Вернутся к фанфику

Chapter 30

27 декабря 2025, 08:20
Позади себя я чувствую легкий шорох твоего дыхания на своей шее. Оно мягкое и теплое, немного подобно ласке, и образует идеальный ритм с медленными подъемами и опусканиями твоей груди, прижимающейся к моей спине. Это успокаивающее ощущение — почти невозможно — и заставляет меня осознать, как сильно я ценю эту интимность, какой бы простой она ни была. Но так и есть, потому что я действительно ценю ее: на самом деле, иногда мне кажется, что мое самое любимое место на свете — это твои вот такие объятия. Дуновение твоего дыхания, давление твоих ключиц, то, как осторожно ты наклоняешься, чтобы смахнуть мои спутанные волосы с глаз… чувство близости настолько интенсивное, что почти ошеломляющее. Тем не менее, если бы кто-нибудь спросил меня, я знаю, что мне было бы трудно объяснить это, потому что это гораздо больше, чем просто делить физическое пространство. Думаю, дело скорее в эмоциональной составляющей: проникновенная клятва и невысказанная связь принадлежности, которая обеспечивает мне чувство безопасности и любви и окутывает меня гораздо более целостно, чем даже твои руки или ритмичное тепло твоего дыхания на моей шее. Это безопасная гавань психологической разновидности: идеальное, спокойное святилище, в котором два отдельных человека находят друг друга, чтобы медленно слиться в одно целое. В прошлом я никогда не мог вытерпеть так много близкого контакта с другим партнером, но когда это ты, я активно стремлюсь к нему — о чем, конечно же, ты прекрасно осведомлен, и используешь любую возможность, чтобы поощрить меня. «Существует часть твоего разума, о которой никому неизвестно, — словно говоришь ты. — Я хочу, чтобы отвел меня туда и показал ее мне» И когда бы ты ни намекнул на то, что хочешь этого, мой ответ неизбежно один и тот же: Всегда. Я довольно вздыхаю, наслаждаясь этим ощущением. В совместном пробуждении все еще есть нечто уникальное и знаменательное — особенно после того, как мы вынесли столько лет разъединения. К настоящему моменту поцелуи также стали чуть более настойчивыми и сопровождаются поглаживающими движениями вверх и вниз по моему предплечью, и кончики твоих пальцев легчайшим образом скользят по моей коже. Я понимаю, что ты действуешь осторожно — совершенно очевидно, что ты стараешься не беспокоить меня, но все же не можешь устоять перед соблазном прикоснуться. Другая твоя ладонь прижата к моей груди, а пальцы согнуты на грудине. Ты часто делаешь так. Просто спокойно лежишь, терпеливо считая удары моего сердца. — Ты проснулся? — спрашиваешь ты. Твой голос всегда звучит тише по утрам — гласные чуть менее отточены, а тембр несколько легче привычного дымчатого рокота. На самом деле, ты просто мягче в целом — как будто пока ты спишь твои острые углы сглаживаются в изгибы, а затем в течение дня снова медленно затвердевают. Я послушно открываю рот для ответа — лишь чтобы обнаружить, что все идет немного не по плану, и ответ на полпути превращается в зевок. Ты издаешь позабавленный звук, а затем на мгновение перемещаешься поцелуями на чувствительный участок кожи прямо за моим ухом. Это приятно — я чувствую шелест твоего дыхания с каждым выдохом. — Нет, — наконец говорю я. — Нет? — ты снова пошевелился — думаю, мои волосы лезут тебе в лицо. Я толкаю твою ногу своей, а затем издаю невнятный бормочущий звук, выгибаясь к твоей груди (и я точно не прильнул). По утрам ты всегда словно спутанный клубок длинных конечностей: ты как будто занимаешь всю кровать. — Крепко спишь, не так ли? — добавляешь ты. Я моргаю, открывая глаза, а затем несколько мгновений просто щурюсь на пылинки, парящие в разливающемся на простынях луче солнца. Странно думать, что они в основном состоят из наших сброшенных клеток кожи: твоих