Вернутся к фанфику

Глава 2

15 октября 2025, 14:30
Дин открыл глаза с резким вдохом и тут же вскочил. Кровь стучала в висках, пока он прогонял тёмную пелену, окружившую его голову. Он присел, опёршись на стенку кровати и выдохнул, но слишком резко, чем спровоцировал обрывистый кашель. После этого он уставился вперёд, смотря на всё и ничего в одновременно. — Что за… Ему часто снились сны, но обычно они были наполнены другим — воспоминаниями, прокручивающимися в голове как заевшая плёнка, или бредовыми сюжетами, которые за ночь умудрялся придумать его воспалённый мозг. Это были потери или страх потерь, то, что ему приходилось пережить за свой многолетний опыт человека, привыкшего к смертям и разрушениям вокруг себя. Или пытки, о, пытки. Это был самый частый его кошмар. То, как кожа сползает с его тела лоскутами, как плоть рвётся, как старые капроновые колготки, то, как сам его разум находится в ужасе от представшего зрелища — то, чем он был и то, чем он становился. Смахнув туманную дрёму ноющих воспоминаний об Аде, он опёрся локтями о колени и растрепал свои волосы. Нет, к этому он привык, подобные сны стали частью его ежедневной рутины. Но это, — это было что-то новое. Этот сон был иным — чужим, холодным, как свет белых фонарей сквозь трёхдюймовое стекло. Он не видел в нём ни крови, ни боли, ни своих старых демонов на охоте. Только зов этого… Силуэта? Это был человек, которого он не помнил. Дин не знал, были ли это очередные проказы Джека, — если Джек был тем, кто вернул его на землю, а в этом он не был до конца уверенным, — или что-то совершенно другое. Накопилось огромное количество вопросов, ответы на которые он мог только додумать сам. Или… Полежав так ещё пару минут, чтобы дать сознанию до конца вернуться в тело, он встал. Заправил сбившуюся простынь, пропитавшуюся его потом за ночь, — сон явно доставил ему беспокойства, — сложил одеяло и положил сверху подушку, ещё тёплую. Дин взглянул на часы. Было раннее утро, и он удивился, что проспал совсем недолго. Он моргнул несколько раз, пока глаза не привыкли к полумраку, и потянулся, ощущая, как вся правая сторона тела слегка ноет. Он выдохнул, заглушая тяжесть мышц, и протёр лицо ладонью. Чёрт. Очередное утро в этом дурдоме. Просто чудненько. Он поднял с пола джинсы, натянул их на себя и, шаря по карманам, нащупал пустоту — ключей там, естественно, не было. Странное ощущение: вроде бы он и не должен был их искать, но пальцы сами полезли проверить. Машина? Мотель? Всё казалось одновременно знакомым и совершенно не своим. На кухню он вышел тяжёлой походкой, почти волоча ноги. Воздух был спёртый, пахло вчерашним кофе и чьими-то духами — лёгкий шлейф, оставшийся от Оливии. На столе сиротливо торчала кружка с остывшим чаем. Племянника видно не было, и слава богу: Дину хотелось хоть пять минут тишины, без косых взглядов и вопросов. Он взял со стола стакан, налил воду, сделал пару глотков. Вкус был металлическим, как всегда, но в этот раз отдал горечью. В мыслях всплыл сон. В голове он смешался с запиской, найденной в куртке и Дин решил, что это взаимосвязанные вещи. Просто потому что так было проще. Он поставил стакан на стол, медленно прокрутил его по кругу ладонью, слушая, как стекло поскреблось о дерево. Пятнадцать для К. И этот силуэт. Голос. Всё оно как-то связано. Дин нахмурился. Его собственный почерк на записке не давал покоя — значит, он что-то знал. Что-то планировал. Но сейчас это знание будто выжгли из головы каленым железом, оставив лишь обрывки. Он снова представил список песен. Led Zeppelin. Для него это было как пароль. Его отец когда-то подарил Мэри подборку песен этой группы — кассету, ещё старую, с криво подписанным трек-листом. Для Джона это было признанием в любви, его способом сказать больше, чем позволяли слова. Для Дина Led Zeppelin всегда был больше, чем музыка — это было что-то личное, семейное, зашифрованное в звуках и строчках. Теперь же этот листок, найденный в кармане куртки, казался эхом тех же