Вернутся к фанфику

Chapter 29

25 декабря 2025, 08:25
Когда я наконец добираюсь домой, то нахожу тебя в гостиной: длинные ноги вытянуты вперед, волосы в художественном беспорядке, и от тебя в целом исходит аура непринужденного очарования, которую ты, кажется, всегда можешь создать не особо и стараясь. На заднем плане тихо играет Бах, чашка эспрессо дымится рядом с твоим креслом, и общее впечатление такое довольно-умиротворенное, что я невольно удивляюсь. Я ожидал, что ты снова будешь бродить вокруг — тлеющий и беспокойный, каким ты часто бываешь, когда я иду куда-то без тебя, — и то, что этого не происходит, кажется мне признаком того, что ты всерьез воспринимаешь мои жалобы на потребность в большей независимости. Конечно, в глубине души я убежден, что ты испытываешь то же самое разочарование, что и обычно, но то, как ты это скрываешь — трогательно и вызывает сильный прилив чувства привязанности от того самообладания, которого это, должно быть, потребовало. Вместо всего этого ты снова достал коробку-головоломку, и несколько мгновений я просто наблюдаю за тобой с легкой, ласковой улыбкой на губах. Это просто нелепо. Ты самый опасный человек, которого я когда-либо встречал в своей жизни, а я смотрю на тебя, словно ты котенок, играющий с клубком пряжи. И все же я не прекращаю. У меня всегда была способность сортировать, а затем складывать разные нити твоей личности, и осведомленность о твоей смертоносности никогда не мешала мне ценить твою более мирную сторону. К тому же, мне нравится заставать тебя в такие более искренние моменты. Это смягчает некоторые твои острые углы и делает любовь к тебе проще, чем когда-либо. Услышав мои шаги, ты поднимаешь взгляд, и я улыбаюсь тебе, опираясь плечом о дверной косяк. — Какой это этап? — спрашиваю я, кивая на коробку. — Пятый. — Отлично. Ты почти закончил. — Да, похоже на то, — ты на несколько мгновений замолкаешь, затем поднимаешь коробку перед собой и критически осматриваешь ее. — Конечно, удовлетворение от подобного, как правило, довольно кратковременно. Каким-то образом предвкушение успеха всегда превосходит реальность его достижения. — В таком случае придется искать что-то посложнее. — В надежде, что я получу достойную развязку? — спрашиваешь ты. — Но тогда я обрекаю себя на жизнь, полную убывающих результатов и все более сложных головоломок. На самом деле, рассудительнее было бы наслаждаться своим небольшим успехом и быть довольным им. Я снова улыбаюсь, а затем подхожу и ласково взъерошиваю твои волосы. — Вот только ты же знаешь, что не будешь. — Нет, — говоришь ты. — Конечно, не буду, — ты улыбаешься в ответ, ставишь коробку на стол и с еще большим наслаждением растягиваешься на диване. — Итак, как прошла твоя встреча? — добавляешь ты. — Ты пришел домой раньше, чем я ожидал. Как оказалось, я отсутствовал ровно 50 минут — даже меньше, чем обещал, — и тот факт, что ты предполагал большее время, сразу выдает, что ты думал, будто я захочу воспользоваться возможностью побыть вне дома. Это осознание наполняет меня чувством вины, и я снова протягиваю руку, чтобы нежно откинуть твои волосы со лба. Ты благодарно выгибаешься под моим прикосновением, гибкий и податливый, как кот, требующий поглаживания. — Ты выглядишь немного уставшим, — говорю я, намеренно уклоняясь от вопроса о том, как прошла встреча. На самом деле, ты сейчас часто выглядишь уставшим — гораздо чаще, чем прежде. Полагаю, это признак того, что ты не полностью восстановился, хотя, без сомнения, ты твое состояние улучшается быстрее, чем я надеялся. — Ты отдохнул, пока меня не было? — Нет. — Ты уверен? Похоже, тебе не помешает вздремнуть. — Я не дремлю, — отвечаешь ты с излишним достоинством. — Готов поспорить, дремлешь, — я снова взъерошиваю тебе волосы, показывая, что шучу. — Тебе стоит быть осмотрительнее. Разве не это делают старики? — Понятия не имею, — говоришь ты. — Если увижу кого-нибудь из них, я спрошу, — ты слегка выгибаешь шею, чтобы мне было удобнее поглаживать, а затем бросаешь на меня пристальный взгляд. — Почему ты избегаешь моего вопроса? Следует небольшая пауза, пока я стою, пытаясь выглядеть непринужденно, но в итоге добиваюсь лишь чертовски изворотливого вида. Конечно, я знаю, что должен тебе рассказать — я никак не могу оставить это при себе. Проблема в том, что я все еще пытаюсь совладать с собственными переживаниями по поводу того, что это может значить (не говоря уже о том, как твоя собственная реакция может все усложнить), и все это вместе породило мощное желание как можно дольше искать убежища в отрицании. Признаться, я лучше всех понимаю, насколько это бессмысленно, ведь отрицание истины не меняет фактов. Реальность стучится в дверь, но я пока не готов иметь с ней дело, поэтому собираюсь просто сидеть, заткнув уши. Глядя в пустоту и притворяясь, что наслаждаюсь тишиной. — Честно? — наконец спрашиваю я. — Это было довольно напряженно. — Почему? — Потому что я ожидал чего-то заурядного, — устало отвечаю я. — А в итоге все оказалось с точностью до наоборот, — полагаю, именно в этот момент большинство людей начали бы выспрашивать подробности, но ты, конечно же, ничего подобного не делаешь, только продолжаешь смотреть на меня все тем же спокойным взглядом. — Я расскажу тебе об этом позже, — добавляю я. — Мне бы не помешал совет. Но сейчас я просто… не знаю. Я просто не хочу сейчас об этом думать. — И все же об этом нужно подумать? Я издаю отчетливо мрачный и безрадостный смешок. — О да. В какой-то момент об этом определенно придется подумать. Ты бросаешь на меня быстрый взгляд, и у меня внезапно возникает острое чувство, что ты уже догадался, о чем речь. Затем я готовлюсь к просьбе подтвердить это — возможно, даже к «а я говорил», — но, как обычно, выражение твоего лица остается гладким и бесстрастным, как стекло. Для этого требуется значительная сдержанность, и