и моих, кружащихся в воздухе, словно танцующих. Я не могу решить, романтично это или омерзительно (вероятно, просто омерзительно). — Мертвым сном, — говорю я, снова закрывая глаза. Следует небольшая пауза, пока твои губы касаются края моей челюсти — очень медленно и чувственно, одновременно невинно и в то же время крайне эротично, и это неизменно заставляет меня дрожать. — Очень хорошо, — наконец отвечаешь ты. — Ты чрезвычайно очаровательный мертвец. В таком случае, не возражаешь ли ты, если я займусь с тобой любовью, прежде чем ты вновь вернешься к жизни? Я снова зеваю и уютнее устраиваюсь в твоих обнимающих руках. Мне так тепло — я мог бы часами оставаться в таком положении. — Нет, не думаю, — сонно отвечаю я. — Если только ты меня не разбудишь. — Превосходное решение, — ты проводишь рукой вниз по моей спине, затем быстро целуешь в плечо и тянешься к прикроватной тумбочке, предположительно, за смазкой. — Даже не сомневайся, ты сможешь все это проспать, — добавляешь ты, снова откидываясь назад. — Тебе ничего не придется делать, кроме как лежать ровно так, как есть. Я украдкой улыбаюсь, а затем лениво тянусь за спину, вплетая пальцы в твои волосы. На самом деле, это импровизированное стремление (очень раннее) к утреннему сексу стало для тебя чем-то вроде фирменной привычки, потому что в последние несколько дней ты… хм, как бы это лучше описать? Я несколько секунд хмурюсь, пытаясь придумать подходящее слово. Любвеобильный, наверное. Это нужное слово? Кажется, это понятие тебе подходит: куртуазно и достойно, словно из романа (например, невозможно подумать о тебе как-то банально, наподобие «похотливый»). Так что да, ты в последнее время был очень любвеобилен — даже более, чем обычно. В этом смысле ты уже почти вибрируешь от нетерпения: совершенно очевидно, что тебе хочется лишь одного — перевернуть меня и втрахать в матрас, но ты намеренно сдерживаешься, чтобы не подвергнуть меня тому, на что у меня не хватит сил. Скорее всего, эта любвеобильность вызвана тем, что мы почти две недели вообще не занимались сексом — беспрецедентный для нас перерыв, и, без сомнения, ты чувствуешь, что должен все наверстать. На самом деле, это вроде как немного несправедливо. Учитывая, что я на целых десять лет моложе тебя, технически у меня должно быть более сильное сексуальное влечение, но, как и в большинстве других твоих влечений, ты, по-видимому, часто опережаешь меня на несколько миль. Ты позади меня зарываешься лицом в мои волосы, глубоко вдыхаешь, словно пытаешься вдохнуть меня, а затем медленно опускаешься губами ниже, зависая над моей шеей. Когда твои бедра начинают потираться о меня медленными кругами, я тут же очень податливо и сонно подаюсь тебе навстречу. Боже, ты такой твердый. На моем бедре остается влажный след предэякулята — и это достаточно чувственно, чтобы заставить мой собственный член мгновенно дернуться в ответ. — Готов? — спрашиваешь ты нежным голосом. — Да, — отвечаю я, хотя получается скорее похоже на «Мм-м». «Главные человеческие побуждения — секс и смерть…» разве Фрейд не говорил что-то об этом? Я снова начинаю хмуриться, пытаясь вспомнить эту цитату, но тут же забываю обо всем, когда теплый скользкий палец начинает проникать внутрь меня. Ощущение идеальное, такое плавное и такое правильное… как будто ты просто должен быть там. Я издаю тихий мяукающий звук, и ты успокаивающе мычишь в ответ, прежде чем поглаживаниями другой руки довести меня до полной твердости. Я начинаю покачиваться навстречу тебе, блаженно теряясь в том, насколько это приятно, и за этим следует еще один хриплый стон, когда ты наконец обхватываешь меня за талию, чтобы нежно потянуть на свой член. К этому моменту я настолько расслаблен и заведен, что мое тело мгновенно раскрывается для тебя, и