чувств, только уже его собственным. Как будто он когда-то сделал то же самое — написал список песен, не просто так, а для кого-то. «15 для К». Звучало почти интимно. Он сжал пальцами край стола, чувствуя, как в груди расползается знакомое, неприятное ощущение — смесь тоски и ярости. Кто этот чёртов К, если я дарю ему такие подарки? Дин закрыл глаза, и на миг показалось, что память вот-вот дрогнет, приоткроется. В висках загудело, дыхание сбилось. Он почти видел лицо — расплывчатое, будто через мутное стекло, силуэт. Те же самые голубые глаза, что приходили к нему во сне. Но каждый раз, когда он тянулся ближе, картинка рушилась, оставляя после себя только пустоту и злость. Он ударил кулаком по столу. — Чёрт вас дери! Дин снова взял листок в руки, провёл пальцами по буквам, по числу «15». Может, это дата? Может, код? Или год? Он уже хотел уходить с кухни, проверить кое-что, как дверь тихо скрипнула, и в проёме появилась Оливия. Волосы собраны кое-как, на ней старая футболка и свитер, в руках кружка с ещё дымящимся кофе. — Ты чего тут… — начала она, но осеклась. Дин повернулся к ней, собираясь буркнуть очередное «ничего», но сделал шаг слишком резко — и плечо дёрнуло так, что он скривился, едва удержавшись, чтобы не зашипеть вслух. Куртка чуть сползла с руки, и Оливия заметила тёмное пятно, проступающее на ткани в районе плеча. — Дин, — её голос изменился, стал настороженным. Она шагнула ближе, вглядываясь. — Ты… ранен? Он застыл. Листок в кармане сжался в кулак, как последний якорь. — Нет, — слишком быстро, слишком резко. — Всё в порядке. — В порядке? — Оливия поставила кружку на стол и уже тянулась рукой к его плечу. — Оно пропиталось кровью! Сколько это у тебя?.. Дин отшатнулся, отстраняясь, поднял ладонь, словно предупреждая. — Я сказал — всё. В. Порядке. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами — испуганно и упрямо одновременно. Дину было ясно — теперь этот разговор замять уже не получится. — Сколько времени ты скрывал это? — её голос дрогнул, но взгляд оставался прямым, цепким. — Ты ходишь тут с нами, пьёшь, делаешь вид, что всё нормально, а у тебя под курткой… — Хватит, — резко оборвал он. Слово прозвучало, как удар. — Я справляюсь. — Справляешься? — в её голосе появилась злость. — Это не выглядит как «справляешься», Дин. Это выглядит как человек, который ждёт, пока его вырубит насмерть прямо за кухонным столом! Он сжал челюсти, чувствуя, как в груди нарастает тот самый жар — ярость, которая всегда спасала, всегда выручала, но теперь направлялась на тех, кто и пальцем не хотел ему навредить. — Это не твоё дело, — процедил он. — Поняла? Не твоё. Она не дрогнула, хотя голос стал тише: — А если завтра ты просто не встанешь? Это тоже «не моё»? Дин отвернулся, уставившись в окно, словно там был выход. Он чувствовал, что ещё одно слово — и он сорвётся, закричит, а может, даже сделает что-то, о чём потом пожалеет. Но плечо пульсировало, напоминая: тайну уже не удержать. — Чёрт, Оливия… — выдохнул он, стиснув пальцы в кулак. — Я сказал, оставь. Он шагнул к двери, но остановился прямо перед ней, ладонь с силой легла на косяк. Ноги хотели уйти, но тело не слушалось. В комнате стояла тишина, густая, как дым после пожара. Оливия всё так же стояла посреди кухни, чуть ссутулившись, но не от страха — от напряжения, будто готовилась выдержать удар. — Ты думаешь, я не вижу? — её голос дрогнул, но слова звучали твёрдо. — Ты постоянно держишься за плечо, морщишься, когда поднимаешь руку. Думаешь, я слепая? Дин сжал губы в тонкую линию, взглядом сверля пол. Хотелось закричать, выругаться, прервать её словами, но язык будто прирос к нёбу. — Ты всё прячешь, — продолжала она, шагнув ближе. — Прячешь от нас, прячешь от себя. Но это не работает. Ты не железный. И если ты свалишься завтра — на чьей совести это останется? На моей? На его? Или на твоей? Он резко обернулся. Глаза метнули молнию, голос был хриплым, низким: — Я говорил тебе — не лезь! Но слова ударили в пустоту. Оливия не