Глава девятая — Всё романтично

      Мун Чжо коснулся рукой щеки Ки Хёка. У того перехватило дыхание — и от самого движения, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения.              Теперь они лежали в постели старшего, его руки свободно, но прочно обнимали торс Ки Хёка. В воздухе витал терпкий запах пота и кожи — безмолвный свидетель хорошо проведённой ночи.              Мун Чжо лежал лицом к Ки Хёку, а тот изо всех сил зажмурился, стараясь сохранить видимость глубокого сна. Чтобы Мун Чжо продолжал обращаться с ним с той бережной нежностью, которой, казалось, никогда не проявлял, когда Ки Хёк бодрствовал и видел его настоящим.              Мун Чжо тихо, почти по-кошачьи промычал, и от этого низкого звука в груди Ки Хёка потеплело, расплываясь сладкой волной. Дыхание Мун Чжо коснулось его губ, прохладное и ровное.              — Хватит притворяться спящим, — тихо, без осуждения сказал Мун Чжо.              С Ки Хёком он никогда не церемонился. Должно быть, он знал, что Ки Хёк — единственный, кто способен это вынести. Ибо в конце концов, ночь за ночью Мун Чжо выбирал именно его. Того, кто позволял себе тонуть в пучине его долгих, иссушающих поцелуев и жарких, властных ласк.              Ки Хёк открыл глаза, и дыхание у него снова сперло при виде Мун Чжо. Таким божественно бледным, с глазами, которые снова и снова, словно магнит, возвращали его обратно, лишая воли. Он мог бы смотреть на Мун Чжо вечно.              Мун Чжо кивнул, его лицо оставалось бесстрастной маской, лишь в уголках губ таилось что-то похожее на удовлетворение.              — Так-то лучше, — сказал он, и в голосе прозвучало скупое одобрение, от которого Ки Хёк едва сдержал глупую, благодарную улыбку.              Взгляд Мун Чжо скользнул к обнажённой шее Ки Хёка, которая, несомненно, была усыпана следами прошлой ночи — синеватыми, как спелые сливы. Мун Чжо глубоко, почти смакуя, вдохнул.              — И что же я сейчас чувствую? — спросил Ки Хёк, и в его улыбке прозвучала игривая, почти дерзкая нотка.              Мун Чжо уже рассказывал ему о своём странном состоянии, о своих «потребностях». Как врач, Ки Хёк, наверное, должен был проштудировать тонны медицинской литературы в поисках рационального объяснения. С точки зрения науки такое было невозможно. Если честно, сама идея казалась даже немного смешной.              И всё же другая его часть, та, что уже порядком подустала от всего, что могла предложить жизнь в «почтенном» возрасте тридцати лет, не прочь была поверить в существование чего-то сверхъестественного. Он предпочитал это объяснение той извращённой, абсолютной власти, что Мун Чжо имел над ним, вместо того чтобы признать, как слабым и жалким делает его эта зависимость.              Ки Хёк почувствовал почти магнитное, необъяснимое влечение к этому мужчине после первых же визитов Мун Чжо в его клинику с жалобами на постоянные, неясные боли. Позже он был восхищён, польщён до глубины души, узнав, что Мун Чжо преследовал его целенаправленно. Что его выбрали.              Ки Хёк всегда знал, что он лучше других. Он пролетел через школу, рано поступил в один из лучших колледжей, а затем и в лучшую медицинскую школу страны. Но самое главное — он был достаточно проницателен, чтобы понимать, каких людей стоит держать рядом, а от какого балласта пора избавляться без сожалений.              Вот почему он там, где он есть. И, должно быть, именно поэтому Мун Чжо выбрал его. Почему очень скоро Мун Чжо возьмёт его с собой, сделает бессмертным и всесильным, таким, как он сам. Равным.              — От тебя плохо пахнет, — рассеянно, будто констатируя факт, произнёс Мун Чжо, нахмурившись. Эти слова, холодные и резкие, вырвали Ки Хёка из сладких грёз, он замер, чувствуя, как его самоуверенная маска дрогнула.              — Что? — спросил он, издав нервный, недоверчивый смешок. Этого не может быть. Не с ним.              Мун Чжо промычал, но на этот раз звук был недовольным. Потом его брови сдвинулись в тёмную линию, он убрал руки, забрав с собой и их обманчивое тепло. Ки Хёку дико захотелось снова прижаться к его холодной коже, вцепиться в него. Но для Мун Чжо это было бы слишком, это выглядело бы отчаянно и жалко.              Вместо этого он молча наблюдал, как тот приподнялся на матрасе, а мягкое белое одеяло сползло к его бледному, почти сияющему в полумраке торсу. Взгляд Ки Хёка невольно задержался на причудливой карте шрамов, прочертившей кожу Мун Чжо. О которых он никогда не спрашивал, несмотря на жгучее, почти болезненное любопытство.              Затем он тоже приподнялся, поморщившись от знакомой, тупой боли в спине — напоминании о вчерашней… активности.              — Ты снова пользовался духами? — спросил Мун Чжо. Вопрос прозвучал резко, как удар хлыста.              Ки Хёк закусил губу, челюсть напряглась до хруста, зубы стиснулись. Он уставился на распятие на стене напротив кровати — мрачное, тяжёлое. Паника, острая и липкая, сжала его желудок, но он не позволял ей взять верх. Не позволит. Не перед ним.              Когда он замешкался всего на лишнюю, предательскую долю секунды, Мун Чжо это заметил. Он замечал всё.              — Кажется, я говорил тебе не делать этого, — произнёс он медленно, растягивая слова, и каждый слог падал, как камень в колодец.              Кулаки Ки Хёка вцепились в скомканное одеяло. Оно было мягким, почти шелковистым. Оно всегда было таким?              — Это плохо для меня. Делает меня слабым. Ты же знаешь, — сказал Мун Чжо, хмурясь, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на досаду или даже на отвращение. Ки Хёк с трудом сдержал дикое желание закатить глаза, хотя всё его лицо горело от внезапного, унизительного стыда.              Он слышал эту историю бесчисленное количество раз и ни разу не верил в неё. Более того, его бесила сама мысль, что от Мун Чжо ничего нельзя утаить — ни единой мысли, ни мимолётного желания.              Может, он и правда нарочно воспользовался духами. Может, ему даже нравилось, тайно, извращённо, наблюдать ту минутную слабость, что сейчас мелькнула в глазах Мун Чжо. Но разве можно его винить? Вот он, Мун Чжо — неприступный, всемогущий — лежит обнажённый рядом с ним, дышит одним с ним воздухом. Только полный дурак — а Ки Хёк определённо не таков — не попытался бы хоть как-то, хоть чем-то закрепить эту власть над ним.              — Как разочаровывающе, — произнёс Мун Чжо, и что-то в его голосе — плоское, безжизненное — заставило Ки Хёка вынужденно посмотреть на него. Тот почувствовал, как у него ёкнуло глубоко внутри, едва он это сделал.              В глазах Мун Чжо не осталось и следа той тихой, едва уловимой псевдозаботы, что была там мгновение назад. Если это вообще когда-либо было заботой.              Не было там и намёка на тот трепет и благоговение, к которым он привык видеть в глазах других — и в своих собственных, чего уж там.              Нет, то, что таилось сейчас в его взгляде, было холодно, опасно и абсолютно чуждо. Тоскливая, знакомая тревога закружилась в желудке Ки Хёка, подступая к горлу. И всё же он не мог заставить себя отвести взгляд. Он был прикован.       

***

             Ки Хёк не знал, что бы почувствовал, глядя на эту сцену, будь он ещё жив в обычном смысле слова. Возможно, в его животе закипела бы странная, тёмная, бессильная ярость. Собственно, какое-то слабое, глухое её подобие, наверное, шевелится в нём и сейчас, как дохлая рыба подо льдом.              Но сцена перед ним — этот странный, тщедушный на вид мужчина, прижимающий свои губы к Мун Чжо с ужасающей, непозволительной нежностью, с такой хрупкой деликатностью, которая казалась кощунством, — происходила где-то за пределами его тела. Будто он наблюдал её чужими глазами, через толстое, искажающее стекло. Он не мог толком понять, что чувствует. Кроме лёгкого, привычного презрения.              Они оторвались друг от друга, и Ки Хёк не смог сдержать короткого, презрительного фырканья, вырвавшегося само собой. Взгляд Мун Чжо на секунду скользнул в его сторону — быстрый, как взмах лезвия, — прежде чем вернуться к другому мужчине. И по глупой, неистребимой привычке, дыхание у Ки Хёка всё равно перехватило от этого мимолётного внимания.              — Отец. Рад снова вас видеть, — начал Ки Хёк, переступая порог. Его голос не дрогнул, звучал ровно и почти вежливо.              — Что вы делаете в моём доме? — сказал другой мужчина — Чон У, — отвлекая внимание Ки Хёка от Мун Чжо. В животе у того кольнуло острое, знакомое раздражение.              — Ах, вы, должно быть… Чон Хён? Чжун Хёк? — произнёс Ки Хёк, лениво, оценивающе оглядывая его с ног до головы. Как будто имя, которое назвала Бок Сун, не вертелось у него в голове навязчивой мелодией с самого того телефонного разговора.              — Может, сначала вы ответите на мой вопрос? — сказал Чон У, и в его голосе прозвучало сдавленное напряжение, смешанное со страхом. Звук вызвал у Ки Хёка короткий, насмешливый выдох, несмотря на все его усилия сохранять маску безразличия. Остроумно. Не так остроумно, как он сам, разумеется, но для новичка — сойдёт.              — Я здесь по той же причине, что и Мун Чжо, — ответил Ки Хёк, медленно, с театральной небрежностью стаскивая пиджак и бросая его на потрёпанный диван у входной двери, будто метя территорию. — Мы здесь, чтобы убить вас.              Мун Чжо почувствовал, как Чон У рядом с ним застыл, оцепенел. От него исходила такая плотная, осязаемая паника, что у Мун Чжо впервые за долгое время возникло жгучее, почти инстинктивное желание просто обнять его, прижать к себе, спрятать.              Но он остался недвижим, как изваяние. Подобные жесты были бы слабостью. А слабость лишь дала бы Ки Хёку и Бок Сун ещё больше причин сделать Чон У своей мишенью, разорвать его на куски.              Чон У водил головой из стороны в сторону, переводя взгляд с Ки Хёка на Мун Чжо и обратно. Ки Хёк, Мун Чжо. Мун Чжо, Ки Хёк. Всё это время Мун Чжо не сводил глаз с Ки Хёка. Тот ничуть не изменился. То же самодовольное высокомерие в уголках губ, тот же холодный блеск в глазах. Отвращение, острое и едкое, скрутило Мун Чжо под ложечкой.              Ки Хёк никогда не мог стать для Мун Чжо тем, кем стал Чон У. Это не обязательно было плохо — просто констатация факта. Он был таким же человеком, как и Чон У сейчас, таким же готовым причинять боль и принимать её. Его высокомерие было столь же прекрасно, сколь отвратительна неполноценность Чон У. И всё же Ки Хёк уже тогда напоминал Мун Чжо всех остальных. Вечно жаждал продвинуться вперёд и, как неизбежное следствие, оттеснить Мун Чжо назад. Сначала это было незаметно — намеренное использование духов, чтобы ослабить его, сбить с толку. Затем Ки Хёк быстро взялся за связи. Потихоньку, исподволь настраивал против Мун Чжо других, подобных им. Мун Чжо до сих пор находил это забавным — как Ки Хёк умудрялся привнести в их освобождающее, сверхъестественное состояние всё те же жалкие, человеческие интриги.              