мы оба одновременно выдыхаем от того, как легко тугой обхват мышц ослабевает, принимая тебя, пока ты не погрузишься так глубоко, как только можешь. Ты ждешь несколько мгновений, проводя языком по моему горлу, затем отстраняешься до тех пор, пока внутри не остается только головка твоего члена, прежде чем медленно толкнуться обратно на всю длину. Это невероятное ощущение, и когда я зову тебя по имени, ты обвиваешь мою шею рукой, обхватывая мою щеку ладонью, нежно притягивая мое лицо, пока оно не оказывается достаточно близко для поцелуя. Я тихо стону, когда ты облизываешь мой язык, поцелуй становится жарче и все более захватывающим, когда я отталкиваюсь ногами назад, поджимая их под твои, чтобы принять тебя еще глубже. Несмотря на всю нежность все это ощущается чрезвычайно интенсивно, но когда толчки твоих бедер становятся сильнее, я обнаруживаю, что беспомощно задыхаюсь в твой рот. — Помедленнее, — наконец говорю я. — Пожалуйста. Я хочу, чтобы мы продолжали так дольше. Я хочу, чтобы это длилось. Ты снова целуешь меня, слегка отстраняешься, проводя пальцами по моей челюсти, а затем скользишь ими в мой рот. — Вот так, любовь моя? — тихо говоришь ты. — Ты этого хочешь? На этот раз мой единственный ответ — урчащий мурлыкающий звук, и я потираюсь о твою грудь, прижатую к моей спине — сильную и уютную. Этот неторопливый, сонный секс так отличается от нашего привычного, дико безудержного — такой тихий и успокаивающий в мягком утреннем свете — и это значит, что в нем всегда есть ощущение новизны. Как будто в это мгновение в мире не существует ничего, кроме шелеста простыней, скрипа матраса и тихих вздохов, которые вырываются из нас обоих. Конечно, на самом деле звуки просыпающегося города уже очень явные — гул дорожного движения, соседское радио, даже изредка звон колокольчика проезжающего мимо велосипедиста — но ничто из этого не отмечается, потому что прямо сейчас есть только мы. Только я и ты. Нежащиеся в танце пылинок и золотистом сиянии солнечного света, проникающего сквозь открытое окно, потерявшиеся в медленном, чувственном удовольствии нашей собственной безопасной гавани на двоих. В итоге я кончаю первым, а ты почти сразу следом, и все это оставляет меня пресыщенным, сонливым и беспомощно влюбленным, пока я купаюсь в умиротворенном удовлетворении — том состоянии разума, которого мне редко удается достичь самостоятельно, без твоей помощи. На самом деле, очень соблазнительно просто снова задремать, но я не хочу идти туда, куда ты не сможешь отправиться со мной, поэтому в конце концов выбираю компромисс: я лежу, свернувшись калачиком у тебя на груди, наполовину уткнувшись лицом в подушку. Ты одной рукой обхватываешь (из всех возможных мест) мое колено, но я уже так привык к этому, что не хочу утруждать себя комментариями. Ты часто выискиваешь области костей, которые идеально подходят по размеру, чтобы уютно уместиться в твоей ладони: колено, бедро, затылок — даже локоть, если в пределах досягаемости нет ничего лучше. «Мне нравится их точность, — сказал ты однажды, когда я спросил тебя об этой привычке. — Как будто некоторые части твоего тела были просто созданы для того, чтобы я их обхватывал». При мысли об этом я обнаруживаю, что снова улыбаюсь. Тем не менее, всему хорошему приходит конец, и надо признать, что мое ощущение блаженства довольно быстро улетучивается, как только я переворачиваюсь на другой бок и осознаю, насколько неприятно липкая простыня. Это раздражает, ведь обычно мы положили бы полотенце, однако (совершенно) не моя вина, что в тот момент я слишком походил на мертвеца, чтобы разобраться с этим. И я решаю произнести версию этого замечания вслух — и это тут же оказывается серьезной ошибкой суждения, учитывая, что это предоставляет тебе идеальную