- 26 -

Со стороны дом выглядит обычным. Типовой многоквартирный. Сонджэ живёт здесь один или с семьёй? Было бы странно приглашать Шиына в гости к семье. Или нет? Шиын не стал бы звать Сонджэ к себе, будь мама дома. Может, если в командировке… О чём он вообще думает? Зачем ему вдруг звать Сонджэ к себе? Представить Сонджэ у себя дома не получается. Слишком сюрреалистично. Шиын поднимается на лифте на нужный этаж. Звонит в нужную дверь. Не зная, что встретит его на пороге. Там всего лишь Сонджэ. Вытирающий мокрые волосы полотенцем. Почему он вдруг принимает душ перед появлением Шиына? У Шиына нехорошие предчувствия. — Чего застыл? Да не съем я тебя, — фыркает Сонджэ и отходит в сторону. — На тебя у меня другие планы. Нужно было самому назначить место встречи. На нейтральной территории. — Есть хочешь? Выглядишь голодным. Что-то закажем? Шиын хотел поговорить. Не есть. Не есть дома у Сонджэ. Ничем хорошим это точно не закончится. — Боже. Заходи уже. Сонджэ легко хватает Шиына за руку и затаскивает внутрь. Шиын почти не сопротивляется. Тяжело сопротивляться. Электронный замок срабатывает с характерной трелью. Шиын не двигается. Маленькая прихожая кажется ещё меньше, когда Сонджэ стоит так близко. Когда смотрит так, как будто никогда не видел. Когда они оба смотрят друг на друга так долго, что выключается свет. В темноте ощущение близости становится почти невыносимым. Вода с мокрых волос капает на лицо, на футболку. Сонджэ опять без очков. Щурится. Смотрит немного расфокусировано. Говорит: — Раздевайся. Сердце Шиына, и так сбившееся с привычного ритма, заходится ещё сильнее. — Что? — Разувайся, я хотел сказать, — хмыкает Сонджэ. Кадык его дёргается. Он резко разворачивается. Прижимает полотенце к волосам. Опять включается свет. Кажется ослепительно ярким. — И рюкзак свой тут оставь. Чёрт, нафига он такой тяжёлый? Ты там пару кирпичей для меня захватил, что ли? Сдёргивает с плеч Шиына рюкзак. Кажется, что угрожает, но вроде как ухаживает. Устраивает рюкзак у стены. — У меня даже тапочки для тебя есть. — Там учебники, — невпопад заявляет Шиын. — Такие штуки, которые нужны, чтобы учиться. Сонджэ оборачивается. Опять улыбается. Мягче. С какой-то одобряющей гордостью. — Общение со мной точно идёт тебе на пользу. Типа выучить сарказм уже дорогого стоит. А ты вместо благодарностей приходишь с разборками. С разборками ведь? Непонятно, спрашивает то ли с надеждой, то ли с тревогой. Шиын снимает обувь. Устраивает рядом с разношенными кроссовками Сонджэ. И его кроссовки автоматически ставит ровно, не брошенными кое-как. Обувает предложенные тапочки. Старается не заметить неровно оторванную этикетку. Голос Сонджэ доносится через перегородку. Вместе со звуком открываемого холодильника. — Я заказал еду. Я не готовлю, угостить могу только энергетиками… а, и ими не могу. Кончились, — совсем шёпотом, — вот ведь гнида. — Кто? — спрашивает Шиын. Вопрос, живёт ли здесь Сонджэ с семьёй, пока остаётся открытым. — Кто гнида? — Гнида? Никто. Я живу один. Квартира маленькая. За перегородкой — комната, совмещённая с кухней. Почти без мебели. Стол с двумя неравномерно расставленными стульями. Шкаф с закрытыми полками и диван. Закрытая дверь в спальню. Приоткрытая — в санузел. Минимальное количество вещей. Никаких намёков на личность того, кто здесь живёт. Почти как квартира Шиына. Только с разбросанными или в спешке кое-как сложенными вещами. Шиын чувствует себя неловко. Он впервые в гостях. Точнее, в этом нет ничего странного. Он был у Сухо, у Бомсока (плохой пример), у Баку. Впервые у Сонджэ ощущается странно. Наверное, потому что ни с Сухо, ни с Баку Шиын не целовался с таким энтузиазмом в тёмных переулках. — Мятные леденцы? — предлагает Сонджэ. — Только немного. Они дороги мне. Подарок от одного очень важного человека. Шиын смотрит на протянутую упаковку леденцов, уже почти пустую. Он сам купил её в тот вечер в аптеке. — Я ещё могу купить. — Тогда забирай хоть все. На столе — полупустая пачка сигарет и зажигалка. Пепельницы нет. — Разве ты не бросил? — спрашивает Шиын. — Бросил. Выразительный взгляд на пачку заставляет Сонджэ объясниться. — Если я бросил, какая-то пачка меня не заставит передумать. Шиын немного читал. О сложностях, с которыми сталкиваются бывшие курильщики. Как легко им поддаться уговорам друзей или внутреннему голосу. Обещать себе «последнюю сигарету» каждый день. Ответ Сонджэ отдаёт чем-то мазохистичным. В духе Сонджэ. Не стоит заострять на этом внимание. — Почему ты живёшь один? — Почему нет? — Ты… старшеклассник? — У меня продвинутые родители. Сказали, что я уже достаточно взрослый. — Они платят за квартиру? Сонджэ криво вешает полотенце на спинку стула. Волосы ещё толком не просохли. Капли ползут по коже вниз. Сонджэ не обращает внимания. Усмехается. Не из-за капель. Из-за Шиына. Из-за вопросов Шиына. — Ты ведёшь себя как меркантильная невеста. — Никто из моих друзей не живёт отдельно. — Ну. Бывает, чё. Если тебе не нравится, что я нарушаю статистику, то я и не твой друг. Шиын не ведёт никакой статистики. За кого Сонджэ его принимает? К тому же, в любых статистических расчётах Сонджэ выходит аномалией, портящей всю выборку. — Ты сказал Сухо, что мой друг. Сонджэ цокает языком. Сначала кажется, что хочет возразить. Затем пожимает плечом. — А кем я должен был себя назвать? Как Шиын и думал, «друг» — ложный, но самый безопасный вариант. Может быть, единственный безопасный. — Я просил не приходить к Сухо. Сонджэ смотрит. Пока без выражения. Просто оценивает последствия. Как будто может влезть в голову Шиына на расстоянии и всё там узнать. Их разделяет стол. Как много раз до. Только сейчас они наедине. В квартире, где нет никого, кроме них. Сонджэ медленно начинает обходить стол. Как будто текущего расстояния для него слишком много. — А потом ты сказал мне, что Сухо сделал твой мир цветным. Конечно, я не мог не познакомиться с ним. — Я просил тебя этого не делать. Шаг. Ещё один шаг. Шиыну хочется отступить. Выйти из квартиры. Оказаться в безопасности. — Да, просил. Когда-то давно. Когда я не знал, что он был первым. Первым? О чём вообще Сонджэ говорит? Он не может знать. Не должен знать. Шиын никогда не признавался. Никому. Даже самому себе не признавался полностью. Но Сонджэ не нужны признания. Сонджэ просто знает. Это пугает и… — Твой лучший друг, твоя первая влюблённость. Тот, ради кого ты готов убить. Как я мог не увидеть его лично? Этого Ан Сухо. Даже имя какое-то дурацкое. Он выделяет имя голосом. Не произносит, передразнивает. Лицо кривится, становится опять незнакомым. По-плохому незнакомым. Как кривилось раньше, но не так напоказ, когда речь заходила о Сухо. Шиын впервые по-настоящему понимает, почему Сонджэ так злится, когда речь заходит о Сухо. — Ты ревнуешь. Сонджэ перестаёт кривляться. Смотрит внимательнее. Удивлённо. Он уже так близко. Можно рассмотреть каждую дорожку невысохшей воды на коже. Хотя и не стоит, конечно, смотреть. Незачем. — А. Боже. Ты и этого не знал? Такой умный и такой глупый Ён Шиын. Полное имя в его исполнении звучит как запрещённый приём. Заставляет внутренности Шиына скручиваться тревожным узлом внизу живота. Заставляет забыть, зачем он вообще сюда пришёл. Кажется, Сонджэ об этом знает. — Ещё вопросы? — спрашивает Сонджэ. Наклоняется чуть ниже, на уровень глаз Шиына. Смотрит с любопытством. — Я же ему ничего не сделал. Просто представился. Тебе же потом легче будет объяснять, кто я такой. Шиын смотрит на его губы. Обычно это не мешает воспринимать слова. Обычно. Не сейчас. — Чего задумался? Целуй, если очень хочется. Шиын