это наполняет меня новой волной симпатии к твоей способности так точно читать меня и реагировать так, как мне действительно нужно. — Кажется, за мной выехала полиция кармы, — вот и все, что я говорю. — Я подшучивал над тобой насчет необходимости вздремнуть, а теперь чувствую, что и мне бы это не помешало. — Поэтическая справедливость, любовь моя. Ирония, как правило, карает самых достойных. — Ага, ну, сначала я приму душ. В кафе жарили брачола, и у меня волосы провоняли. Ты в ответ безмятежно улыбаешься. — Спасибо, Уилл. Мне стоит поаплодировать твоей саморефлексии. — Почему? — Потому что от тебя действительно воняет. — Спасибо, — я пытаюсь, но безуспешно, изобразить обиду, но в итоге просто морщу нос, отчего твоя улыбка становится еще шире. — Неужели? — добавляю я. — Тебе кто-нибудь говорил, как грубо отпускать такие комментарии? — Почти наверняка. Судя по всему, я не последовал их совету. — Ну, я все равно пойду. Хочешь присоединиться? — К чему? Душу или дневному сну? — Одно из двух. Или оба. — Одно заманчивее другого — я откажусь от сна, но соглашусь на душ. — Ничего страшного, — говорю я. — Можешь вздремнуть здесь, в уединении, — ты едва заметно закатываешь глаза, и я улыбаюсь, а затем на мгновение касаюсь твоей щеки пальцем. — Иди, если хочешь, — добавляю я. — Я поднимусь через секунду. Ты снова бросаешь на меня вопросительный взгляд, но опять умудряешься подавить любой порыв задать вопросы и просто направляешься к двери. Совершенно ясно, что ты гадаешь, почему я задерживаюсь, но правда в том, что разоблачение Кларисы сильно встревожило меня, и мне все еще нужно время, чтобы переосмыслить произошедшее. Я жду еще немного, пока твои шаги не стихнут, затем иду на кухню, опускаю лицо под воду из-под крана, затем прижимаюсь им к прохладной плитке и делаю несколько глубоких вдохов. Реалистично, полагаю, мне следовало бы относиться ко всему этому более прагматично — я должен был предвидеть это раньше. И все же не отношусь, и не предвидел. Как будто год относительно мирной жизни сделал меня самодовольным и притупил прежнюю остроту. Возможно, дело еще и в том, что твое презрение к Джеку и его команде передалось мне слишком сильно, поскольку теперь я осознаю, насколько я считал само собой разумеющимся, что смогу заставить их увидеть то, что я захочу. Связанное с этим ощущение укола неудачи острое и служит холодным и жестким призывом к прозрению, что кто-то вроде Кларисы был еще одной из твоих неизвестных переменных — тем, что я должен был попытаться учесть, но не учел. Все это самокопание странно удовлетворяет (в каком-то своеобразном, мазохистском смысле), но в то же время оно бессмысленно, и через несколько мгновений я наконец выхожу из ступора и заставляю себя подняться наверх. В душе уже льется вода, поэтому я бросаю одежду на кровать, иду в ванную, некоторое время глядя на тебя, прежде чем подойти к кабинке и резко прижать руку к стеклу. Это странное факсимиле сцены в тюрьме много лет назад, и я, честно говоря, понятия не имею, что заставило меня это сделать — на самом деле, это такой банальный жест, что я даже не уверен, воспримешь ли ты его всерьез. Но, к моему удивлению, так и есть, и ты незамедлительно поднимаешь свою руку, чтобы прижать ее точно к моей через стекло. Еще некоторое время я просто смотрю на тебя — струйки воды, отражающиеся на моем лице, должно быть, создают впечатление, что я плачу. Затем мне кажется, что я должен что-то сделать, чтобы унять напряжение, но в итоге я не могу с этим справиться, поэтому просто открываю дверь и прижимаюсь к тебе, уткнувшись лицом между твоих лопаток. Полагаю, разумнее всего было бы беспокоиться о собственной безопасности, но теперь, когда наступил решающий момент, я понимаю, что это не так. Вместо этого лучше всего я осознаю болезненное чувство, что подвел тебя. Ведь наверняка так и вышло? Мне следовало лучше тебя защищать, а когда настал момент, я умудрился подвести нас обоих. Все это время ты очень терпеливо стоишь, в то время как я разваливаюсь на тебе, зацепившись руками за твою шею, словно какая-то богопротивная безволосая обезьяна. Давление, должно быть, неприятно тебе, и именно это осознание заставляет меня наконец взять себя в руки и выпрямиться достаточно, чтобы вместо этого обхватить тебя за талию. Ты тут же подаешься навстречу прикосновению, поэтому я сцепляю пальцы, чтобы обнять тебя крепче, а затем опираюсь подбородком о твое плечо, чтобы сосредоточиться на том, как ты прижимаешься ко мне. Большинство людей кажутся уязвимыми, когда они обнажены, но ты — никогда. В тебе есть определенная сила и гибкость, которые совершенно самодостаточны — немного подобно героическим античным статуям воинов и атлетов, всегда изображенным обнаженными и бесстыдными. Я тихо вздыхаю, а затем слегка бодаю тебя лбом, все время цепляясь за тебя, чтобы ощущать как можно больше твоего тела. Твоя кожа такая теплая и нежная от пара… невозможно перестать ее трогать. — Ты просто потрясающий, — тихо говорю я. — Мне жаль, что я редко говорю тебе об этом. Я чувствую, как под моими руками ты слегка ерзаешь. Думаю, ты удивлен — я не склонен к подобным вспышкам откровений, и предсказуемо, что ты гадаешь, что стало причиной. — Mano meilė, — наконец говоришь ты. — В этом нет необходимости. Ты показываешь мне, что чувствуешь, каждый раз, когда мы вместе. Ты кажешься очень искренним, хотя мне кажется, что это сказано просто из вежливости. Мне следует говорить тебе об этом чаще, особенно учитывая, что ты всегда так несдержанно отзываешься обо мне. Черт, у меня, вероятно, развился какой-то кинк на похвалу от того, как настойчиво ты мне льстишь (о, дерьмо, развился, да? Уверен, что развился… уверен, у меня кинк на похвалу). Стоит признать, это осознание к тому же довольно иронично, потому что я помню, как вместо того, чтобы получать от этого удовольствие, меня