Глава 1. Брат мой

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.

— Бытие 1:4

      Белое, чистое полотно небес разверзлось, словно океан перед бурей, готовясь нанести сокрушительный удар по земле. Солнце больше не улыбалось, а луна смущённо наблюдала, как плачет безутешная Мать. Её некогда юное лицо теперь было не узнать: слёзы, обратившиеся в райские реки, пророчили лишь глубокие морщины, а сухие губы шептали:       — Вы — дети мои, от плоти и крови моей. Прекратите!       Среди чёрных сгустившихся туч, не сулящих ничего доброго, раздался оглушительный раскат грома. Ослепительно-белый свет озарил небеса, растянув мгновение на вечность. А затем мир погрузился во тьму, словно ребёнок, заслушавшийся сказку перед сном и плавно опустивший свои веки.       Битва на небесах длившаяся столетиями, битва двух братьев, лишила покоя и Рай, и Ад, и Землю. Безмолвная, жестокая борьба, имевшая своим смыслом власть. Свет и тьма неустанно сталкивались, создавая вихри, способные разорвать толщи облаков и разжечь огненные молнии. Потоки неумолимой энергии пронзали пространство, ломая звёзды и рассекая небесные своды.       Небеса, ставшие ареной, то и дело выли и рыдали, насылая нескончаемые потопы на единственных существ, способных по-настоящему верить. Но ни молитвы, ни плач детей и их матерей, ни обессиленные стоны мужей и вдов, не могли смягчить сердца тех, кто бился вопреки любви к ним.       — Пора заканчивать, брат мой, твои силы скоро иссякнут! — прозвучал ледяной голос светлого бога.        Слова же темного владыки сотрясали воздух, вызывая огненные вихри вокруг его эбонитового доспеха:       — Мне не нужна сила, чтобы вернуть то, что моё по праву, Шепфа! — разъяренно ответил Шепфамалум, а в глазах его заиграли языки адского пламени.       Светлое облако рвануло к грозной тёмной фигуре, обрушивая на неё град энергетических вспышек. Шепфамалум парировал потоками черного пламени, пожирая свет и разрывая пространство. Их силы сталкивались, взрывались и разлетались осколками искр — золото и пурпур, свет и тьма переплетались в смертоносном танце.       — Ты утратил своё право, ты утратил их веру, — продолжил Шепфа. — Я защищаю их, потому как это мой долг, а не месть, брат мой. Но тебя мне жаль, и я не знаю, как тебя утешить.       — Жаль? — Шепфамалуму казалось, что он ослышался, но удивление вмиг сменилось неуместным весельем. Он расхохотался так громко и надрывно, что раны на его теле закровоточили быстрее. — Ты всегда был слеп к моим страданиям!       Слова «вера» и «жалость» больно ударили повелителя тьмы под дых, но ещё больнее пришлось его самолюбию. Жалость — часть власти, она ранит больнее ножа. И этот нож, отравленный жалостью, давно вонзился глубоко в сознание темного брата, разливая свой яд. Погибнуть от него — дело времени.       — Я вижу твою боль, — Шепфа заговорил громче, чтобы брат смог услышать, — ведь свет всегда следует за тьмой.       Владыка света, казалось, не слышал криков, не видел, как его брат корчится от боли. Он казался непоколебимым: его крылья сияли словно тысячи солнц, а каждый взмах руки создавал новые столбы света, сжимающие тьму, рассекающие её подобно острому клинку. Его леденящее напускное спокойствие пугало и лишь больше выводило из себя и без того разъяренного Шепфамалума.       — Довольно! — повелитель тьмы закричал что есть силы, вихри энергии заплясали вокруг него, сжигая остатки облаков. — Они мои! — голос Шепфамалума подводил, дрожал от бессилия. — Я есть их Создатель, я есть их Отец!       Шепфамалуму было нечего предложить против Шепфа. Тьма являлась от рождения его неотъемлемой частью, словно корень и стебель, неспособные представить жизнь друг без друга. Но она лишь поглощала, не давала взамен. Человек давно утратил истинную веру в своего прародителя, забывал молитвы, некогда обращенные к нему. Жестокость и жажда подчинения Шепфамалума убивала волю к жизни его созданий. Круговорот страданий — единственный подарок, коим отец был готов наградить своих детей.       Всепоглощающая вина словно призрак преследовала своего хозяина. Шепфамалум видел в людях отражение собственного несчастья. Он винил Мать Жизни, создавшую его слабым, алчным, завистливым. По ночам, улетая к снежным утесам, Шепфамалум подолгу глядел на своих созданий, таких же слабых, и винил себя. Люди, погрязшие в войнах и похоти, на его глазах предавались прелюбодеяниям, убивали младенцев, отравляли друг друга. Эта чума, болезнь, этот грех преследовал их от самого рождения. И не было света среди них, и было тошно на них смотреть. Но он смотрел, плакал, винил себя, винил Мать, но смотрел.       Вихри света и тьмы беспрестанно сталкивались вновь и вновь, разрушая материю и обнажая сердца, делая видимыми то, что нельзя было сказать словами. Битва продолжалась, но каждый удар уже был не войной за мир или власть. Это был бой, где каждый стремился понять и простить, но не мог остановить поток собственного естества. И в этом немом диалоге света и тьмы рождалась трагедия — такая, что и ангел, и демон, и человек плакали бы вместе, если бы могли услышать её.