1. Рассветы

За горизонтом просыпался рассвет, пока Аластор стоял на балконе верхнего этажа отеля, наблюдая, как уродство города скрывается в утренней тени. Это стало своеобразным ежедневным ритуалом перед началом рутины будней. — Красиво… — шепчет рядом мягким хриплым голосом Люцифер, зевает и поднимает свои тонкие руки, чтобы прикрыть мраморно-бледное лицо с румянцем рассвета. Что? Аластор быстро моргает, заставляя себя вернуться к более связному сознанию, чем тот неуместный бред, который на мгновение охватил его. Ему требуется несколько мгновений, чтобы стряхнуть с себя непривычно сонное состояние и убедиться, что Владыка Ада на самом деле беззащитно жмурится новому дню на расстоянии вытянутой руки. Нотки паники пробежали по позвоночнику, Аластор ещё раз моргнул, и его зрение вновь стало чётким. Люцифер наклоняет голову, смотрит куда-то вдаль, пока взъерошенные золотистые волосы отражают тусклый утренний свет над ними. Это кажется так естественно, так по-домашнему, что внутренние колокольчики тревоги Аластора замолкают, и он вспоминает, что Люцифер уже какое-то время стал участником этих рассветных свиданий. Более того, сам Аластор когда-то заметил то, как в тихие утренние часы Маленький король одиноко стоит на крыше, погрузившись в музыку собственной печали, и конечно же это стало поводом для очередной словесной перепалки, насмешек, оскорблений и чего-то ещё. И естественно, приглашением на следующее утро. А теперь ожидания рассвета в королевской компании кажутся уже привычкой. Аластор делает вздох и открывает рот, чтобы продолжить разговор… и вдруг слова растворяются на серых губах тихим выдохом. «А что я должен был сказать?» Сначала Аластор думает, что у него провал в памяти, потому что он не может вспомнить, что они говорили друг другу этим утром, прежде чем осознаёт, что они едва ли обменялись парой слов. Казалось, любые ненужные слова и шутки разрушат эту стеклянно-хрупкую атмосферу. Люцифер стоит здесь, купаясь в холодном свете, пока ветер нежно перебирает между собой мягкие пшеничные пряди. Кожа его мертвенно-бледная, как мраморная надгробная статуя, ямочки от улыбки похожи на неглубокие шрамы. Кукольно большие глаза, кажутся впалыми, то ли от усталости, то ли из-за теней золотых ресниц, а может от того и другого. Аластор смотрит на падшего ангела, и замечает, что перестал дышать. С усилием он отворачивается, и кусает внутреннюю сторону щеки, пока импульс внезапной отрезвляющей боли не пронзает его. А мысли тянутся над рогатой головой, как грозовые тучи. «Такая чистота не свойственна такому монстру, как он. Он испорчен, непоправим, и не заслуживает ни капли счастья, так же как и я…» Аластор не позволяет себе закончить мысль, прежде чем полностью её отвергнуть. Он знает, что это неправда, даже если часть его, что всё ещё пытается это отрицать. — Не вижу ничего прекрасного здесь, Ваше Величество, — спустя долгую паузу отвечает Аластор, внутренне паникуя из-за того, как его голос прерывается и ломается, прежде чем он заставляет себя широко улыбнуться, — Такой же сказочно унылый рассвет, как и все остальные. Это очевидная ложь в прошлом всегда срабатывала, когда нужно было вывести кого-то из себя и выиграть время, чтобы придумать подходящий отвлекающий маневр. — Вот оно как, Аластор... До сих пор, конечно, срабатывало. Люцифер моргает, поворачиваясь к собеседнику, а затем на его фарфоровом лице появляется обеспокоенное, но в то же время невыносимо нежное выражение: — Что-то случилось? Аластору хочется рассмеяться королю в лицо и скрыться в тенях, оставляя этого напыщенного светловолосого дурака гадать причину этого странного поведения, но он не может… Это такой простой вопрос, с ответом на который у него не должно возникнуть проблем, но слова комом застряли в его горле, словно сдавленные невидимой цепью. И как бы твердо и непоколебимо Аластор ни сохранял улыбку, одно лишь слово, отчаянно вырывается на свободу и слетает с губ: — Ты, — говорит Аластор, — Ты случился. Все эти рассветные встречи были придуманы Радио-демоном лишь для того, чтобы разозлить, поцарапать израненное сердце Короля, использовать его для своего развлечения, и посмотреть, как криво треснет маска Люцифера, когда он покажет своё истинное лицо. И всё складывалось, как нельзя лучше. В маске Владыки наконец-то появились первые трещины самообладания, они расцветали, как будто кто-то со всей силы бросил камень на глянцевую плитку, и тогда Аластор с ужасом осознал, что разбил не его маску, а свою… Он совершенно потерял из виду свою изначальную цель. Все проведённые вместе рассветы были лишь доказательством, а когда словесные дуэли переросли в нечто большее, Аластор по глупости позволил себе поверить, что ничего не изменилось. Всё, что делало Аластора собой — все попытки казаться грубее и черствее, лишь обнажали маленькое и