возможность притвориться, что ты меня не слышишь, просто ради удовольствия заставить меня повторить. Этот удобный приступ глухоты означает, что я вынужден поднять голову и со всем возможным достоинством (которого, признаться, совсем немного) объявить: — Я сказал, что лежу на мокром пятне. — О боже мой, — отвечаешь ты после соответствующе неловкой паузы. — Правда? Честно говоря, иногда ты такой мудак: я не знаю, почему я так сильно тебя люблю. — Да, — твердо отвечаю я. — Да, правда. Ты издаешь преувеличенно сочувственный звук (который, следовательно, совершенно не сочувственный), а затем наклоняешься, чтобы поцеловать мое плечо. В итоге на полпути меня пронзает одна из твоих скул — я слабо отмахиваюсь от нее, но через несколько секунд она возвращается для очередного тычка, и тогда кажется, что легче просто признать поражение и позволить ей вести себя еще хуже. — Ожидается дополнительная реакция? — спрашиваешь ты. — Или ты просто открываешь в себе своего внутреннего Пруста и в мучительных подробностях ведешь повествование о своих ощущениях? Теперь ты кажешься самодовольным (перевод: жалуйся сколько хочешь, маленький человечек — я ни за что не поменяюсь с тобой местами и не буду валяться в последствиях многочисленных эякуляций). На самом деле, это одно из твоих разнообразных противоречий, потому что во время секса ты всегда невероятно раскован — черт, ты бы, вероятно, прополоскал горло моими телесными жидкостями, если бы я тебя попросил — но как только все заканчивается, ты вдруг вспоминаешь, что В Действительности У Тебя Все Еще Есть Стандарты, и становишься на удивление щепетильным в том, чему позволяешь приближаться к тебе. Не то чтобы я вообще представлял, почему тебя это так волнует, учитывая, что я точно знаю, что ты бывал покрыт гораздо худшим (и часто от нескольких человек одновременно). «Мы могли бы использовать презервативы», — однажды сказал я тебе, но ты лишь бросил на меня недоверчивый взгляд и не потрудился ответить. Не то чтобы я ожидал чего-то иного: с твоей точки зрения кончать в меня (или, если уж на то пошло, на меня) — неотъемлемая часть близости, и отказать тебе в этом было бы равносильно тому, чтобы сказать, что мы больше не можем целоваться. Тем не менее, я надеюсь, что в каком бы отеле мы в итоге не остановились, там будет хорошая прачечная, потому что (в отличие от меня) ты всегда настаиваешь на использовании чистого полотенца каждый раз. К сожалению, ты к тому же слишком аристократичен, чтобы запихивать этих ублюдков в корзину для белья, так что неизбежно именно мне приходится от них избавляться (обычно кончиками пальцев, не переставая гримасничать). Такая привередливость в сочетании с твоим сверхъестественно высоким либидо означает, что нам в итоге приходится стирать целую тонну этих богопротивных Секс-Полотенец, и мне действительно интересно, что, черт возьми, думает Джульетта, когда видит их. — Ты забронировал нам отель? — резко спрашиваю я. — И есть ли там уборка номера? Ты задумчиво водил пальцем вверх и вниз по моей руке, но как только я спрашиваю, ты перестаешь это делать и вместо этого слегка бодаешь меня. — Забронировал, — отвечаешь ты. — И да — есть. И мы сможем переехать, чтобы воспользоваться этим преимуществом послезавтра. — Серьезно? — отвечаю я. — Так скоро? Вопрос звучит удивленно, потому что так и есть. В конце концов, расторгнуть договор аренды, найти подходящий отель, а затем уладить вопрос с хранением всех наших вещей — это кажется настоящим подвигом всего за одни сутки, даже для тебя. Признаться, я также регулярно предлагал тебе помочь с организацией, но ты отклонял каждое из моих предложений так же быстро, как я мог их озвучить. Поначалу я воспринял это довольно недоброжелательно — а именно, как затянувшееся проявление