Любовь после гроба (Док/Мина и больноублюдство без любви)

Каждую ночь ему приходится терпеть ее нескончаемые капризы: от них у всех в лаборатории и даже в «опытном поселке» начинается долгая, заунывная и нестерпимая мигрень. У всех, кроме него самого: ох, эти самки в репродуктивном периоде, раздраженно размышляет он, даже если их утроба мертва, они об этом будут фантазировать еще несколько столетий, изведут всех вокруг, всем вытреплют нервы, но того, кто может засеять эту самую утробу, будут изводить не пытками, но тем, что считают любовью. Она, например, последние полгода нянчила тряпку у себя на животе и пыталась выбрать ей имя. Когда не получалось — принималась рыдать и даже порывалась придушить подсобных работников, разорвать их… впрочем, последнее — исключительно в мыслях. Знает, маленькая сучка, что он не может допустить у своих сотрудников потерю работоспособности. Она живет в подвале: только так можно уберечь ее глаза от солнечного света. Свежего воздуха она не терпит. И пусть она всего его обслюнявила в ночь своего освобождения, рыдала у него на плече и выла, как она хотела на волю, заполучив эту самую волю — немедленно предпочла новый склеп старому. Привычка к подземью за столько лет победила в ней все прочее. Ну что ж, размышляет он, на ходу запахивая халат, в этом склепе она может докучать не пятерым замученным мужчинам, а целым сотням. При ней он жесток, но она этого будто не замечает. Маленькая, крохотного росточка, она теряется где-то у его локтя. Смотрит на него жалобно, все всхлипывает. Лелеет тряпку у себя на животе и хнычет, что ребенок не хочет рождаться. А она так сильно его хочет! До чего же сильно вампиризм выворачивает этим жалким созданиям мозг — только об этом он и может думать. Когда до нее дошло, что зачать она просто не в состоянии, она, видимо, довела до белого каления своего жалкого супруга: о нем все были наслышаны в их алхимических кругах, через знакомого другого знакомого в Лондоне, который наблюдал этот театр вампиского абсурда из первого ряда. Дутое ничтожество с острой палкой, искренне убежден, что проблему вампиризма можно решить так примитивно, ха! Быстро же он, должно быть, разуверился: когда ни второй, ни пятый, ни десятый кол, даже вбитый в самую утробу, никакого действия на его женушку не оказал. Она лишь горше рыдала и пыталась засношать его до смерти в тщетных попытках забеременеть. Видимо, потом она переключилась на всех прочих своих «друзей», включая старого его знакомца, еще по масонской ложе, от которого он обо всей этой нелепой ситуации и узнала: уважаемый профессор, нестарый еще мужчина, до времени поседел и был так раздражен, что чуть не переломал трость, рассказывая об этой… трагедии. Брачные игры млекопитающих, воистину. Страшно представить, как все это должно было утомить профессора — он ведь и половины всех ее причитаний не понимал, настолько он плохо владел английским. Меры, вещал профессор со вздохом, пришлось предпринять самые решительные. Не только кол в сердце, но и погребение: только земля могла останавливать этих уродцев. Землю пришлось натолкать ей в рот до самого желудка. Он никак не мог отделаться от ощущения, что она была жива, пока они закапывали ее под дрожащий голос капеллана. Этому анекдоту, иначе и не сказать, к тому моменту было уже без малого сорок лет. Тем не менее, у старого профессора все еще немного срывался голос, когда он рассказывал о нем. Это чудовищно, когда приходится так расправляться с тварью, занявшей тело дорогого тебе человека — так он говорил. А его интересовала не эмоциональная (до крайности примитивная) сторона вопроса, но куда более практическая. Профессор обмолвился, что ткани у этой твари были удивительными. Ну то ж, в отличие от своего друга профессора, он был ценителем всевозможных редкостей. Пришлось немного покопаться в архивах, но новое подданство его старинного приятеля по клубу дало неплохую подсказку: он нашел место жительства Абрахама Ван Хельсинга в справочниках новых титулованных особ. А перебрать кладбища было и того проще — не так уж их и много в Лондоне. Фамилию незадачливой «подопытной» он восстановил по некрологам, всего-то три года просмотреть пришлось — и вот оно, в «безутешных скорбящих» мелькнуло имя его старого знакомца. Признаться, копал он медь, а отрыл золото. Почти сорок лет она пролежала в могиле нетленной. Говоря справедливо — совершенно живой. И как это истеричное существо разрыдалось, как впало в исступление, когда он вытащил ее из разрытой могилы, а она выплюнула набитые ей в глотку комья земли. Саван — и тот истлел! Только не эти бледные мощи. Дыра от удара колом в грудь, заросла мгновенно. Она повисла у него на шее: лепечущая на каком-то непонятном языке, она, как видно, совершенно обезумела за столько лет под землей. Это было невероятной удачей, если поразмыслить. Как и то, что эта самая «миссис Харкер» (в девичестве Мюррей) почти ничего не весила. И вполне умещалась в большой саквояж. И даже могла сидеть в нем очень тихо, если перед этим пообещать ей, что она в конце путешествия получит детей. Да-да, от него, от кого же еще. Нужно только немного потерпеть. И он давал самому себе время. И он терпел не меньше, чем она — стоически. Капризы, истерики, попытки его обслюнявить и оседлать — все это вынужденная мера, твердил он самому себе, все это до тех пор, пока мы не достигнем нашей обоюдной цели: удивительно, но в этом месте они сходились. Ему тоже было нужно, чтобы она «расплодилась». Только вот обмениваться для этого телесными жидкостями… фу, какая мерзость. Можно ведь обойтись вполне стерильными условиями! Это он и пытался втолковать ей. И отщипывал от ее крохотного тела по кусочку, когда та все-таки отваливалась от него, точно насосавшаяся крови пиявка. Каждый такой маленький кусочек подвигал его к тому, чтобы однажды создать, а потом изучить, а после разрушить — сотни, тысячи таких, как она. А потом из обломков их трупов получить нечто иное, нечто куда более прекрасное и совершенное… с тем чтобы разрушить и его тоже! Ах, какой дивный будет цикл! И да, да, милая миссис Харкер или как вы там хотите теперь себя называть — это будет самой прекрасное, идеальное, магически выпестованное потомство. «Пережить бы только ее глупую, нелепую любовь», — размышляет он каждый раз, закрывая глаза и позволяя этой дурочке сорвать с себя одежду. А уж результаты, которыми он перевернет всю современную науку, с помощью которых он займет место Бога, на котором давно уже торчит какая-то нелепая субстанций, порожденная человеческой фантазией… Все это будет стоить того. «Мне, определенно, стоит подумать над тем, как бы угомонить эту буйную», — думает он с раздражением, в очередной раз ощупывая следы то ли укусов, то ли поцелуев на своей бледной кадыкастой шее. Кажется, смирительная рубашка — самое подходящее оружие для ученого в его конкретном случае. А уж «выносить» их общих «детей» она вполне сможет и в ней.