Night

Евгений всегда страдал бессонницей. Лунный свет никогда не приносил молодому человеку должного спокойствия, кое даровано было другим созданиям, не обременённым муками тягостного существования. Даже когда сердце ещё вело размеренный темп, а руки не сковывал мертвецкий холод, он проводил каждую ночь в бесконечных попытках уснуть – как правило, заканчивались они лишь бесцельным пялением в потолок и повторяющимся вопросом в голове: «Зачем я живу?». Ответа никогда не следовало. А был ли он? Теперь, когда его забрала смерть, он уже никогда этого не узнает. Теперь Жене то время казалось беззаботным. Теперь... дышать стало тяжелее, даже если свой настоящий последний вздох он давно испустил. Раньше грудь сдавливало только от горьких слёз, что оставляли след на личике измученного паренька под самый рассвет. А сейчас кажется, будто сдавливает его целиком и полностью. Словно тьма, засевшая в чреве, намеревается уничтожить носителя и окончить страдания ходячего трупа – о, как же Евгений был бы благодарен этому. Однако, по иронии судьбы, ни мягкие ладони жизни, ни жёсткие лапы смерти не были благосклонны к его желаниям, а потому бездонная пропасть предпочитала уносить души невинных, отбрасывая прочь его собственную, осквернённую и пустую. Ныне не бессонница главным ночным врагом являлась. Ею было собственное отражение – сущность гостя, жаждущая крови людской. Солнце давно покинуло горизонт, давая жильцам передохнуть от адской жары. Настойчивые стуки в дверь прекратились, а значит, домовладелец спать отправился. Мутнел в это время рассудок парня в куртке, сам себя узнавать в этот момент переставал, ибо не разум им управлял в сей момент, а голод неутолимый. Сосед по комнате – мужчина из бара, кажется, – давно уже встретил конец от нечеловеческих рук, оттого ноги несли мертвеца дальше по дому. Не видел ничего, не замечал даже, куда идёт, пока мысли шептали о желанной кончине, стоит только– – Ns xnj nen ltkftim?! [Ты что тут делаешь?!] Чужой испуганный голос немедленно вывел Женю из транса. Очутился он в узкой кладовой, где на него снизу вверх удивлёнными глазами смотрел незнакомый паренёк, забившийся в пыльный уголок. Кажется, видел он его пару дней назад, когда хозяин пустил бедолагу с зашитым ртом домой. Ныне ниток не наблюдалось на нём, заместо них – уста окровавленные, которые, несмотря на свою свободу, выплёвывали слова иностранные и совершенно непонятные. Хотел было Евгений жестами извиниться иль просто ретироваться молча, как вдруг иностранец заговорил вновь. – Yt cgbncz? lf& Vyt nj;t. Rkfljdrf yt cfvjt kexitt vtcnj lkz cyf... [Не спится, да? Мне тоже. Кладовка не самое лучшее место для сна...] «Не понимаю. Лучше уйти... пока поздно не стало», – твёрдо решил гость, однако иностранец вновь прервал, на этот раз действием, а не словом. Тот подвинулся, жертвуя маленьким пространством. – Cj cyjv gjvjxm yt cvjue, yj vj;tv nen gjcbltnm. Tckb [jxtim. [Со сном помочь не смогу, но можем тут посидеть. Если хочешь.] Он что, выглядит настолько жалко, что даже незнакомый человек готов поделиться последней крупицей личного пространства? Аж тошно стало. Первая мысль – покачать головой, развернуться и уйти, как и желал, как и необходимо сделать, ведь если он подпустит кого-то ближе, если позволит себе минуту слабости, пустота снова заберёт– – Ns nfr b ,eltim cnjznm? Cjdctv yt gjybvf. z dfc? vtcnys... [Ты так и будешь стоять? Совсем не понимаю я вас, местных...] Зимние сапоги Евгения совершают несколько шагов вперёд, и через пару мгновений он присаживается на деревянный пол. Давно такой близости ни с кем не было : возможно, поэтому приблизился к ней, как мотылёк к огню. Крылья насекомого сгорят, рано или поздно кто-то умрёт... – Ye yfrjytw! Cnhfyysq ns/ {jlbim d rehnrt, yjxm. yb c njuj, yb c ctuj ghb[jlbim. {jnz, pyftim, ns yfgjvybk vyt jlyjuj vjtuj ,kbprjuj lheuf... [Ну наконец! Странный ты. Ходишь в куртке, ночью ни с того, ни с сего приходишь. Хотя, знаешь, ты чем-то напоминаешь мне одного моего близкого друга...] ...Пускай. Голос «Шова» (кличка выдалась сама собой, ибо имени Женя не выпытает из-за языкового барьера) успокаивал, а неизвестный язык ощущался как лёгкая колыбельная, над значением которой не приходится задумываться. Почему юноша с окровавленным ртом говорил с ним, зная, что друг друга они не поймут? Евгению доподлинно неизвестно, но в голове мелькнула маленькая надежда на то, что «Шов» тоже болел одиночеством, тоже желал, чтобы хоть кто-нибудь разделил тяжёлое бремя. Тепло человеческого тела неспособно согреть ледяной труп, однако парню в куртке верилось, что мучительный холод едва ощутимо, но ослабил хватку. Захотелось прикрыть глаза, и под увлечённые рассказы иностранца гость позволил себе приятную мелочь, легко прижав голову к стене. И впервые за долгое время, в разделённом тепле между живым и мёртвым, ночь не казалась Евгению такой страшной.