твоего чрезмерного желания все контролировать, предпочитающего руководить, — но затем я решил, что это скорее из соображений здравого смысла, чем из-за чего-либо еще. «Ты был в состоянии сильного стресса, — ответил ты. — Позволь мне решить этот вопрос» Я хотел указать, что ты и сам был в состоянии сильного стресса, однако в итоге решил не утруждаться, учитывая, что это не то, в чем ты когда-либо готов признаться. Иногда мне кажется, что ты даже не опознаешь это состояние. Ты вообще знаешь, что такое «стресс»? Твоя эмоциональная жизнь тяготеет к величию и барокко: эмоции шекспировских героев или главных персонажей романтических опер, расхаживающих в плаще и сапогах, и даже выражение их лиц требует грохота ударных или меланхоличных струнных. По какой-то причине «стресс» кажется тебе ниже твоего достоинства. Это как если бы Дон Жуан обернулся и попросил командора любезно прекратить доебываться. Ты едва заметно ухмыляешься, словно угадал мои мысли (что, на самом деле, вероятно, так и есть). — Да, серьезно, — отвечаешь ты. — Так скоро. Я ухмыляюсь в ответ, показывая, что я тебя раскусил, и наклоняюсь, чтобы взъерошить тебе волосы — отчасти в качестве ласкового жеста, но еще и потому, что вид твоих растрепанных волос всегда необъяснимо уморителен. — Отлично, — говорю я. — И впечатляет — должно быть, это было довольно много работы. — Нет, не особенно, — ты скромно пожимаешь плечами (как и большинство твоих попыток проявить скромность, это выглядит невероятно неубедительно). — Новая менеджер в агентстве недвижимости сказала, что еще несколько жильцов также расторгли договоры аренды. — Ага, — иронично говорю я. — Полагаю, так и было. — Конечно, она все же пыталась уговорить меня остаться до следующего месяца, однако я заверил ее, что это невозможно. — Как? — Притворившись, что меня основательно встревожила безвременная кончина Маттео, — ты ловишь мой взгляд и одариваешь меня одной из своих самых злобных улыбок. — Признаюсь, если говорить об этом с точки зрения представления, я нашел это довольно забавным. Несмотря на то, что я знаю, как мастерски ты играешь роль, когда это необходимо, мне все же трудно это представить. Это просто такой маловероятный образ: как ты тревожно блеешь в телефон, безупречно вживаясь в роль одного из Нормальных, которого пугает насильственная смерть. Я начинаю смеяться, а затем снова ерошу твои волосы (ты ждешь несколько секунд, а затем украдкой приглаживаешь их). — Молодец, — говорю я. — Чем раньше мы уедем, тем лучше. — Безусловно, — отвечаешь ты. — Prima è meglio è. Я снова улыбаюсь, а затем выжидаю еще несколько секунд, чтобы снова взъерошить твои волосы, прежде чем ты успеваешь меня остановить. — Знаешь, мне действительно очень нравится, когда ты говоришь по-итальянски, — говорю я, закончив. — Твой голос так отличается. Не то чтобы он был плох на английском, — быстро добавляю я, внезапно осознавая, как оскорбительно это может прозвучать. — Просто он… другой. Понимаешь, о чем я? Это объяснение настолько невероятно непродуманное, что, вероятно, можно сказать, что ты не понимаешь, однако, к счастью, ты не выказываешь никаких признаков обиды. — Мне нравится говорить на нем, — вот и все, что ты отвечаешь. — Это очень красивый язык. — Ты владеешь им так же свободно, как английским? — Не совсем, — отвечаешь ты, и я сразу чувствую, как неприятно тебе это признавать. — Из всех моих дополнительных языков английский — тот, которым я владею лучше всего: просто потому, что у меня была прекрасная возможность практиковаться. — Да, у тебя исключительный английский, — искренне говорю я. — Думаю, я ни разу не слышал от тебя ни единой ошибки. Ты в ответ улыбаешься. — Спасибо. Хотя иногда я все же ошибаюсь — особенно в письменной речи я склонен к периодическим