это настораживало. Комплименты были такими щедрыми и частыми, что я подозревал, что это просто еще один способ мной манипулировать, и в итоге потребовалось значительное количество времени, чтобы постепенно понять, что это не так. Вместо этого я осознал, что похвала была для тебя просто способом показать, что ты счастлив — что теперь, когда мы наконец-то вместе, ты можешь достаточно расслабиться, чтобы раскрыться и больше делиться своими чувствами. В этом отношении ты вообще гораздо более разговорчив. Прежде ты всегда был таким немногословным, выдавая свои мысли краткими порывами. Теперь же, напротив, ты можешь говорить целыми минутами. Скорее наоборот, проблема в том, что придумать, чтобы заставить тебя остановиться. При мысли об этом я слегка улыбаюсь и целую тебя в затылок (а затем раздраженно мотаю головой, как лошадь, потому что мои волосы всегда становятся длиннее, когда они мокрые, и теперь они настойчиво лезут мне в глаза самым надоедливым образом). — Ну, ты именно такой, — твердо говорю я. — Ты всегда таким был. Я никогда не смогу быть таким же красноречивым, как ты, но это, в общем-то, не так уж и важно, ведь самое главное — честность. Потому что это правда, и ты такой. Ты пленителен. На самом деле, почти идеален в своем крайнем и чрезмерном несовершенстве. Несколько мгновений я довольствуюсь тем, что утыкаюсь носом в кожу между твоих лопаток, наслаждаясь ощущением твоего тела рядом с моим — какое оно мощное и жилистое, с длинными конечностями и точеное, с твердыми пластами мышц, смягченными удивительной нежностью твоей кожи. После этого я еще несколько раз целую тебя вдоль позвоночника, а затем, наконец, скольжу руками дальше, поглаживая твою грудь, выводя большим пальцем легкие круги по грудным мышцам, затем слегка поскребывая ногтями, прежде чем спуститься к твоему животу. — Ты же уже не занимаешься спортом, да? — спрашиваю я. — Тебе повезло, что ты выглядишь так от природы. — Да, везенье, безусловно, играет свою роль, — ты пытаешься говорить небрежно, но по твоему тону я все равно слышу, как тебе приятны мои похвалы. — По крайней мере, в плане генетики. Мой отец был чрезвычайно мускулистым — гораздо больше, чем я. — Он был такого же роста, как ты? Следует небольшая пауза, которую я невольно нахожу пронзительной: мысль о том, что твой отец умер так давно, что тебе приходится сосредотачиваться, чтобы вспомнить, как он выглядел. — Нет, — наконец отвечаешь ты. — Он был немного ниже. Но очень широкоплечий. Я медлю, молча переваривая услышанное. — Хм, нет, ты не широкоплечий как таковой, — наконец добавляю я. — Ты слишком изящный, чтобы быть широкоплечим. Ты скорее… — я снова запинаюсь, перебирая свой мысленный тезаурус в поисках подходящего слова. — Атлетичный. — Спасибо, Уилл, — теперь твой голос звучит слегка удивленно, хотя не совсем ясно, почему. Возможно, для тебя «атлетичный» — слишком американский образ для сравнения? — В свете твоего предыдущего наблюдения, нет никаких сомнений, что регулярные тренировки дали бы гораздо лучшие результаты. Тем не менее, я не совсем бездеятелен. — Нет, я знаю, что это не так, — я ненадолго оставляю твою грудь в покое, проводя рукой по бицепсу, любуясь тем, как твоя кожа блестит от брызг воды. Теплый и влажный воздух придал тебе прекрасный румянец под загаром… Мне хочется поцеловать каждый дюйм твоего тела. — В любом случае, тебе не нужно заниматься спортом. Ты нравишься мне таким, какой ты есть. — Значит, это запрет? А если бы я решил, что хочу? — Ну, если бы ты хотел, — с сомнением говорю я. — Не знаю… возможно, мы могли бы сделать это вместе. Ты в ответ смеешься, прежде чем ты повернуться достаточно далеко, чтобы боднуть меня лбом. — Ты? Тот, кто избегал всех до единой тренировок, на которые Джек пытался тебя отправить? — Но это были испытания на выносливость, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало с достоинством. — Они созданы для того, чтобы заставлять человека страдать. — Да, любимый, но ты так красиво страдаешь, — я сам наклоняюсь и игриво провожу зубами по твоему плечу. — Ой, заткнись, — дружелюбно говорю я. — Кому захочется потеть в лесу на полосе препятствий? — Согласен, это крайне непривлекательно. И все же, боюсь, я не могу согласиться с идеей тренировки мышц. Ты очень подтянутый и гибкий, но при этом очень стройный — именно такой, каким ты мне и нравишься. — Вероятно, это и к лучшему, если честно. Не думаю, что мне бы этого хотелось. — Хорошо, — твердо отвечаешь ты. — Потому что тебе это и не нужно. У тебя и так значительные сила и стойкость, а также очень красивое тело. — Ну, как и у тебя, — отвечаю я… и это значит, что мы замкнули круг: я неловко пытаюсь сделать тебе комплимент, одновременно стараясь найти лучший способ для этого. Очевидно, требуется какое-то уточнение, но нечто наподобие «ты меня заводишь» кажется слишком вульгарным для тебя (не говоря уже о классическом варианте «показывай, а не говори», учитывая, что явная эрекция, упирающаяся в твою спину, и так делает это весьма очевидным). Вместо этого я провожу рукой между твоих бедер, а затем продолжаю целовать твою шею, пытаясь призвать вдохновение. — Мне нравится смотреть на тебя, — говорю я. — Так было еще до того, как я смог признать, что нахожу тебя привлекательным. Я все равно оценил тебя по достоинству. Иначе и быть не могло. Ты как… как скульптура. Как греческая статуя. Услышав это, ты будто заметно прихорашиваешься: поставлю что угодно на то, что это тебя возбуждает. Я украдкой улыбаюсь и провожу губами по гладкой дуге кожи между твоими челюстью и ухом. — Хочешь узнать кое-что странное? — добавляю я. — Вообще-то, зачем я спрашиваю: конечно, хочешь. Что ж, когда мне было восемнадцать, я поехал в учебную поездку в Лондон. Это было как раз перед выпуском из школы. Там были субсидируемые места, и я подумал, черт возьми, а почему