Глава 7. Агнец

Вот Агнец Божий, Который берёт на Себя грех мира

— Ин. 1:29

      Громкий раскат грома заставил меня резко вынырнуть из сна. Выровняв дыхание, я ощутила, что мои пальцы сковал холод. Свеча, покоившаяся на деревянной тумбочке, заметно подтаяла и давно погасла. Небольшим потоком энергии мне удалось её без труда зажечь.       Когда я вышла в общую залу, то обнаружила, что дверь в дом распахнута настежь. Словно тоже почувствовав неладное, в проёме показался Исаак в ночной длинной рубахе. Его глаза, привыкавшие к свету, метались между мной и стенами комнаты. В моём взволнованном взгляде он прочёл немой вопрос, и шепотом ответил:       — Рут в детской. На удивление крепко спит, обычно гроза её пугает… — священник немного запнулся. — Вы не видели Руфину?       Я отрицательно качнула головой и глазами указала в сторону качнувшейся входной двери. Мне почему-то не хотелось покидать дом, но и оставлять Руфину одну в грозу моя сущность не позволяла. Исаак заговорил, и в его голосе зазвучало отчаяние:       — Вы сможете осветить мне путь? Боюсь, обычный факел окажется бессмысленным.

***

      Мы вышли. Дождь больно хлестал в лицо ледяными иглами. Капли непрерывными потоками струились и стекали под ночную сорочку, делая её нестерпимо холодной и липкой. Капюшон мантии то и дело слетал от резких порывов ветра, зато её бархатная ткань спасала крылья. Ведь намокни мои перья — я лишилась бы способности быстро идти. Ноги вязли в размытой земле, напоминая о недавнем сне и встрече с Шепфамалумом. Но я продолжала упорно нести шар света, старательно освещая путь. Сквозь гул ветра и шум ударов капель о листья, я едва различала слова Исаака:       — Она не могла уйти далеко, — священник перешел на крик, но его слова подхватывал ветер и уносил прочь.       Тщетные попытки Исаака докричаться Руфину вызывали во мне двоякие чувства: страх и …спокойствие? Будто за всем происходящим стоял высший замысел.       Оставаясь с Исааком наедине, я всё больше понимала, что не могу видеть в человеке больше, чем дитя, неспособное понимать истину. Но священник, спасший меня, готовый защитить ценой жизни своей семьи, выглядел иным. Он не просил меня о помощи, он не требовал и не ждал. Его взгляд выражал лишь… любовь?       — Неужели он оказался способным открыть свет любви? — я удивилась собственной мысли, ведь этих чувств я не ощущала в сторону Руфины, лишь долг.       Я смотрела на Исаака, но больше не видела прежнего робкого мужчину, стоявшего на коленях у моих ног. Его внутренняя сила была яростнее адового огня. Его силуэт за мутной водяной стеной увлекал, заставлял идти следом.       — Руфина! — вырвался крик Исаака, но был мгновенно поглощен буйной стихией.       Обойдя сад кругом, мы направились в сторону леса. Я слышала множество историй, когда звери умерщвляли заплутавших в дебрях путников. Нам было необходимо найти Руфину раньше стаи изголодавшихся волков. Волнение исходящее от Исаака сказывалось на моей силе: энергетический шар света едва подрагивал, но продолжал освещать добрую часть окружавших нас деревьев.       — Исаак! — я окликнула священника, прорывавшегося вперед, и указала на землю. — Здесь.       Приглядевшись, я поняла что это были следы босых ног. Словно подтвердив мою догадку, Исаак положил мне свою ладонь на плечо. Тепло человеческой руки обожгло сквозь мокрую ткань. Я посмотрела на него с сочувствием. Мне было страшно представить, какие картины рисует его сознание.       — Хотя дождь стихает, нам нужно скорее найти другие следы, пока их вовсе не размыло. Астрея, помолитесь за Руфину, Ваш Отец не слышит моих молитв, — священник нацепил маску решительности.       — Исаак, помните, что я могу даровать лишь свет…       — Путь мы избираем сами, — выдохнул он.       Лес в ночи казался бесконечной бездной; трава и деревья будто нарочно укрывали то, что мы ищем. Следы то и дело прерывались, где-то их размыло, где-то они меняли направление. Когда шум дождя стих, я смогла спокойно поразмыслить над тем, зачем Руфине понадобилось бежать.       — Исаак, что могло заставить её уйти?       — Я не знаю, Астрея, — в голосе его сквозило чувство вины. — Она чувствительна. Может, мой срыв во время ужина повлиял на неё. Впрочем, такое происходит впервые, — слова священника заставили меня усомниться в их искренности.       Исаак помедлил, раздумывая, прежде чем снова продолжить:       — Она часто плакала, особенно в последние дни. Я никогда не спрашивал, не интересовался. Её исповеди ничем не отличались от прочих, и я решил, что в её состоянии нет ничего важного. Это я виноват в том, что она ушла из дома.       — Исаак, я не…       Он резко оборвал меня и обернулся, оказавшись лицом к лицу:       — Нет, моя вина не в человеческом равнодушии, моя вина глубже. Когда-то перед крестом я клялся в том, что навеки полюблю ту, что понесла от меня дитя. Пять лет земной жизни не дали мне любви к жене. Я живу во лжи.       Продолжая говорить громче, он стал приближаться, что заставило меня попятиться назад:       — Пять лет я не знал, я не ведал, я был слеп! Но в день, когда я встретил Вас, на поле, окруженную благоухающими цветами, совершенно чистую, совершенную — я всё понял.       — Исаак, нельзя…       — Замолчите! — глаза священника казались мне безумными и пугали. — Вы — моя совесть, я знаю. Вы скажете, что мне нельзя любить Вас как мужчина, только как раб. Ведь любить Вас иначе — грех! Но жить без света — тоже грех. Скажите, что мне делать?       Его вопрос больше напоминал мольбу о том, чтобы всё прекратилось. Он был несчастен и отравил своим несчастьем невинную жену. Исаак заплакал навзрыд.       — Прошу, помогите найти мне мою Руфину, — он опустился на колени, грязь липла к его одеянию.       Из чащи леса послышался протяжный вой. Мы обменялись взглядами, стало ясно одно — медлить было нельзя.       Пройдя несколько добрых сотен метров по оставленным Руфиной следам, мы оказались на небольшой опушке, посреди которой лежало тело рыжеволосой девушки. Казалось, она крепко уснула. Исаак замер на месте и, кажется, перестал дышать.       — Она жива, — успокоила его я, чувствуя исходящую от Руфины энергию жизни.       Исаак ответил мне облегченным выдохом. Но стоило ему двинуться с места, как из кустов показалось нечто чёрное, похожее на собаку, но больших размеров. Оно одним прыжком оказалось рядом с неподвижной Руфиной и издало рычание. Волк.       — Не двигайся, — прошептала я.       Заметив, как Исаак опустился к земле, нащупывая что-нибудь, видимо необходимое ему в качестве защиты, я немедленно его одернула:       — Не смей, он не тронет её.       Я смотрела в жёлтые глаза животного, его тёмная шерсть отливала синевой. Я вышла вперёд, и волк медленно двинулся в мою сторону. Подойдя ближе, он понюхал воздух и лизнул мою ладонь, словно узнав свою хозяйку. Исаак с недоверием наблюдал за зверем.       — Астрея, будьте осторожны, волки могут загрызть человека, а, значит, смогут навредить Вам.       — Этот не навредит, — я погладила черного волка по голове, поощряя его поведение. — Это мой страж. Ты ведь просил о помощи — она здесь.       В то время пока волк довольствовался моей лаской, Исаак поспешил к Руфине. Убедившись, что жена жива и кроме пары царапин серьезных ран не имеет, священник поднял ее на руки.       — Хороший мальчик, а теперь беги, — я поцеловала волка в мокрый нос, и тот поспешил в гущу леса, растворившись среди деревьев.       Втроем мы двинулись обратно в деревню по уже знакомому пути.