ошибкам. — Например? Ты начинаешь слегка хмуриться, явно копаясь в памяти в поисках подходящего примера реальной ошибки. — Омофоны — это повторяющиеся ошибки, — наконец говоришь ты. — Они часто берут надо мной верх. Например, различные вариации слова «жить». — Ага, — отвечаю я с насмешливой серьезностью. — Это, в общем-то, многое объясняет. Неудивительно, что ты почти всегда так перегибаешь палку — ты так и не научился жить с эмоциями. Ты слегка закатываешь глаза, а затем протягиваешь руку и игриво щелкаешь меня по кончику носа. — Да, очень хорошо. Ты настоящий комедиант. — Тебе нужно попрактиковаться, — добавляю я. — Иначе, где ты собираешься проживать? Или как прожевать Грубиянов? На этот раз ты полноценно закатываешь глаза, что само по себе достаточно нетипично, чтобы я начал смеяться. — Уже чувствую, что пожалею об этом признании, — отвечаешь ты. — Но, учитывая, что я еще не научился жить с эмоциями, возможно, ты проявишь милосердие и последуешь собственному совету? — Ладно, хорошо. Больше никаких каламбуров со словом «жить». — Превосходно, — сухо говоришь ты. — Я совсем не буду по ним скучать, — я ухмыляюсь тебе, и ты ухмыляешься в ответ, прежде чем снова откинуться на подушки, лениво потянувшись так, что все мышцы твоих плеч напрягаются. — Еще одно, по чему я не буду скучать, — это эта квартира, — добавляешь ты. — Ассоциация с Маттео испортила ее для меня безвозвратно. Как ты и сказал, чем скорее мы уедем, тем лучше. — Да, ну, благодаря тебе осталось всего несколько дней. — Тебе придется взять отгулы, — лениво добавляешь ты. — Что ты скажешь Джеку? Я мельком ловлю твой взгляд и слегка пожимаю плечами. — Что я беру отгулы — я же не работаю на него, помнишь? Я могу делать что хочу. Вообще-то, у меня сегодня днем встреча с ним, тогда я и смогу ему сообщить. Я впервые упоминаю о встрече с Джеком, и нетрудно догадаться, что ты не будешь этому рад. Тем не менее, какие бы жалобы ты ни хотел высказать, уже очевидно, что ты намерен оставить их при себе. В качестве награды я наклоняюсь и целую тебя в лоб, чтобы показать, как я ценю попытку найти компромисс. — Меня не будет всего пару часов, — добавляю я. — Ты вернешься к ужину? — Да, конечно. Ты бросаешь на меня пристальный взгляд. — Дай знать, если опоздаешь, — говоришь ты. — Я предпочитаю знать, где ты. Я в ответ улыбаюсь. Большую часть времени ты будешь относиться к моему поведению так же беспечно, как и к своему, но как только вовлечен Джек, ты начинаешь вести себя гипер-осторожно и настаивать, чтобы каждый мой шаг был учтен, чтобы ты мог быть уверен, что я не убрел куда-нибудь и не заблудился где-нибудь в глуши. Я снова целую тебя, а затем опять плюхаюсь на подушки и вытягиваю руки над головой. — А что насчет тебя? — спрашиваю я. — Есть планы, что ты будешь делать? — У меня есть набросок, который я хочу закончить — это займет большую часть утра. А еще мне нужно связаться с компанией, предоставляющей услуги хранения. Я несколько секунд обдумываю этот ответ, затем переворачиваюсь на бок и слегка прищуриваюсь. — Чем еще ты будешь заниматься? — С чего ты взял, что я буду делать что-то еще? — Твое лицо — я знаю этот взгляд. Он означает, что ты что-то замышляешь. — Какой взгляд? — невинно спрашиваешь ты. — Этот взгляд. Он дьявольски изворотливый, — твоя улыбка тут же становится шире. — Серьезно, — добавляю я. — Ты же не собираешься делать что-то… — я с сомнением смотрю на тебя из-под ресниц. — Что-то… рискованное. Верно? — На этот вопрос невозможно ответить так, чтобы ты был удовлетворен, — отвечаешь ты отрывистым голосом. — Потому что наши оценки риска существенно различаются, — я фыркаю, и ты улыбаешься чуть шире, затем наклоняешься, чтобы заправить мне за ухо прядь волос. — Мой план — быть очень скучающим и нетерпеливым, пока