бы и нет, поэтому подал заявку и выиграл. — Выиграл? — Да, это было что-то вроде стипендии. Я сдал экзамен. Ты протягиваешь руку и нежно проводишь пальцами по моим волосам. — Естественно, сдал. — Ну, не то чтобы у меня был выбор. Иначе у меня не было бы денег — мой отец ни за что не заплатил бы за это. В общем… не в этом суть. Так вот, одно из запланированных посещений было в "V&A". Ну, знаешь? В Музей Виктории и Альберта? — Да, знаю, хотя, признаюсь, мне сложно представить тебя там. Кажется, это не то, что могло бы тебя заинтересовать. — Это потому что не заинтересовало, — отрывисто отвечаю я. — Мне было скучно до смерти. В основном там были дизайн и декоративно-прикладное искусство, и мне было совершенно все равно. Так что, да, в конце концов я отделился от группы и побрел в одну из галерей скульптур. В основном там были маленькие фигурки и бюсты, но в самом конце у них была одна крупная центральная композиция. Она была настолько большой, что даже не стояла на обычном пьедестале — ее пришлось разместить на мраморном постаменте. И когда я ее заметил, это словно… не знаю. Как будто я был заворожен. Как будто я не мог оторвать от нее взгляда. — Что это была за скульптура? — спрашиваешь ты. — И предупреждаю тебя, маленький ужас, я буду чрезвычайно разочарован, если ты притворишься, что не помнишь. — О нет, я точно помню. Это был «Тесей и Минотавр». — Антонио Канова, — ты тихо и удовлетворенно вздыхаешь. — Поздравляю тебя, любимый: превосходный выбор. Расскажи, что в ней привлекло тебя. На несколько мгновений я обнаруживаю, что колеблюсь. Это, на самом деле, глупо — к тому же, к этому моменту я явно уже слишком далеко зашел, чтобы начать давать заднюю — но я никому не рассказывал эту нелепую историю, и даже спустя столько лет чувство смущения все еще не покидает меня. — Ну… — осторожно говорю я. — Сначала просто потому, что она была такой поразительной. И такой большой. Но чем больше я смотрел, тем больше, казалось, видел. — И что же ты увидел? Расскажи мне все, что помнишь. Заинтригованность в твоем голосе очевидна и напоминает мне, что, помимо самих комплиментов, самая мощная лесть — это твой глубокий, неизменный интерес ко всему, что я хочу сказать. Это одна из тех характеристик, которые изначально привлекли меня к тебе, и даже сейчас мне хочется рассказать тебе все, что я могу: использовать каждую мелкую подробность, чтобы утолить твое ненасытное, жаждущее желание узнать о моем разуме как можно больше. — Резьба была такой плавной и точной, — отвечаю я после паузы. Я все еще легко и нежно веду губами по твоей шее, словно нащупывая ими свой путь по твоей коже. — Они были будто живые. Мне казалось, что если бы я протянул руку, они оба оказались бы теплыми на ощупь. К тому же, детализация просто невероятная. Волосы, драпировка ткани, мышцы… — я на несколько секунд замираю, а затем снова провожу скользкими от мыла руками по твоей груди. — Это было благородно, прекрасно и драматично — все как обычно. Но дело в том… это было еще и эротично. Тесей сидит верхом на Минотавре, он практически обнаженный, его ноги широко расставлены. Он даже положил руку на его бедро. А также то, как Минотавр выгибает спину под ним. Это выглядит почти экстатично — как будто он испытывает оргазм. Сцена задумывалась жестокой, но чем больше я смотрел, тем больше мне казалось, что я наткнулся на двух любовников, — я снова делаю паузу, затем медленно провожу языком по твоему горлу, слизывая струйки влаги. — На самом деле, у меня даже встал — пришлось завязать куртку вокруг талии, чтобы скрыть это. В смысле, мне тогда было восемнадцать — у меня на все вставало. Но, боже, как же меня заводила эта статуя. Я слышу, как у тебя слегка сбивается дыхание. — Звучит довольно неудобно. — Да, совсем чуть-чуть. — И как же ты с этим справился? — Вернулся в отель, конечно, — иронично говорю я. — А затем дрочил так сильно, что чуть не потерял сознание. — Лежа на кровати? Или где-то еще? Я снова на мгновение закрываю глаза, теплая вода струится по мне, пока я легко провожу руками вверх и вниз по твоим ребрам. — На кровати. — И ты был столь же экстатичен, как скульптура? Ты выгибал спину во время оргазма? — Вероятно… по крайней мере, сперва. Потом, кажется, мне просто стало стыдно. — Да, естественно, — ты слегка подаешься бедрами назад, побуждая меня потереться о тебя, затем снова тянешься, чтобы обхватить ладонью мою шею сзади. — Мой бедный мальчик. Как жаль, что меня не было рядом, чтобы лично позаботиться о тебе. Мне тогда было почти тридцать, и так случилось, что я и сам взял творческий отпуск, и проводил его в Лондоне. — Что, серьезно? — Да, я совершенно серьезно: я провел целых шесть месяцев в Бетлемской королевской больнице. Только подумай, Уилл — наши пути могли пересечься. Можно с уверенностью сказать, что я был бы весьма очарован тобой восемнадцатилетним. Я мог бы прижать тебя к себе так же, как на скульптуре — как думаешь, тебе бы это понравилось? Твердое, крепкое тело, прижатое к твоему… властное, но жаждущее ласкать тебя? — О боже, да, — говорю я. — Я был бы в восторге, — честно говоря, я не уверен, что это совершенно правдивый ответ, но я уже проникся идеей и не хочу позволить такой мелочи, как реальность, все испортить. — Это было бы… блядь. Скажем так, я поздно развился: у меня тогда даже особого опыта с женщинами не было, не говоря уже о других мужчинах. Оказаться с тобой в постели — это просто взорвало бы мой мозг. Ты издаешь один из своих урчащих, похожих на мурлыканье звуков. — И мне пришлось бы к тебе подойти, как думаешь? Или встреча с Тесеем возбудила тебя так сильно, что ты был бы готов проявить инициативу? Теперь реальность настаивает, что я бы скорее взлетел, чем приставал к тридцатилетней версии тебя, поэтому я мгновение медлю, чтобы вежливо предложить ей отъебаться, прежде чем возобновить поцелуи