живое ядро, которое хотелось похоронить под старым осенним деревом, чтобы никто не нашёл. «Вот бы это утро продлилось ещё чуть-чуть». Слова Люцифера, ясные, звонкие, пронзают тело, словно молния, острые и непрошеные, пробуждая то, что Аластор больше не может подавить. Ядовитые чувства, которые, словно кислота, скапливаются в сердце, заставляя биться тяжелее. Аластор не знает, любовь ли это, или просто эгоистичное желание обладать. Обладать чем-то святым, непорочным, запретным, иметь власть над божеством — сжать самую красивые бабочку в своих шершавых ладонях. Нет. Аластор смотрит в янтарные глаза, поднимает ладонь, чтобы коснуться хрупкого тела. И в этот момент он ломается, и понимает, что проиграл в этой нелепой игре, у него изначально не было шансов, а горечь невысказанных слов словно адское пламя обжигает его внутренности, оставляя лишь угольки. «Я переломаю себя, свои кости и вырву связки с сухожилиями, только чтобы нравиться… нравиться тебе, Люцифер. Я сотру свои слёзы и нарисую другие, не солёные, чтобы когда ты коснулся моей щеки своими раненными пальцами, они не защипали. Ты двигаешься в ритме незнакомого мне танца, и хоть твоя музыка кажется мне чужой, я продолжу её слушать, пока мои барабанные перепонки не лопнут. И самое ужасное в этой ситуации это то, что я знаю, что нити наших судеб никогда не должны были быть переплетены, карты таро показали башню и виселицу, а магия вуду не подействовала на твою тряпичную куклу, сшитой из самого нежного шёлка, и всё кричит нам в лицо, что мы несовместимы, но… Если нельзя сломать судьбу, то может я смогу сломать себя, чтобы быть тем, кого ты искал, Люцифер, быть всем, чего ты был достоин. Я хочу встать на колени. Нет, не из-за сделки, не цепи на шее и не рукопожатия, а потому что сам этого хочу». Если бы Аластор только мог это сказать, если бы только он мог посягнуть на святыню, возможно, пепел несбывшихся надежд не отравлял его чёрную измождённую душу страданием. Возможно, он бы уничтожил себя этим, потерял последнюю каплю достоинства всей своей сущности. Люцифер вздыхает, пока тишина служит ему ответом, и сжимает своё обручальное кольцо между указательным и большим пальцем. — Вы всё ещё любите её? — спрашивает Аластор, хороня свои чувства, о которых падшему никогда не суждено узнать. Слова хлипкие, вылетают слишком быстро и звучат неискренне. Тем не менее, вероятно, потому, что в его голосе прослеживается хоть капля былого пренебрежения, они не вызывают подозрений. — Я любил её так долго, что даже не знаю, как её не любить, — Люцифер лишь усмехается, вероятно, ошибочно принимая напряжение в голосе Аластора за смущение от непонимания, а не за горе, разрывающее того на части. Зачем продолжать разговор? Как будто это что-то изменит. Кости Аластора уже расходятся по швам, ещё чуть-чуть — и на его месте останется лишь ядовитая алая клякса, прожигающая новую отделку отеля. — Как отчаянно и убого романтично! — восклицает Аластор, пока в его голосе сквозит ядовитая ирония и злобный сарказм, и слова вязнут во рту, напоминая по вкусу жидкий металл. Однако Люцифер не перебивает, чтобы задать вопрос, он даже глазом не моргнул на это вопиющее оскорбление. Он просто стоит на месте и терпеливо ждёт. В глазах Люцифера нет осуждения, когда он обдумывает причину такого поведения, что только усугубляет положение Аластора. — Что же вы молчите, Ваше Величество? — ещё больше напирает Аластор, пока по его подбородку течёт алая струйка крови — Обиделись что ли? Или Королю опять нечего сказать? Хотя уже ни один грешник не ждёт от Вас ответа. Да и зачем мне пачкаться о Ваши слова? Какая жалость! С этими словами Аластор смеётся и растворяется в тени, только чтобы появиться этажом ниже, затаив дыхание наблюдая, какой эффект произвела его кривая импровизация. Люцифер ещё мгновение стоит неподвижно, вдруг покатые плечи его опускаются и подрагивают, а на бледном лице расцветает предательская улыбка. Затем падший закатывает глаза, встряхивает и без того взъерошенными волосами, а затем в его выражении загорается неподдельное веселье. — Всё-таки я никогда не пойму его, — смеётся Люцифер. Слова просты, но искренность, стоящая за ними, обжигает, заставая Аластора врасплох. В груди снова разливается жар, и ему приходится сдержать несколько звуков, когда он понимает, что эти слова задели его слишком близко к чёрному мёртвому сердцу. Нет, этого ни за что не случится. И Люцифер никогда ничего не узнает, даже не догадается, и Аластор похоронит эту тайну с собой. И ведь сам он оскалился на кормящую руку — щедро протянутую ладонь, готовую спасти и помочь. В эти рассветы вплелись буквы имени Люцифера, засели намертво — не оторвать. А так хочется вырвать, прямо с корнем, чтобы сердце скулило как загнанный зверь, отчаянно желая ещё и ещё. — Пусть будет так… Ведь гораздо легче тебя ненавидеть…