Глава 6. Пробуждение

Вера — это твердая уверенность в том, чего надеются, уверенность в невидимом.

— Послание к Евреям (11:1)

      Теперь мои дни на Земле проходили незаметно. С первыми лучами солнца и до самого заката двор и порог дома Исаака полнился прихожанами. Некоторые из них, особенно зажиточные, несли то, что называли «дарами»: крупу, яркие цветы, кувшины вина. Поначалу я отказывала им, не столько из скромности, сколько из отсутствия необходимости в этих предметах. Но вскоре поняла, что приняв их подношения, могу помочь Исааку. Он едва сводил концы с концами, судя по убранству его обиталища и игрушкам, с которыми играла Рут. Меня всегда поражало то, как она находила привлекательными даже шишки и камни, довольствовалась лоскутками, принесенными тетей Сарой. И мне хотелось для этой малышки лучшего.       Люди стекались со всей округи, молва о крылатой деве, чьё сияние озарило церковь, разлетелась по соседним селениям. Прихожане казались мне путниками, затерявшимися в пустыне и ищущие благодатной влаги. Ко мне обращались за советом, добрым словом, а кто-то просто приезжал издалека, чтобы увидеть меня собственными глазами и пересказать увиденное своим домочадцам. Я общалась с женщинами, которые не могли подолгу зачать ребенка, матерями, чьи сыновья ушли на войну и не вернулись, с мужчинами, не умевшими побороть злую зависимость. Иногда ко мне приводили детей, что были чистейшими созданиями своего творца, и я общалась с ними. Люди открывали мне душу, я осматривала ее с внимательностью искусного лекаря и выдавала нужный рецепт. Для каждого я находила утешение, каждому старалась помочь. Шепфа вложил в мою сущность необходимые знания и мудрость, ведь в каждом случае я обращалась к своему сознанию, где словно по полочкам были разложены нужные «лекарства».       Сегодня был один из тех дней, когда от прихожан особенно не было отбоя. Оттого в хорошую погоду я принимала их на свежем воздухе в саду дома Исаака, под сенью деревьев и пение птиц. Среди суетящихся у дома людей и собственных мыслей, я не заметила подошедшего ко мне человека.       — Вы правда существуете? — с улыбкой и надеждой спросил меня пожилой человек, опиравшийся на самодельную деревянную трость.       Во рту его не осталось ни единого зуба, отчего слова было трудно разобрать, а морщины, оставшиеся как след от прожитых десятилетий, бугрились и темнели. Глаза его были безжизненны — их давно застилала белая пелена. «Он незрячий», — поняла я и с уважением и пониманием ответила:       — Пока вы верите.       По его щеке покатилась хрустальная слезинка. Он потянул свободную руку ко мне, в попытке прикоснуться к той, что сложно вообразить. Я взяла его за сухие пальцы, чья грубость показалась мне приятной и знакомой.       — Какие у тебя красивые глаза, серые, прозрачные, как у моей покойной жены.       Люди вокруг ахнули, я была удивлена не меньше.       — Вы видите меня? — сидя в изумлении, я хотела убедиться в происходящем, ведь прежде я никого не исцеляла и едва могла исцелиться сама.       — Только пока верю, — произнеся это, дедушка заковылял куда-то в сторону, а затем и вовсе исчез среди толпы, пораженной небывалым чудом.       Исаак подошел вплотную, отгородив собой от толпы, жаждущей испытать на себе дар исцеления. Его голосу люди беспрекословно подчинялись:       — Бог милостив, да нельзя нам злоупотреблять светом, дарованным им. Будьте послушны и ведите себя достойно его.

***

      Вечером маленькая Рут крутила в ручках обновленную соломенную куколку.       — Смотри, у неё есть крылья, прямо как у тебя! — хихикнув в кулачок, она продолжила игру. — Я назову ее Астрея, она будет лечить людей.       — Ты тоже умеешь лечить людей, — погладив по головке дитя прошептала я, словно это тайна.       Рут захлопала своими большими глазками:       — Я? Как? — она с интересом придвинулась ко мне поближе, чтобы я как можно скорее раскрыла ей секрет.       — Ты можешь с легкостью научиться, — поддержав ее любопытство, я поднесла с подоконника кувшин с цветами. — Это ромашка — если папа или мама очень устали, можно заварить её, чтобы они были спокойны и могли отдохнуть. А этот цветок — лаванда, там откуда я родом, её нет. Она помогает людям крепче спать.       — Этой ночью мне снились кошмары, мне нужна лавланда!       — Да, правильно, только ла-ван-да, — умилилась я ее ошибке и произнесла слово по слогам, как тут же меня охватила тревога. — А что за кошмар тебе приснился?       — Будто наш дом горит, а меня никто не слышит. Я зову маму и папу, а они не приходят, — страх в глазах девочки проснулся снова, и я пожалела, что затеяла этот разговор поздней ночью.       — Я оставлю парочку веток сирени у твоей кроватки, и больше никакие дурные сны тебе не приснятся, обещаю, — моя попытка ее взбодрить, кажется, подействовала. Всё таки крылья придавали веса моим словам в глазах ребенка.       А ведь Шепфамалум предупреждал, что посеет зерно тьмы в сердце обитателя этого дома. Наблюдая за Рут и её родителями, мне не приходилось замечать ничего, что могло показаться подозрительным. Ничего не намекало на присутствие князя тьмы. Неужели он пытался меня испугать и обмануть? Как бы то ни было, я точно знала одно: я не отдам малышку Рут в лапы этому когтистому зверю. Мысленно я вознесла молитву и попросила Шепфа уберечь её.