вдоль твоих лопаток. — Я бы нервничал, — говорю я, аккуратно смахивая языком капельки воды. — Но я бы так сильно хотел тебя, что все равно бы согласился. Я бы пригласил тебя в свой номер. — Как? Теперь я слегка хмурюсь за твоей спиной, потому что сложность ответа на этот вопрос подчеркивает всю диковинность всей этой предпосылки (и создает ощущение, будто вы с реальностью активно работаете вместе над тем, чтобы сбить меня с толку). — Вероятно, будучи невероятно неловким и очевидным, — говорю я с непреднамеренной честностью. — Не знаю… может, я бы просто попытался соблазнить тебя визуально? Веришь или нет, в юности люди считали меня довольно привлекательным. Однажды к моему отцу обратился скаут модельного агентства, чтобы попытаться подписать со мной контракт. Ты снова обхватываешь мою шею и опять нежно взъерошиваешь мне волосы. — Боюсь, на этом мне придется тебя остановить, Уилл. Любые доказательства излишни — поверь, твоя красота в восемнадцать лет — это не то, в чем тебе нужно меня убеждать. — Ну… как я уже сказал, я бы, наверное, выбрал легкий путь, — мои руки снова массируют твою грудь, впиваясь все сильнее и сильнее, по мере того как я все больше завожусь от этой мысли. — На самом деле, у меня бы не было выбора — тогда я был еще менее склонен к светским беседам, чем сейчас. Я бы позвал тебя наверх и запер за нами дверь, и тогда… — я замолкаю, а затем вдруг начинаю смеяться. — Знаешь, думаю, в тот момент я бы окончательно оробел. Я бы понятия не имел, что с тобой делать, так что тебе пришлось бы взять все на себя. — Что я бы и сделал, — говоришь ты. — С большим энтузиазмом. Я снова смеюсь и слегка кусаю твою челюсть. — Тебе бы пришлось. Я был бы ужасен в этом. — Это было бы хорошо, mylimasis. Я бы и так был совершенно ошеломлен тобой. Учитывая, как трудно представить, чтобы тебя что-то ошеломило (тем более восемнадцатилетняя версия меня, хлопающая ресницами, как диснеевская корова), я не могу отделаться от ощущения, что ты говоришь это только из вежливости. Не то чтобы это имело значение, потому что к настоящему моменту я уже настолько поглощен этим образом, что легкое пренебрежение и бестактность реальной жизни уже не имеют значения. Блядь, я настолько твердый, что я кончил бы, просто потираясь о твою спину. — Я бы потерял контроль, — говорю я почти мечтательно. Я еще раз быстро провожу языком по твоей шее, а затем медленно веду руками по твоей груди. Мыло делает движение невероятно плавным — мои ладони словно скользят по твоей коже. — Я бы лежал под тобой, раздвинув ноги, и пытаясь понять, как, черт возьми, это произошло. Ты тихо прерывисто вздыхаешь, а затем наклоняешь бедра, словно возобновляя поощрение меня покачиваться на тебе. Не то чтобы мне особо требовалось поощрение… к этому моменту я уже настолько возбужден, что это почти болезненно. — Да, безусловно, — отвечаешь ты. — Ты бы оказался в довольно затруднительном положении. Скажи, что бы ты чувствовал? — Честно? — спрашиваю я. — Благоговейный ужас. Думаю, мне хотелось бы закрыть глаза, но я бы держал их открытыми, чтобы видеть тебя. Мне бы пришлось: иначе мне было бы трудно поверить, что это происходит, — я поднимаю руку, откидывая волосы с твоего лица, затем медленно веду пальцами вниз — все ниже и ниже, пока не могу нежно погладить твою нижнюю губу, прежде чем скользнуть одним пальцем тебе в рот. — Другой мужчина — загадочный, сногсшибательный, постарше — вот-вот толкнется своим членом в мою задницу, и я хочу этого. Я отчаянно жажду этого. Я бы дрожал. Задыхался. Очень нервничал бы, но все же с невероятным нетерпением ожидал бы, когда это произойдет. Говоря это, я чувствую, как ты выгибаешься мне навстречу — совершенно очевидно, что ты смакуешь этот образ. — Ты бы умолял меня? — тихо спрашиваешь ты. — Черт возьми, да, я бы умолял. — Могу представить. Дражайший Уилл… ты бы умолял так прелестно, что устоять было бы невозможно. — Ты бы не торопился со мной, правда? — добавляю я с легким намеком на ироничность. — Держал меня на краю до тех пор, пока я не оказался бы на грани окончательной утраты контроля. Но, думаю, ты был бы нежен — позволил бы мне держать тебя за руку, чтобы я успокоился. И все же, когда ты был бы готов трахнуть меня, ты бы не сдерживался. Ты бы все равно пригвоздил меня к матрасу и заставил принять тебя как можно глубже, — я на мгновение закрываю глаза и прижимаюсь лбом к твоему затылку. — Это ощущение, когда в меня проникают впервые… чувство, как ты толкаешься внутрь. Боже. И на этом все — я бы кончил в ту же секунду. Кончил бы без единого прикосновения. Мне было бы достаточно того, что ты внутри меня. Ты тихо вздыхаешь, почти экстатически прижимаясь ко мне, пока вокруг тебя клубится пар. — Любимый, — говоришь ты, задыхаясь. — Мой прекрасный мальчик. Прежде я не говорил с тобой так (и почти наверняка потом буду стыдиться этого), но в настоящий момент я уже на взводе и не могу остановиться. Я снова толкаюсь бедрами, медленно проводя языком по краю твоего уха, прежде чем слегка потянуть мочку зубами. Вода бьет по спине и покалывает кожу, но теперь я едва замечаю это. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы водить руками по твоей груди, наблюдая, как капли воды скользят по твоему телу. Есть нечто чувственное в том, как они стекают по твоему позвоночнику, а затем по бедрам — как будто они хотят ласкать тебя так же сильно, как и я. — Для тебя это тоже было бы невероятно, — говорю я. У тебя тут же сбивается дыхание, и я нежно прижимаюсь лицом к твоему горлу, носом касаясь теплой, влажной кожи прямо за ухом. — Я был бы таким тугим. Я тогда был крошечным. Как я и сказал: поздно развился. Я набрал немного веса, когда поступил в колледж, но в старшей школе был таким маленьким и худым. Представь этот огромный член внутри этой тугой маленькой подростковой задницы. Ты бы меня разрушил, не так ли? Говоря это, я скольжу руками ниже, потирая твои тазовые кости легчайшими кругами. Ох, блядь… возможно, ты даже тверже меня. Знаю, я высказываюсь слишком грубо, чтобы ты мог признал это устно, но ты все же не можешь удержать свое тело. — Я бы чувствовал себя так униженно, — тихо добавляю я. — Так быстро кончить, еще до того, как мы вообще начали. Тебе бы это понравилось, правда? Тебе всегда нравилось видеть меня в неловком положении. Но я бы хотел загладить свою вину, поэтому попросил бы тебя вытащить член, а сам бы встал на колени и отсосал тебе. Из задницы в рот… это было бы так развратно, но меня бы это не волновало. Меня бы это совершенно не волновало. Ты бы видел, как мне это нравится — я бы задыхался и хватал ртом воздух, пытаясь взять тебя как можно глубже. Даже когда ты кончил бы прямо мне в глотку, мне было бы мало. Я бы целовал твои бедра, твой живот… каждую часть твоего тела, до которой мог бы дотянуться. Блядь, я бы хотел тебя поглотить. Как Сатурн, пожирающий своих детей. В этот момент твое самообладание, кажется, готово окончательно рухнуть, потому что ты издаешь звук, похожий на рычание, а затем пытаешься развернуться и схватить меня. Я сам быстро хватаю тебя за запястье, чтобы остановить, осторожно выворачиваю его за спину и подталкиваю вперед, пока не прижимаю тебя к стене. Ты издаешь слабый протестующий звук, но не пытаешься сопротивляться, и втайне я невольно удивлен, что ты подчиняешься. Ты редко делаешь то, что тебе говорят, и это всегда делает эти вспышки послушания невероятно очаровательными. — Еще нет, — тихо говорю я тебе прямо на ухо. — Я дам тебе то, что ты хочешь. Но сначала дай мне насладиться… предвкушением. Ты издаешь хриплый смешок, а затем опускаешь голову, так что мокрые волосы падают тебе на глаза. Другая твоя рука сжата в кулак и упирается в дверь кабинки, и без слов совершенно очевидно, насколько невероятно ты возбужден — когда я наконец до тебя дотронусь, ты, вероятно, воспламенишься. — Какой ты садистский мальчик, — говоришь ты. — Я слишком хорошо тебя учил, не так ли? И теперь мне придется за это страдать. Я и не подозревал, какой нож точил все эти годы. — Мм-м. Тот момент, когда монстр нападает на своего создателя. Ты делаешь несколько глубоких вдохов, а затем прижимаешься лбом к плитке, явно пытаясь успокоиться. При виде этого я невольно улыбаюсь — несмотря на все твои лекции о том, как важно принимать уязвимость, ты ужасен в том, чтобы просто признать, когда действительно нуждаешься в чем-то. — Тогда, полагаю, мне придется подождать, — добавляешь ты. — Хотя, по крайней мере, ты тем временем мог бы удовлетворить мое любопытство. Скажи мне, Уилл, мне интересно узнать. С кем ты себя больше ассоциировал — с Тесеем или Минотавром? Я ждал, когда ты спросишь об этом, поэтому незаметно улыбаюсь, прежде чем снова поцеловать тебя в затылок, нежно лаская кожу языком в погоне за струйками воды. — Угадай. — Если ты настаиваешь, — с нежностью говоришь ты. — Дай-ка подумать, из чего же нам выбирать? Первая фигура: добродетельная, обожествляемая, воплощающая торжество добра и разума. Вторая — порочная и животная. Мощная, звериная, грубая сила. Человек и чудовище — герой и злодей. Полагаю, все довольно очевидно, не правда ли, любовь моя? Ты увидел себя в обоих. Я улыбаюсь чуть шире, затем наклоняюсь, чтобы намылить руки и провести ими по твоему торсу. — Верно. — Да, безусловно, — отвечаешь ты. — Отсюда твой стыд, — ты выгибаешься, прижимаясь ко мне — мощный, но гибкий, твои мышцы напрягаются под кончиками моих пальцев. Я словно чувствую дрожь, пробегающую по твоему телу. — Более типичный подросток был бы унижен, испытывая такое возбуждение от статуи, но не думаю, что тебя это сильно беспокоило. — Нет, — признаюсь я. — Не особо. — Нет, конечно, не беспокоило. Наоборот — что тебя действительно тревожило, так это противоречивость Минотавра. На первый взгляд он кажется человеком, не так ли? Особенно если подойти к скульптуре сзади. Красивое мужское тело, идеальные пропорции… лишь чтобы постичь, увидев эту пугающую голову, что он все это время скрывал свою истинную сущность. Пока ты говоришь, мои руки скользят все ниже и ниже, нежно скребя ногтями твою кожу, пока я не чувствую, как ты дрожишь, когда я наконец обхватываю твой член. Я снова целую тебя, затем дразняще провожу влажным большим пальцем по щели, медленно продвигаясь от основания к кончику. Боже, как же приятно это трение. Такое влажное, теплое и скользкое… оно идеально. — Я столько раз кончал, думая об этой проклятой статуе, — тихо говорю я. — А потом я вернулся домой и постепенно просто забыл обо всем. Помешали другие проблемы. Другие люди. Помешала жизнь. Иногда мне казалось, что я вообще забыл, каково это — испытывать волнение или очарование чем-либо. Ганнибал, я не вспоминал об этой статуе много лет… пока не встретил тебя. Ты подо мной дрожишь, и я обнимаю свободной рукой твою грудь, нежно поддерживая тебя, пока твои бедра не дергаются, и густая струя спермы не начинает брызгать на плитку. Когда это происходит, ты откидываешь голову мне на плечо — горло обнажается в знаке покорности, что крайне необычно — и вид и ощущение этого настолько чувственны, что я в итоге кончаю сам, просто потираясь о твою ногу: именно так, как и предполагал. После я разворачиваю тебя, чтобы страстно поцеловать под струями воды — теплого, влажного и задыхающегося, прежде чем наконец отстраниться и провести пальцем по твоей скуле. — Я просто хотел, чтобы ты знал это, — говорю я мягким, серьезным голосом. — Я хотел, чтобы ты знал, что тогда все было не так уж плохо. Потому что ты заставил меня почувствовать то, чего я не чувствовал уже очень давно, — ты смотришь на меня, и я встречаюсь с тобой взглядом, затем нежно веду рукой, обхватывая твое лицо ладонью. — Ты заставил меня снова научиться чувствовать себя живим.