тебя нет рядом, — добавляешь ты. — А затем быть готовым накормить тебя, когда ты вернешься от дяди Джека. Очевидно, что ты отказываешься уточнить, как именно собираешься проводить эти «скучные и нетерпеливые» часы, но твоя готовность к компромиссу заставила меня набраться решимости проявить равную степень сдержанности. Вследствие этого вместо того, чтобы добиваться от тебя ответа, я просто снова ложусь на спину и вытягиваю руки еще выше над головой — а затем тут же вынужден сопротивляться желанию начать смеяться (что, конечно, не хихиканье), когда ты хватаешь мою руку и начинаешь целовать подушечку каждого пальца. — Тем лучше, что мы не купили много мебели, — говорю я (потому что это похоже на замечание, которое должен сделать зрелый, не хихикающий взрослый). — Это значительно сократит расходы на хранение. Пока я говорю, ты изящно, по-кошачьи высовываешь язык, чтобы облизать мой большой палец — и это каким-то образом умудряется выглядеть гораздо эротичнее, чем ему положено быть. Как, черт возьми, тебе это вообще удается? Это какая-то твоя суперспособность. — Определенно, сократит, — отвечаешь ты, закончив. — Хотя я заплатил им дополнительно за упаковку, так что нам самим не придется делать слишком много, — ты медлишь, а затем бросаешь на меня несколько ироничный взгляд. — Им, вероятно, понадобится отдельная команда лишь чтобы разобраться с твоей коллекцией американских сувениров. Я не совсем уверен, что именно выражает мое лицо, но что-то в нем, должно быть, указывает на дискомфорт, потому что ты поднимаешь бровь и добавляешь: — Ты же не думал, что я не заметил? — Нет, — говорю я. — Я знал, что ты их заметил. Я просто… не знаю, — я снова смотрю на тебя и слегка виновато пожимаю плечами. — Полагаю, это превратилось в привычку. — Безусловно. — Это вроде как неловко. — Нет, тебе не должно быть неловко. — Иногда я немного скучаю по дому, — осторожно добавляю я. — Но это ничего не значит. Я бы ни за что туда не вернулся. Подтекст, невысказанный, но очевидный, заключается в том, что для тебя вернуться невозможно — а это значит, по умолчанию, что это невозможно и для меня. Это осознание вызывает неоспоримый укол боли, но не то чтобы я мог что-то с этим поделать. Тоска по дому или нет, мой дом теперь там, где ты, и на этом все. Коллекция паршивых американских сувениров была тривиальным способом выразить более глубокую потребность, но теперь, когда я думаю об этом, мне становится стыдно за то, что ты, должно быть, почувствовал, увидев их. Это было бездумно с моей стороны, не так ли? Все эти вещи, лежащие там, словно маленькие живые символы недовольства. — Знаешь что? — вдруг говорю я. — Нелепо платить деньги на хранение всего этого хлама. До появления грузовика для переезда я просто выброшу все это в мусор. Ты бросаешь на меня быстрый взгляд. — Это кажется несколько радикальным решением. Ты всегда можешь отдать их на благотворительность. — Ни одна уважающая себя благотворительная организация не захочет их. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня. Ты ничего не говоришь, но по одному твоему взгляду я вижу, как ты счастлив. — Я думал, они — связующее звено с твоей прежней жизнью, — наконец говоришь ты. — Ты уверен, что не хочешь их оставить? Я снова улыбаюсь и в третий раз бросаюсь взъерошить тебе волосы. Осознав это, ты пытаешься увернуться, и в итоге я перекатываюсь на тебя сверху и удерживаю твои запястья над головой. Ты улыбаешься в ответ, и я наклоняюсь, чтобы прижаться лбом к твоему. — Нет, — говорю я. — Я не хочу их оставлять. Больше нет, — на несколько мгновений я отстраняюсь, чтобы взглянуть на тебя, мой голос становится тише и серьезнее, когда я добавляю: — Я готов оставить все это позади.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!