***

      Помолившись перед приемом пищи, домочадцы приступили к трапезе. Во время молитвы, я лишь думала об Отце: помнит ли Он о своей дочери? Руфина подала на удивление вкусный ужин. Это была жидкая кашица из смеси преподнесенных в дар круп и пирог с грибами. Земная еда придавала мне сил, хотя и казалась весьма непривычной. Наслаждение ароматной пищей было прервано Исааком. Он казался мрачнее обычного:       — Теперь народ знает, что Вы обладаете чудом исцеления. Каждый возжелает отщепнуть его кусочек, если понадобится, украсть. Нам нужно быть предельно осторожными.       — Я не ожидала, что могу… вернуть зрение. Я даже не знаю, как это произошло, — отвечать получалось неуверенно, голос звучал предательски растерянно.       Я подвергала опасности дом Исаака, а он не мог отступить и выгнать первородного ангела. Страх, ставший застывшей маской на его лице, был не только за семью, но и за домочадцев. Он старался уберечь меня.       — Теперь это неважно, — Исаак бросил деревянную ложку в тарелку, едва не расплескав ее содержимое, и схватился за голову.       Руфина, сидевшая на противоположной стороне от мужа, смотрела на него с изумлением. Рыжие пряди её теперь выглядели ухоженно, а веснушки делали лицо миловидным. Но такое поведение Исаака заставило её погрузиться вновь в глубокую тоску, ведомую лишь ей одной.

***

      Руфину этой ночью одолела бессоница. Исаак мирно спал, подмяв под себя добрую часть одеяла. Глядя на мужа, она думала лишь об одном: «Любишь ли ты меня, как любишь теперь её?»       За окном царила кромешная тьма, грозовые тучи заполонили небо и обещали земле обильные дожди. Руфина приоткрыла деревянные ставни, чтобы вдохнуть спокойствие ночной прохлады. Наэлектризованный воздух поманил рыжеволосую деву за собой, и она босиком вышла во двор.       Пройдя немного по влажной траве, Руфина поняла, что отдаляется от дома, и хотела было повернуть назад, как вдруг услышала шуршание и тихий шёпот за своей спиной.       — Кто здесь? — ноги едва не подкосились от неистового страха. — Покажитесь!       — Руфина, ты слепа как курица! — голос из кромешной темноты заговорил в полную силу. — Она пришла, чтобы забрать у тебя всё!       — Слёзы хлынули градом по щеками её, плечи слегка задрожали, а руки безвольно опустились. Голос не стихал:       — Он смотрит на неё с восхищением! Или, быть может, с вожделением?       — Нет! Прекрати! — Руфина схватилась за голову и с неистовой силой потянула свои огненные кудри, словно они стали ей вмиг ненавистны.       Сопротивление жены Исаака лишь забавляло и доставляло удовольствие тому, кто питался отчаянием:       — Чем они занимаются в твоём доме, что муж остается холоден к тебе которую ночь?       — Замолчи! Я не желаю слышать тебя! — Руфина было метнулась, побежала не разбирая пути, лишь бы спрятаться от противных слов.       Ветки больно хлестали лицо Руфины, ноги её путались в высокой траве, а острые камешки вонзались в нежную кожу.       — От себя не убежишь, Руфина! — голос стал строже, страшнее, он преследовал беглянку. — Она заберёт у тебя всё! Она пришла, чтобы своим светом сжечь твой дом дотла! Пробудись же и узри это!       Слова звучавшие эхом множились и словно репейник цеплялись за бежавшую без оглядки рыжеволосую девушку, пока она, обессилив, не рухнула на землю. Прогремел первый гром, и дождь словно повинуясь чьему-то приказу хлынул стеной, укрывая худое тело.