отшатнулась, не опустила взгляд. Наоборот — шагнула ещё ближе. И теперь между ними оставалось всего ничего — несколько дюймов. — Тогда скажи мне в глаза, что всё в порядке, — твёрдо сказала она. — Скажи. Дин вдохнул, но слова застряли в горле. Плечо снова напомнило о себе тупой, режущей болью, и этого оказалось достаточно, чтобы лицо его дёрнулось. Взгляд Оливии сразу упал туда, на тёмное пятно, что уже проступало сильнее. Он понял: всё кончено. Секрет расползается прямо у неё на глазах. Секунду он ещё держался, сжав кулаки, как будто этим мог удержать остатки контроля. Но потом плечо предательски дрогнуло, и он сам опустил взгляд вниз. — Чёрт, — глухо пробормотал он, голос сел. — Ладно. Видишь? Вот и всё. Довольно. Он дёрнул куртку, стянул её с плеча — и ткань обнажила повязку, насквозь пропитанную тёмными пятнами. Бинт был старым, неровно наложенным, с застывшими корками на краях. Он старался как мог вчера вечером. Оливия втянула воздух сквозь зубы, прикрыв рот ладонью. Она явно ожидала крови, но не такой картины. Дин отвёл глаза, не вынося её взгляда. — Теперь довольна? Она медленно опустила руку от лица, всё ещё глядя на него так, будто видела впервые. В её взгляде смешались страх, злость и какое-то отчаянное сострадание. — Господи, Дин… — её голос сорвался на шёпот. — Это же не просто царапина. Это… — Сказал же, я справлюсь, — он почти зарычал, подхватывая куртку и резко натягивая обратно, будто ткань могла спрятать не только рану, но и сам факт её существования. — Достаточно уже. — Ты справишься? — Оливия шагнула ближе, уперев руки в бёдра. Голос у неё дрогнул, но от этого стал только жёстче. — Ты даже бинт наложить нормально не смог. Это выглядит, как будто кто-то схватил тебя и вырвал кусок! Её слова больно резанули. Дин напрягся, плечи поднялись, и он глухо выдохнул, словно сдерживая что-то большее, чем злость. — Это моё дело, — отчеканил он, отвернувшись. — Я сам решу, когда пора паниковать. — Паниковать?! — Оливия почти рассмеялась, но смех вышел сухим, безрадостным. — Ты называешь это «паникой»? Ты истекаешь кровью, скрываешь это от нас и думаешь, что можешь просто… пересидеть? Он сжал зубы так, что скулы побелели, но промолчал. Воздух в кухне загустел, и Дин чувствовал, как напряжение давит на виски хуже любой боли в плече. Оливия сделала вдох, выпрямилась и произнесла тише, но так, что слова резали воздух: — Если ты завтра умрёшь от этой дряни, я не прощу тебя. Ни я, ни он. Дин закрыл глаза, стиснул кулак в кармане, где всё ещё лежала скомканная записка. — Так что дай тебя обработать. Пошли в лазарет. Он открыл глаза, медленно, будто возвращаясь. Оливия стояла напротив — маленькая, хрупкая на фоне кухонного полумрака, но ничего в голосе её не дрожало ни капли. Это был не просто совет и не просьба. Это был приказ. — В лазарет, — повторила она, чуть мягче, но твёрдо. — Сядешь, я посмотрю. Если нужно — перевяжу. Дин медленно выдохнул, сжал губы. Внутри всё сжималось от привычного рефлекса — оттолкнуть, сорваться, уйти. Он ненавидел показывать слабость. Ненавидел быть тем, кого надо спасать. И тем более — ненавидел, что она права. — Не нужна мне твоя забота, — глухо сказал он, но голос уже не звучал как раньше. Не угроза и не рычание — простая усталость. Оливия сделала шаг ближе, протянула руку, осторожно, как к раненому зверю. — Смотри на меня, — тихо сказала она. — Это не забота. Это — чтобы ты не сдох у нас на руках. Он хрипло усмехнулся, опустил взгляд. — Романтично. — Не смешно, — резко оборвала она. — Пошли. Дин стоял ещё миг, сжимая записку. Наконец он выдохнул и коротко кивнул. — Ладно, — глухо. — Но быстро. Он шагнул к двери, и Оливия, не оборачиваясь, повела его по коридору. Пахло антисептиком, холодным металлом, тем самым запахом, который всегда напоминал ему больницы и охотничьи перевязки. Они добрались до лазарета. Металлическая дверь со скрипом поддалась, и внутри пахнуло стерильным холодом — йод, бинты, пыльные шкафы, которые слишком долго не открывали. Дин