Именно тогда Мун Чжо оборвал все связи. Их отношения стали слишком уж напоминать что-то из его давно умершего прошлого. То самое, от чего Мун Чжо всегда жаждал сбежать, вырвать с корнем из своей памяти.              — Мун Чжо.              Голос Чон У прозвучал удивительно мягко, почти шёпотом. Он не совпадал с тем хаосом страха и ярости, что Мун Чжо чувствовал, исходящими от него волнами.              Неожиданное, тёплое щемление поднялось в груди Мун Чжо. Он медленно повернулся к Чон У. У того были нахмурены брови, а в широко раскрытых глазах стояла влажная, живая тревога.              — Он… это он тебя заставляет?              Мун Чжо замедлился. Он не смог сдержать странной улыбки, которая медленно, против его воли, расползлась по его лицу. Чон У сделал шаг ближе, приподняв голову, будто собираясь прошептать Мун Чжо что-то на ухо, как заговорщик. Тот автоматически склонился, хотя губы Чон У оказались не совсем у его уха, а где-то на уровне шеи.              — То есть, это, в общем, не моё дело, — сказал Чон У, и его тёплое, прерывистое дыхание коснулось кожи старшего. Мун Чжо замер. Эта фраза была до боли, до тошноты знакомой. Её произносили столько людей, таких, как Ки Хёк, выискивавших малейшие признаки уязвимости, чтобы вонзить туда нож. Он уже знал, к чему сейчас клонит Чон У. К жалости. К снисхождению.              Своё прошлое, своё детство Мун Чжо никогда не обсуждал ни с кем. С Бок Сун — пару раз, и то для проформы, сквозь зубы. Он даже не допускал мысли рассказать что-либо об этом Чон У. Это было его. Только его.              — Но я почувствовал… я почувствовал твою… эм. — С этого угла Мун Чжо видел, как шея Чон У залилась густым румянцем. — Тебе было больно, — поправился Чон У, и в его голосе не было ничего, кроме тихого, растерянного сочувствия.       

***

             Чон У почувствовал, как замер Мун Чжо. Не просто перестал двигаться — казалось, даже дыхание у него остановилось, время вокруг него застыло. Уши у Чон У загорелись жарким стыдом, и он сделал маленький, неуверенный шаг назад.              Мун Чжо повернулся к нему, подарив лёгкую, почти невидимую улыбку. Но глаза его были пусты.              — На твоём месте я бы беспокоился не обо мне.              Вопреки всему, вопреки страху, Чон У фыркнул — коротко, нервно. Мун Чжо — тоже. Что-то тёплое и пузырящееся, похожее на смех, поднялось в груди Чон У. Он почувствовал невероятную, головокружительную лёгкость. Было что-то освобождающее в том, чтобы быть с Мун Чжо вот так. Так открыто, так… по-человечески.              Резкий, сухой звон разбивающегося стекла прорезал это хрупкое чувство, как нож. Чон У вздрогнул, обернулся и увидел, что это Ки Хёк. А у его ног — осколки старой, безвкусной вазы, той самой, что шла в комплекте с этой убогой квартирой.              — У меня есть дела поважнее, чем эта ваша сентиментальная чушь, — сказал Ки Хёк, и в его голосе сквозило показное равнодушие, которое, однако, не дотягивало до его горящих глаз. И плохо сочеталось с хаосом осколков у его ног.              Было что-то до ужаса абсурдное в этой сцене, что-то, отчего все странные, полубредовые речи Мун Чжо о «необходимости брать» вдруг начали казаться не просто правдоподобными, а единственно возможным объяснением.              Ки Хёк сделал несколько лёгких, почти танцующих шагов вперёд. Его рот приоткрылся в кривой улыбке — и вот оно снова. Тот странный, влажный блеск, что Чон У видел на зубах Мун Чжо мгновение назад. Острые, слишком длинные клыки.              — Ки Хёк, — произнёс Мун Чжо, и это одно слово, произнесённое тихо и чётко, остановило движение того, будто невидимая стена. Его голос снова стал опасным, плоским, лишённым всяких эмоций. — Нет, — просто сказал он. Словно обращался к непослушному животному.              Мун Чжо плавно подошёл, закрыв своим телом Чон У от Ки Хёка. Даже глядя лишь на его спину, на напряжённую линию плеч, Чон У чувствовал, как от Мун Чжо исходит ледяное, абсолютное спокойствие. Младший совсем не понимал этого, не понимал его, но в данный момент это хоть немного придавало ему ощущение призрачной безопасности.              — Прости, что задержал тебя, Ки Хёк, — сказал Мун Чжо тоном, который на удивление действительно звучал почти извиняюще. И всё же у Чон У возникло стойкое чувство, что он извиняется за куда большее, чем просто причинённые неудобства. За всё.              — Бок Сун рассказала мне о всех твоих… успехах, — продолжил он. Чон У не понравился его тон — зловещая, собственническая гордость в нём, та самая гордость, которую Чон У когда-то, в своём ослеплении, считал принадлежащей лишь ему одному.              Более того, в его животе зашевелилось тёмное, липкое беспокойство. Какие успехи? В какую чёрную, кровавую паутину оказались вовлечены он, Ки Хёк и Бок Сун? Затем в голове пронесся другой, более жуткий вопрос: а как именно Мун Чжо собирался втянуть в это его самого?              Собирался ли он вообще ему что-то говорить? Или просто использовал, как используют инструмент?              У Чон У похолодело внутри, будто в жилы влили лёд. А что, если он всего лишь пешка? Заменяемая часть в куда более масштабной, чудовищной головоломке? Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Его собственное дыхание участилось, стало рваным.              Пол под ногой Ки Хёка громко, предательски скрипнул.              — И спасибо тут не тебе, — наконец произнёс Ки Хёк ровным, безжизненным тоном, будто заученную фразу.              Мун Чжо тихо, беззвучно усмехнулся, и Чон У наблюдал, как его плечи поднялись и опустились в каком-то сбивчивом, неестественном ритме, словно он с трудом сдерживал… что? Смех? Ярость?              — Верно, — ответил он. — И я не хотел бы иначе. Ты ведь понимаешь, да, Ки Хёк-а?              Тяжёлое, густое молчание повисло в воздухе, а вместе с ним — напряжение, такое плотное, что от тревоги Чон У начало мутить, в висках застучало. Вопросы, заданные ранее, всё ещё крутились у него в голове, складываясь в ужасную картину. Всё сходилось.              Ки Хёк здесь, чтобы убить Чон У. Мун Чжо, якобы, по той же причине. Всё, что Мун Чжо делал до сих пор — его странная забота, его поцелуи, его исповедь — было нужно, чтобы завоевать его доверие. Своим извращённым, хищным способом. Тот шарф в ящике, для которого у него до сих пор не было объяснения, кроме самого чудовищного.              Может, будь на месте Чон У в тот день, когда он читал проповедь, Сок Юн, именно в его доме стоял бы сейчас Мун Чжо. Это поставило бы под угрозу жизнь Сок Юна. Чон У снова посмотрел на спину Мун Чжо — широкую, неприступную, затем на изящную, готовую к прыжку фигуру Ки Хёка перед ним. А прямо за Ки Хёком — дверь, всё ещё распахнутую настежь с тех пор, как тот вломился внутрь, зияющую проёмом в обычный мир.              И тогда, наконец, Чон У пришёл к окончательному, простому выводу. Перед ним был выбор, жёсткий и беспощадный.              Или Мун Чжо, или гарантированная безопасность.              Он мог бы выбрать это бьющееся в лихорадке сердце, это пьянящее, запретное возбуждение и тихий, сладкий стыд, что всегда приходит следом. Эти лёгкие, обжигающие поцелуи, эти тёплые прикосновения, от которых чувство вины тает без следа, как снег на раскалённой плите. Свобода. Контроль.              