояние, к которому его тело привыкло за долгие годы. Тёплый, густой жар снова начал затуманивать сознание, вытесняя холодную ясность.              Ему нужно. Он обязан. Но сейчас — не время. Всё получится неопрятно, невыразительно, не так, как должно быть в его стройной, чёрной эстетике. И этот затхлый запах Ки Хёка притуплял все ощущения, делал мир плоским и безвкусным.              Ещё два оглушительных удара — и Чон У вырвал запястье из его захвата, резко вскочив на ноги, будто его ударило током. Мун Чжо тоже поднялся, с некоторым усилием оттолкнувшись от матраса. Спина Чон У была к нему, они больше не соприкасались. Мун Чжо снова почувствовал свои зубы. Та прежняя, сладострастная острота исчезла, уступив место холодной пустоте.              — Иди, — тихо, но чётко сказал старший. Он наблюдал, как плечи Чон У поднялись, опустились и замерли в немом вопросе. Это было совершенно. — Открой дверь.              Чон У обернулся к нему лицом. Их взгляды встретились и сцепились. Глаза Чон У были широко раскрыты — в них плавал страх, неопределённость и какая-то дикая решимость. Мун Чжо чувствовал этот запах паники, он был сладок и густ.              Мун Чжо сделал шаг вперёд, одним движением сократив расстояние между ними до нуля. И впервые за этот вечер Чон У не отступил. Не отпрянул.              Дверь прогрохотала в последний раз, и послышался треск древесины — её явно пытались вышибить с плеча. Возможно, в этот самый момент Мун Чжо мог бы увидеть Ки Хёка краем глаза, ворвавшегося в прихожую.              Но он не видел. Не мог. Потому что Чон У внезапно схватил его за шею, вцепившись пальцами в волосы у затылка.              И нежно, с такой тихой, почти несвойственной ему нежностью, которая в тот миг была для Чон У одновременно ничем и всем, младший прижал свои губы к губам Мун Чжо — коротко, стремительно, как последний глоток воздуха перед погружением в пучину.