Счастливого Самайна (Алукард/Интегра, романтик чистоганович)

Дверь распахнулась с едва слышимым скрипом, и Интегра едва удержала усмешку: ее вампир, если хотел, мог просочиться в любую комнату без единого звука. Разумеется, она бы почувствовала его в любом случае. Но этот «шум» был для них обоих символом уважения. Как и то, что каждый раз, на входе в ее кабинет или спальню, он замирал на секунду, хотя давным-давно получил свое разрешение входить. — Отмечаете праздник на посту, Хозяйка? Он прозвучал, как и всегда, будто со всех сторон одновременно. Насмешливый, низкий, обволакивающий голос, от которого ее глаза, и без того воспаленные и измученные ярким светом ноутбука, еще сильнее налились свинцом. — Праздник, — проворчала она, силясь проморгаться: сил поднять руки от клавиатуры ноутбука у нее уже не было. — Не больше, чем Рождество для пожарных или врачей. Да что я тебе рассказываю, ты сам в курсе всех новостей… пришел мне рассказать кое-что с полей? — Считаете меня слишком жестоким, Хозяйка. Вампир чуть слышно хмыкнул и бегло осмотрел все, что лежало у нее на столе. Интегра буквально почувствовала, как он просканировал каждую бумагу: Алукард знал ее корреспонденцию едва ли не лучше нее самой, у него было больше времени к ней привыкнуть. По цвету грифов и папок он немедленно определил, что все эти письма неважные. И прищурился, почти недобро. Взгляд его полыхнул на секунду в полумраке: здоровье, Госпожа, необходимо ценить. Так он обычно приговаривал. Когда она была младше, какая-то очень маленькая и глупая ее часть переживала, что это он так ерничает. Потирает руки в ожидании ее смерти, напоминая о скоротечности человеческой жизни. Чтобы окончательно в этом разубедиться, достаточно было один раз слечь с ангиной: все две недели, что она температурила и по очереди проклинала горло, почки и сердце, он маячил у ее постели тревожной черной псиной, ворчал, подвывал и подставлял свою косматую голову, чтобы она хоть как-то его коснулась, чтобы он хоть через это прикосновение мог умалить ее боль, забрать себе хотя бы ее часть. После этого он в первый и последний раз тяжеловесно произнес: «Хеллсинги важнее», — и оставил ей  поле для размышлений. Важнее него? Важнее для него? Важнее всего? Со временем все остальное договорили его поступки. И взгляды. И руки, конечно. Эти самые руки непреклонно легли ей на плечи. Прохладные, каменно тяжелые — но Интегре нравилась эта самая тяжесть. Чтобы дух перехватывало. Чтобы дыхание смешивалось с дыханием. О чем она только думает, Господи… — Могу подсказать другую тему для размышлений, — произнес вампир почти невинно. Пальцы его, гибкие, подвижные, будто пауки, сильно, чувственно разминали до треска сведенные плечи. И шею, чуть выше седьмого позвонка. До самого затылка и обратно — ох, до дрожи. Она устала и затекла от напряженной работы так сильно, что стала живым памятником самой себе. И все-таки — упрямо не ложилась спать до самого рассвета. Самайн — особенное для всей нечисти время. Зло никогда не затихает, у него нет праздников и выходных, но будто бы сама человеческая радость, людская беспечность — все это лишь подстегивало и подзадоривало нечисть. И на День всех святых они будут куражиться, и точно так же будут убивать людей… Но на Самайн — о, многие впрямь ведут себя так, словно другого случая больше не предвидится. Словно с наступлением рассвета все они распадутся пеплом. Если бы, если бы… — Удиви меня, — Интегра вздохнула. Себе можно не врать — она ждала его возвращения. Она запрокинула голову, глядя в его глаза. Его руки на ее плечах, бархатный голос у самого ее сердца, усмешка — все-то он хочет ею сказать… Злится — усмехается, радуется — усмехается, и на любовь у него тоже — усмешка. Интегре остается лишь различать детали. Вздыхать и подыгрывать — ведь ее личная нечисть так азартна. — Сладость или гадость? Звучит почти как предложение. Как одна из вечных его подначек. Давай, Хозяйка. Посмотри на свои ненужные бумаги на столе. Выгляни в окошко, где луна уже нырнула за горизонт, а до рассвета — час, максимум полтора. Проверь в сотый раз почту, от которой твои глаза уже почти ослепли. Ответь на три пропущенных вызова: хочешь, я скажу кто звонил тебе? Сделай вид, будто так увлечена работой, будто за этот час случится что-то непоправимое… иными словами — исполни свой долг до конца. Выбери гадость. Или… — Если ты потащишь меня в поле, чтобы земля стала плодородной, я тебя убью, — вздохнула она чуть слышно. Слишком уж убедительными и непреклонными были ее руки. Если не покой, то ласку и звериную, одному ему доступную нежность — только он мог дать их. Только он осмелился их предложить однажды. И только ему хватило храбрости принять в ответ все то, что Интегра испытывала. — Путаете времена года, — хохотнул Алукард. — Этим мы с вами будем заниматься на Белтайн. Она и не заметила, как оказалась у него на руках, щекой к его груди. И даже без очков. Чертов паршивец с его фокусами: видимо, к Йолю в доме будет не протолкнуться от веточек омелы? И ничего, что она для него ядовита, не так ли? «Ваши людские традиции нужно соблюдать, — занудно сказал он, а подумав, добавил уже явно от сердца. — И не пренебрегать литургиями на большие праздники». «Наши или твои?» — усмехнулась тогда Интегра и легла набок, чтобы удобнее было на него смотреть. Уж ей ли не знать, как вампиры чтят всевозможные ритуалы. Даже самые дикие, казалось бы… Наверное, потому он предпочел не отвечать. Сгреб ее в охапку вместе с подушкой, одеялом и простыней и поцеловал так, что дух перехватило. Ох, ну если он сейчас что-то такое затеет… — Побойтесь хоть кого-нибудь, Госпожа, — явно прочитав ее мысли, фыркнул вампир. Он усадил ее на кровать и раздел, уверенно и быстро, словно строгая гувернантка. Он даже аккуратно все сложил и повесил на изножье кровати. Делал он это, однако, с таким чувством… «Не иначе как у него новые фетиши», — с опаской подумала Интегра… Мысль эта, впрочем, очень быстро улетучилась. Если его интересуют ее носки в звездочку или, черт бы с ним, ее нижнее белье… нет, сейчас она не в состоянии придумать колкость на этот счет. Чуть позже. Кажется, он почувствовал и это ее настроение. И выпрямился с видом самое оскорбленной невинности. — Смею вам напомнить, что не только у вас была очень длинная рабочая смена, — протянул он, сноровисто развязывая галстук и избавляясь от пиджака. — И вы себе с трудом представляете… — Расскажешь на ухо. И под одеялом, — усмехнулась Интегра, похлопав по кровати рядом с собой. Он тотчас оказался рядом с ней: гибкий, опасный хищник, тревожащий и такой привычный, насмешливый, родной. — Не знал, что у вас за эротические фантазии, — пророкотал он ей на ухо, крепко прижимая ее спиной к своей груди. — Ты пообещал мне сладость, — пробормотала Интегра, проваливаясь в сон. — Считай это рабочим отчетом… или как-то… — Я понял, — услышала она, когда силы окончательно покинули ее. — Отдохните от меня хотя бы здесь. И поцелуй в шею. И если после всего этого до пяти часов вечера ее никто не потревожит, ей-богу, это будет лучший в ее жизни профессиональный праздник. А там… Там можно будет и послушать его отчет более внимательно. И пусть он считает это не эротической фантазией, но, так уж и быть — полноценной прелюдией.