Или он мог бы выбрать тихую, уютную, пресную жизнь. Возможно, с Чжи Ын. Это означало бы тихие вечера при свечах в церкви, подавленные взгляды и молчаливые уходы. Это означало бы вечно подавляемое желание и никогда не утолённую, бьющуюся в груди жажду — жгучую, ненасытную, вечно голодную. Это означало бы ещё больше ночей, когда он просыпался потный и возбуждённый с тем знакомым, гложущим чувством, что ему никогда не будет достаточно и что он сам никогда не будет достаточно хорош.              Чон У не был дураком. Он понимал, что ни один из этих вариантов не гарантировал ему всего перечисленного. Он просто знал, всей своей искалеченной душой, что не может иметь и то, и другое. Не может служить двум господам.              Чон У подумал о своей маме, о её усталом, любящем лице. О придверном коврике с надписью «Добро пожаловать», лежавшем прямо за порогом его квартиры — символе той нормальной жизни, которая ждала снаружи. Он подумал о своём Боге, о распятии, висевшем прямо справа от него на стене — немом, страдающем свидетеле.              И потому, не раздумывая больше ни секунды, отдавшись чистому, животному порыву, Чон У рванулся вперёд. Он проскочил мимо застывшего Мун Чжо, пронёсся мимо удивлённого Ки Хёка, к распахнутой двери и — с глухим, окончательным стуком — захлопнул её за собой.              Он не оглянулся. Не посмотрел в последний раз. Даже когда каждая клетка его тела кричала, жаждала всего лишь ещё одного взгляда. Ещё одного прикосновения. Последнего, прощального поцелуя. Даже когда сердце рвалось на части, оставаясь по ту сторону двери.       

***

             Мун Чжо услышал, как дверь щёлкнула. Глухо, навсегда. Он позволил себе мгновение тихого, почти детского недоумения. Он даже не заметил, как двинулся Чон У — так быстро, так решительно.              Это было умно. По-своему, великолепно. Мун Чжо почувствовал, как по его губам ползёт странная, горькая усмешка, несмотря ни на что.              Ки Хёк фыркнул. Звук был таким же горьким и пустым, как и всё, что было связано с ним.              — Ты и вправду улыбаешься из-за этого? — Он тяжело, с преувеличенной драматичностью вздохнул. — Как романтично, — саркастично добавил он, и в его голосе зазвенела давняя, невысказанная ревность.              — С Чон У-я всё романтично, — тихо, почти про себя сказал Мун Чжо. К сожалению, он не доверял себе развивать эту тему дальше. Не с Ки Хёком. Не сейчас.              Молчание снова повисло между ними, тяжёлое и неловкое. Взгляд Мун Чжо с холодным, почти научным любопытством вернулся к Ки Хёку, изучая его, как интересный, но ядовитый экземпляр.              — Почему ты всё ещё здесь, Ки Хёк? — тихо спросил он. Хотя в каком-то смысле он уже смирился с тем, что должно было произойти. Принял это.              Ничего не поделать. Никакого оружия рядом, никакого шанса спастись. Он был неосторожен. Слишком увлёкся. Это его наказание. Закономерный финал.              Ки Хёк снова усмехнулся. Звук был до ужаса юношеским, мальчишеским, полным той дешёвой бравады, которая так раздражала. Именно этим показным, наигранным шармом Ки Хёк изначально и привлёк Мун Чжо. Слыша это сейчас, Мун Чжо не мог понять, о чём он вообще тогда думал. Каким слепым был.              — Иди к чёрту, Мун Чжо, — прошипел Ки Хёк. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вынул оттуда предмет, который лишь подтвердил худшие подозрения Мун Чжо. Тот спокойно наблюдал, как длинные, изящные пальцы Ки Хёка сжимают тёмное, отполированное до блеска древко, медленно, с театральным пафосом поднимая заострённый кол. — Иди к чёрту за то, что вечно всё знаешь. За то, что вечно был прав.