сел на койку, тяжело, будто рухнул, и начал расстёгивать куртку. Оливия принесла аптечку, поставила её на стол, и пока рылась в бинтах, бросила через плечо: — Откуда это вообще? Что за рана? Дин дернулся. Хотел сказать «не твоё дело», но слова застряли в горле. Он видел, что она и так уже узнала слишком много. — Не знаю, — глухо выдавил он. — Я проснулся с ней. Она подняла взгляд, нахмурилась. — Как это «проснулся»? Дин сжал зубы, чуть поморщился, когда ткань с хрустом оторвалась от засохшей крови. — Вот так. Когда вернулся. Я уже был с этим, поняла? Я не получал её здесь. В комнате повисла тишина. Только тихий звук того, как Оливия разворачивала стерильный бинт. — То есть… ты воскрес с раной? — она произнесла это осторожно, будто боялась вслух признать, что такое возможно. Дин криво усмехнулся. — Ага. Оливия осторожно убрала последний слой бинта, и в нос ударил запах гари, въевшейся в ткань и кожу. Она резко втянула воздух, едва не выронив марлю. — Боже… — её голос дрогнул. — Это же… ожог? Дин скосил глаза на плечо, на почерневшую кожу, на рваные трещины, из которых по-настоящему сочилась кровь. И отвернулся. Он уже видел достаточно раз, чтобы понимать, что именно там. — Не просто ожог, — глухо сказал он, прежде чем она успела договорить. — Ладонь. Она моргнула, ошеломлённо посмотрела на него: — Ты знал?.. — Конечно, знал, — процедил он, и в голосе просквозила та самая горечь, с которой он привык говорить о таких вещах. — Ты думаешь, я не знаю, когда на мне выжжена чья-то чёртова рука? Оливия медленно присела на край койки, держа тампон так, будто боялась лишний раз коснуться. — Но это же невозможно. Ожог, который кровоточит… и в форме ладони… Дин усмехнулся — сухо, без радости. — В моей жизни всё невозможное обычно и оказывается правдой. Он опустил взгляд на пол, стиснув пальцы так, что костяшки побелели. — Кто бы это ни был… он держал меня крепко. Настолько, что след остался даже после смерти. Оливия сглотнула, отвела глаза и открыла аптечку. Порылась, достала тюбик с густой мазью и марлевые салфетки. — Это должно снять воспаление, — сказала она, больше для себя, чем для него. — Я не знаю, поможет ли, но хуже точно не сделает. Она выдавила мазь на пальцы в перчатке и осторожно провела по краю ожога. Дин дёрнулся, плечо напряглось, но он стиснул зубы и промолчал. Слишком знакомая боль, слишком узнаваемое жжение. Внутри поднялась волна ярости — не на неё, а на сам факт этой метки. Но он лишь хрипло выдохнул сквозь сжатые зубы. — Дин… — Оливия тихо посмотрела на него, — ты должен кому-то сказать. Это не обычная рана. Кто-то должен знать, как с этим… — Нет, — резко оборвал он. — Никому. — Даже ему? — осторожно спросила она. Дин резко поднял глаза, и в них мелькнуло предупреждение. — Особенно ему. Поняла? Она хотела возразить, но в этот момент дверь резко скрипнула, и в проёме показался племянник. Волосы всклокочены, глаза всё ещё сонные, но настороженные. Только этого не хватало. — Что тут происходит? — он уставился на них, потом заметил аптечку и нахмурился. — Дядя, что с тобой? Дин рефлекторно дёрнул куртку, прикрывая плечо, и метнул быстрый взгляд на Оливию. Взгляд, полный немого приказа: не говори. — Ничего, — рявкнул он. — Просто чёртово похмелье. Племянник прищурился, явно не веря, но пока не двинулся с места. А Оливия всё ещё держала в руках тюбик с мазью, молча решая, в чью сторону качнется её слово. Повисла тишина. Дин сидел, не отводя глаз от племянника, будто одним взглядом пытался вышвырнуть его за дверь. Оливия так и застыла с тюбиком в руках, и только её дыхание выдавало напряжение. — Похмелье? — племянник скривил губы в усмешке, но глаза оставались серьёзными. — С аптечкой и мазью? Ты издеваешься, да? Дин стиснул зубы, поднялся с койки и шагнул к нему, куртка снова закрыла плечо. — Я сказал: ничего. Ты плохо слышишь? Парень отступил только на полшага, упёршись руками в дверной косяк. — Ты выглядишь херово. Хочешь, чтобы я поверю в это твоё очередное «ничего»? — