День 2: Зелье

Что с ними случилось — уже давний срок, Забвению придать мы готовы. Пусть и от зелья сейчас будет толк, Теперь не заплачут и вдовы. Она проглотила один лишь глоток. Зачем? Ей не нужно ведь больше. Но только не хочется видеть ей срок, Который и так не отложен. На вечный сон и так обрекла: Солнце, Луну и змея, И ещё тысячу лиц не учла, Хоть ценность они и имели. И грезит она — наяву иль во сне, Как Луна ей косы сплетает. И рядом с ней сидит в тишине Волчонок, покинутый стаей. То всё — семья, пусть забыты давно, И кровь по рукам её хлещет. К ней тихо шагнёт, протянет вино, Чей свет и в ночи ярко блещет. Он её слёзы нежно сотрёт, На ушко шепча ей заклятья. — Ты — делала всё, что судьба принесёт, И нет для тебя в том проклятья. Ты в каждом шаге искала лишь свет, Ведь мрак без тебя был бы пуще. Ты соткала жизнь из тысячи бед, Но делала — так, как получше. Она задрожала, отводя грустный взгляд, И пальцы дрожат у колена. — Я их всех обрекла… погиб вновь отряд… Моя — это вечная сцена. Он руку на плечи её возложил, Вина не нашлась в его речи: —Ты сделала всё, что сумела... смогла, Не ты выбирала им свечи. Но вспомни одно — забывать нельзя, Бог должен хранить свои шрамы. Ведь если уйдёшь себя загрызя, Кто горе прольёт над телами? И тут он заметил в её руке Пузырёк, мерцающий в ночи. Она его сжала, как спасенье в тоске, Моля, чтоб уйти одиноче. Он мягко улыбкой её отвлёк, Взглядом согрел утомлённым. И вдруг — уронил, разбив пузырёк, Что был для неё — спасённым. Осколки в багровой пыли блеснут, Как капли её же крови. — Не смей никогда забывать этот труд, Ты — Бог. Ты обязана помнить. Её дыханье сбилось, застыл В глазах её ужас без меры. Но Солнце смотрело спокойно — так мил, Как друг, в самом лучшем поверье. Она закрыла лицо в руках, Слова, как поток, прорвались: — Я тысячи жизней пустила во прах, Их огни — в пустоту превратились. Я даже тебя погубила тогда, Хоть сам ты меня и просил. Я слышу их крики в ночах без следа… И в сердце лишь пепел застыл. Я — губительница, венец пустоты... темноты, Моими руками всё рушится! И даже когда я искала мечты, Я приносила лишь ужасы! Солнце тихонько кивнул ей в ответ, Глаза — словно пламя без гнева. — Ты делала то, что спасало от бед, Не слушай в душе своей чрева. Я сам попросил — ты дала мне покой, Иначе я стал бы не мною. Моё бы дыханье, мой свет золотой Истлели б под чьей-то рукою. Ты думаешь — смерти лишь в горькой вине, Но в смерти бывает и милость. Ты помни: они доверялись тебе, И вера их — вечно свершилась. Ты жгла — но горели костры ради них, Ты гасла — чтоб свет их остался. И даже когда выбирала двоих, Твой свет их всегда дожидался. Она закричала: — Но я же могла Иначе! Спасти! Я — творенье! Солнце обнял её, тихо шепча: — Не может Бог жить без мучений. Ты — память всего. Ты — хранитель гроз. Ты — та, что несёт и прощенье. Твоя же вина — лишь в сиянии слёз, А не в убийстве, поверь мне. Он пальцами коснулся её щеки, И боль в ней дрожала, как пламя. Она ж изливала слова, как ручьи, Которые рвались слишком прямо.