***

      Походя ближе к деревне, небо становилось светлее, словно пробуждалось зарево. Но для рассвета по ощущениям было слишком рано, да и свет был рдяным, как отблеск ада. Вместо розовых облаков клубился серый дым. С каждым шагом сердце начинало биться быстрее, ощущая неминуемую беду.       Выбравшись из гущи деревьев       окончательно, перед нами предстала картина: дом священника был объят высокими языками пламени, старающимися лизнуть багровеющую небесную высь. Народ стремительно собирался подле, кто-то тщетно пытался потушить пожар вёдрами воды, доносился детский плач.       — Рут! — выкрикнула я, прежде чем Исаак успел меня остановить.       Не медля больше ни секунды, я сбросила мантию и полетела в сторону дома священника, напоминавшего теперь свечу. Я ненавистно разрывала воздушную гладь крыльями, придавая себе скорости. Не обращая внимания на жар, исходящий от трескающегося как костер дерева, я влетела между чернеющих досок в то, что оставалось от дома.       — Рут! — крикнула я, в надежде, что малышка услышит.       Но ответом мне служил лишь шум падающих балок, надрывный скрип догорающих досок. В доме, где ещё вчера звучал смех ребёнка теперь трещали горящие стены и осыпалась зола. Боль этого дома сливалась с моей. Я не заметила, как мои крылья опалились, перья почернели, а кожа местами покрывалась розовой пленкой. Мысли занимало лишь дитя.       Дым горчил на языке, воздух обжигал лёгкие, а пламя покусывало, словно пробуя меня на вкус, пока я искала проход в детскую.       — Рут! — сорвавшийся крик перерос в натужный кашель.       В углу комнаты я увидела кроватку, а в ней крохотное тело. Рут неподвижно спала, обнимая соломенную куклу, словно не слышала кошмара, творившегося вокруг. Рывком я оказалась рядом и подняла малышку на руки. Крошечное тело казалось невесомым, как пёрышко.       Рут, проснись! Рут! — я плакала и молила крошечное создание очнуться.       Дыхания не было. Я вобрала в свою руку энергии и коснулась её, но тщетно.       — Мне не дано властвовать над жизнью, — поняла я. — Я могу осветить путь, но не вернуть его.       Мои слезы капали на её белоснежную кожу. Я дотронулась до личика, которого больше никогда не коснется улыбка. Балка, удерживающая доски над кроваткой трещала так, будто предупреждала о скором падении. Прижав Рут покрепче к себе, я забрала лежащую на кроватке соломенную куколку, и спешно вылетела оттуда.       Толпа шумела, но увидев меня с девочкой на руках мгновенно затихла. Опустившись на землю, я упала на колени, прижимая крохотное безжизненное тело к груди. Люди впервые видели перед собой опаленного плачущего ангела. Сквозь толпу навстречу ко мне пробивался Исаак, но увидев эту картину, застыл и закрыл глаза.       Мой плач пугал, я выла от боли, которую мне причинили. Мне хотелось сжечь всё вокруг из-за сотворённой несправедливости. — Отец, — мой крик направленный в темноту небес не находил адресата, — за что? В ответ лишь донёсся зловещий шёпот: — Вот твой агнец.