отворачивается. Резко. Кажется, не хватает воздуха. Лёгкие горят. Весь Шиын горит. Если он сделает то, что хочется… Если действительно поцелует… Поставленная цель не будет выполнена. А эта цель — важная. Ради её выполнения только и следовало приходить сюда. Временно прояснившееся сознание заставляет Шиына закрепить результат. И не только отвернуться и отойти дальше, к окну. Может, расстояние и смешное, но дышать становится проще. — Зачем мне объяснять Сухо? Сонджэ, очевидно, думал над этим разговором. И пока Шиыну не удалось задать ни одного неожиданного вопроса. — Тебя ведь это мучает. Ты скрываешь такую важную часть своей жизни от лучшего друга… Врёт. Неполностью. Настоящую причину вряд ли скажет. Но Шиын уже вывел его на чистую воду с ревностью. Дальше — проще. Когда знаешь, какое правило применить, всегда становится проще. — Ты хочешь, чтобы он знал. Не чтобы мне стало легче. Не совсем то. Не так жёстко, как сказал бы сам Сонджэ. Шиыну не нравится думать, как Сонджэ. Говорить, как Сонджэ. Но он может — и думать, и говорить. Если постарается. Если это нужно для дела. — Ты хочешь… как бы… пометить меня? Пометить меня как своего для Сухо? Хочется пояснить, насколько это глупо. Сухо не претендует на Шиына. Не претендовал. Сухо не представляет опасности. И Шиын — не вещь. Не предмет, который можно пометить. Шиын открывает рот, чтобы всё это объяснить. — Да, хочу, — соглашается Сонджэ. С облегчением. С вызовом. — И что ты мне, запретишь что ли? Кажется, Шиын не может запретить. По крайней мере сейчас, вместо того, чтобы сопротивляться, высвободиться из цепких объятий, он опять поддаётся. Сразу же позволяет языку Сонджэ переплестись с его языком. Сразу же прижимается к Сонджэ сам. Потому что так правильно. Хорошо. Потому что так приятно. Ощущать руки Сонджэ уже под футболкой, горячие и требовательные, запускать свои пальцы в ещё мокрые волосы, гладить, перебирать, тянуть. Позволять Сонджэ делать всё, что угодно, и самому делать то, что приятно. То, что хочется. Пусть Шиын и не до конца понимает, чего именно хочет. К такому — к жару, к липкой слюне, к собственным незнакомым стонам — не подготовишься. Не сделаешь домашнее задание. Не потренируешься. Не так чтобы Шиын не пробовал. Просто в одиночестве под чужой записанный голос прикасаться к себе глупо. Неловко. Стыдно. Никакого эффекта. С Сонджэ — другое дело. Теория не помогает. Сразу же вылетает из головы. Сонджэ теорию, кажется, не читал. Делает всё неправильно, не по порядку. Приятно, но путает все возможные заготовленные Шиыном действия. Путает Шиына. Ведёт за собой. Ощущается лучше, чем в теории. Заставляет тоже что-то делать. То, чего Шиын не умел. То, о чём не читал. Вроде ногтей, которые осторожно царапают Сонджэ от затылка и ниже. Сонджэ ведь любит боль. Не ту, что причиняют спиртовые салфетки, если прижать их к открытой ране. Сонджэ отвлекается из-за царапины, коротко и хрипло стонет прямо в поцелуе. Красивый звук. Шиыну нравится. Шиын хочет, чтобы этот звук повторился. А ещё хочет целоваться. Хочет что угодно, только не бездумный, в каком-то запредельном, пугающем смысле, взгляд Сонджэ. Долгий и мучительный. Проникающий под кожу. Выжигающий под ней настоящие клейма. Магия момента исчезает из-за долгого звонка в дверь. — Блядь, — с чувством говорит Сонджэ и смотрит уже на дверь. — Ебучая доставка. То опаздывает, то… У него опухшие губы. Опухшие из-за Шиына. И взгляд у него был безумный — тоже из-за Шиына. — Открой, — говорит Шиын. — Я есть хочу. В качестве подтверждения его желудок громко урчит. Должно быть стыдно, но не стыдно. Шиын хочет, чтобы Сонджэ открыл дверь. Не потому, что хочет есть. Не только потому, что хочет есть. Потому что предпочтёт хотя бы ненадолго потянуть время перед тем, что уже считает неизбежным.