***

Мой первоначальный план состоял в том, чтобы рассказать тебе о Кларисе скорее раньше, чем позже, но, как и многие мои благие намерения, он был перегнан, искажен и в конечном итоге отложен до позднего вечера, и солнце уже село, когда я наконец собираюсь с духом, чтобы объявить, что да, на самом деле, я, возможно, влип в пресловутое дерьмо. Во время подобных разговоров я часто регрессирую, поэтому, когда это все же наконец происходит, я сижу на полу у края дивана, опираясь спиной на твои ноги и положив голову на твои колени, чтобы почувствовать близость без прямого зрительного контакта. Пока я говорю, ты проводишь пальцами по моим волосам, очень молчаливый и внимательный, позволяя мне рассказать все до конца, ни разу не перебив. — Можешь сказать «Я же говорил», если хочешь, — скорбно говорю я, закончив. — Я бы тебя не винил. — У меня нет желания говорить тебе подобное, — ты тихо вздыхаешь и снова нежно ерошишь мне волосы — признаться, ты не выглядишь встревоженным, но все же ведешь себя более сдержанно, чем я ожидал. — Это едва ли было бы конструктивно, и, что еще важнее, это даже не было бы правдой. Как ты знаешь, у меня были возражения против этого плана, но вероятность его успеха никогда не входила в их число. Не было оснований полагать, что ты не смог бы достичь того, чего хотел. Я беспокойно ерзаю, а затем тоже вздыхаю. — Но этого не случилось, — говорю я. — Верно? — И ты, вероятно, настроен несколько пессимистично? Есть существенная разница между тем, чтобы распознать подражателя, и тем, чтобы распознать тебя. Я повторяю свой вздох, затем наклоняюсь вперед, подпирая подбородок рукой. — Да-а, — медленно говорю я. — Да, есть… но ты же понимаешь, что ставки только что сильно возросли? Я заметал следы, как только мог, но у меня не было ни средств, ни времени на планирование. Скажем так, это была неидеальная работа. — Значит, это была работа низшего качества. Но это к тому же была твоя работа, что возвышает ее над всеми остальными. Я уже готов снова вздохнуть, но осознаю, как немощно это звучит, и на полпути меняю решение. Вместо этого я поднимаюсь с пола и сажусь рядом с тобой на диван — ты ждешь, пока я устроюсь, затем делаешь глоток из своего бокала и задумчиво смотришь на меня поверх него. — Чем все закончилось со стажеркой? — спрашиваешь ты. — Полагаю, неопределенностью. Я сказал ей, что это интересная теория, и что я еще раз посмотрю дело. Я не мог просто так закрыть эту тему, — добавляю я с легким намеком на оборонительность. — Ее аргумент был слишком правдоподобен. Выглядело бы подозрительно, если бы я не отнесся к нему всерьез. — Не обязательно подозрительным, но да — я согласен, что это как минимум показалось бы странным. Боюсь, твоя репутация справедливого и изобретательного человека подвела тебя в этом вопросе. Если бы Джек высокомерно отмахнулся, это, вероятно, не вызвало бы вопросов — к сожалению, она проявила здравый смысл, сперва обратившись к тебе, — ты слегка прищуриваешься и делаешь еще один медленный глоток вина. — Тем не менее, я не думаю, что это повод для особой тревоги. Если бы существовала возможность связать Маттео с тобой — или, в действительности, со мной — это уже было бы обнаружено. — Не уверен, — мрачно отвечаю я. — Ты же помнишь, что именно поэтому я и ввязался в это дело. Я предполагал, что если бы они посчитали его одной из жертв Il Macellaio, то не стали бы слишком пристально вникать в его личную жизнь. — Но даже если теория о подражателе будет воспринята всерьез, это ничего не изменит. Он все равно останется случайной жертвой. Стоит признать, мне это тоже приходило в голову, но почему-то я не могу относиться к этому так же легкомысленно, как ты. Я уже слишком многое принял как должное, и если продолжать — это словно искушать судьбу, заходя слишком далеко. Продолжение — это словно надежда, а надежда — это избегание, уклонение и самодовольство. Надежда всегда лжет. — Может быть, — наконец говорю я. — Но в любом случае, это внимание, без которого мы могли бы обойтись. На несколько мгновений мне кажется, что мое сомнение, должно быть, отражается на моем лице, потому что твое выражение слегка смягчается, прежде чем ты наклоняешься и кладешь руку мне на колено. — Не смотри так обеспокоенно, — говоришь ты. — Даже если тебя все же раскроют — а я не верю, что так будет — то гарантирую, никто никогда не подберется достаточно близко, чтобы допросить тебя, не говоря уже о попытке ареста. Я бы убил их голыми руками. На самом деле, я сейчас настолько взвинчен, что образ твоего ареста кажется столь же реальным (возможно, даже более), но едва ли есть смысл снова ворошить этот старый спор, указывая на это. — Ну и что ты думаешь? — вот и все, что я говорю. — Вероятно, то же самое, что и ты, — ты одариваешь меня нежным взглядом, а затем мимолетно усиливаешь давление на моем колене. — Думаю, перестраховка никогда не повредит — а значит, следующим шагом нам следует как можно скорее освободить это место. Прошло уже достаточно много времени, чтобы это не выглядело подозрительно. Тогда мы сможем снять отель, где нас будет невозможно выследить. Честно говоря, я не был уверен, что даже такой разумный шаг тебе понравится, и то, что ты сам это предлагаешь, приносит огромное облегчение. — Да, несомненно, — отвечаю я, с нетерпением наклоняясь вперед. — Я уже искал. Есть одно место на окраине города, куда мы могли бы поехать. Оно достаточно неприметное. — То есть, ты имеешь в виду дешевое, — отвечаешь ты с легкой дрожью презрения. — Нет, боюсь, я никак не могу согласиться на этот план. Ты должен позволить мне самому найти жилье. Если оставить все на твое усмотрение, мы бы спали на двухъярусных кроватях в хостеле. Я слегка улыбаюсь и сжимаю на твою руку. — Хорошо — как хочешь. Только давай поскорее. — Конечно. Завтра начну подготовку, — ты делаешь еще один неторопливый глоток вина, затем на несколько мгновений замираешь, твои глаза слегка блестят поверх бокала. — Что ж, по-видимому, все решено — разве мы не хорошо поработали? Однако, тем временем я бы хотел, чтобы ты удовлетворил мое любопытство. Расскажи мне побольше об этой стажерке. Я уже тянусь к своему бокалу, но как только я слышу твои слова, моя рука на мгновение замирает в воздухе — краем глаза я вижу, как ты опускаешь взгляд на нее, а затем снова смотришь на мое лицо. — Зачем? — спрашиваю я. Мой голос звучит слегка напряженно и искусственно. — Почему тебе любопытно? — Разве ты не догадываешься? — отвечаешь ты с почти жутким спокойствием. — Ты сам сказал, что она напомнила тебе Эбигейл. К тому же, у нее, похоже, необычное восприятие, а подобное всегда меня очень интересует, — следует очередная пауза, и ты продолжаешь смотреть — в полумраке кажется, что твои глаза снова блестят. — Признаюсь, мне самому было бы интересно с ней познакомиться. Стоит признать, я и не думал о том, чтобы не рассказывать тебе о Кларисе, но именно этого я и боялся, и каждый мускул в моем теле мгновенно напрягается, как только я слышу это. — Я не хочу, чтобы она была поблизости от тебя, — говорю я непривычно низким и напряженным голосом. — Она знает, кто ты — и опознает тебя в ту же секунду. — Возможно, — отвечаешь ты с тем же отвратительным спокойствием. — А может, и нет — думаю, ты бы удивился. Люди так часто смотрят на меня, даже не понимая, что именно они видят. Самое последнее, для чего у меня есть настроение, — это очередная твоя лекция о том, как «прятаться на виду», и теперь я беспокойно провожу рукой по волосам. — Ты имеешь в виду Маттео? — с горечью спрашиваю я. А затем мне в голову приходит другая, еще худшая мысль, и я ловлю себя на том, что заметно вздрагиваю. После нашей последней ссоры я не могу поверить, что ты на это пойдешь, однако я, как никто другой, знаю, что желание верить, что ты этого не будешь делать, не может отрицать очевидной вероятности, что ты мог бы. — Послушай, Ганнибал, — добавляю я. — Я не хочу, чтобы ты как-либо вредил ей. Понимаешь? Не то чтобы это что-то изменило. Если она разобралась, то рано или поздно догадается и кто-то другой. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня, медленно моргая, словно кот. — Естественно, — вот и все, что ты говоришь. Очевидно, ты отказываешься уточнить, о каком из этих вариантов ты говоришь: о том, что не причинишь ей вреда, о том, что ты понимаешь, или о том, что это ничего бы не изменило. Может быть, о некоторых, или обо всех, или ни об одном — может быть, ты думаешь о чем-то совершенно другом? Всего несколько дней назад я бы, наверное, вспылил, но осознание того, что ты просто следуешь своим импульсам — точно так же, как и я, — заставляет меня сдержать искру нетерпения. В конце концов, в зеркале все еще только мы вдвоем, не так ли? Мы оба все еще подталкиваем свои отражения к тому, чтобы соответствовать нашим представлениям о «правильном». Вместо этого я снова тянусь к тебе и беру тебя за руку, нежно проводя большим пальцем по костяшкам твоих пальцев в умышленной попытке успокоить. — Знаешь что, — говорю я. — Я уйду из оперативной группы. Я позвоню Джеку прямо сейчас: если ты согласишься уехать со мной. Найти другой город — черт возьми, другую страну, если понадобится — и просто оставить все это позади. В наступившей тишине я смотрю на тебя, глядящего на меня. Даже не услышав это, я знаю, что ты думаешь, что не уйдешь, пока Джек жив, но хотя часть меня жаждет объяснить, что я не хочу, чтобы ты ему вредил — что он мой друг, что он мне небезразличен — в конечном итоге это кажется худшим из возможных вариантов, чтобы еще больше разжечь твою негодование и ревность. Впрочем, не что чтобы это имело значение, ведь это далеко не самая главная причина. — Я не хочу, чтобы ты преследовал Джека, — тихо добавляю я. — Потому что я не хочу, чтобы ты делал что-либо, что могло бы поставить тебя под угрозу. Что тебя поймают… — очередная пауза, и я крепче сжимаю твою руку. — Что тебя убьют. У него есть пистолет, и он круглосуточно окружен сотрудниками полиции. Опасность так высока, и ради чего? Зачем рисковать? Мы оба превратили Джека во что-то значимое, но это не так. Он не имеет значения. Повисает продолжительное молчание — ты так напряженно думаешь, что мне кажется, будто я практически слышу, как ты это делаешь. — Возможно, — наконец говоришь ты. — Возможно, говоря в общем, это может быть правдой. Но в каком-то смысле это все же имеет значение, Уилл, потому что это важно для меня. Очень важно. — Да, — говорю я тихо. — Но ты важен для меня, — меня не покидает желание вести себя с тобой агрессивно, но почему-то становится легче игнорировать его и просто сосредоточиться на честности. Мое прежнее обещание проявлять больше уязвимости все еще крутится в голове, и в конце концов именно оно заставляет меня наклониться вперед и добавить необычайно мягко и печально: — Это важно, потому что я нуждаюсь в тебе. Очень… Я нуждаюсь в тебе постоянно. Как только я это говорю, все выражение твоего лица идет рябью, прежде чем ты выпутываешься из моей руки и обхватываешь мое лицо ладонями. — Любимый, — говоришь ты так же тихо. — Я знаю, тебе нелегко это признать — это нелегко для многих людей. Тем не менее, ты, похоже, создал ситуацию, в которой моя способность к эмпатии может соперничать с твоей. Я снова слегка улыбаюсь. — О, да? — Да, — просто отвечаешь ты. — Потому что ты для меня основополагающий. Я снова улыбаюсь, а затем, не разрывая зрительный контакт, поднимаю руку, накрывая твою. В каком-то смысле я понимаю, что преждевременно слишком радоваться этому моменту — в конце концов, наши разнообразные проблемы далеки от полного решения. И тем не менее, способность выражать противоречивые потребности без конфликта все же кажется огромным признаком прогресса, потому что это гораздо ближе к тому, как все должно быть. Наше единство — наша сила, и всегда ею было: общая цель и совместная стратегия, черпающая силу и смысл из присутствия другого, словно уникально неделимый атом. Это именно то, что нам нужно, чтобы пройти через происходящее, и я даю безмолвное обещание нам обоим, что мы каким-то образом справимся. Мы сможем, не так ли? Мы должны. Потому что, когда мы одни, мы можем сделать так мало, но вместе мы можем сделать так много.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!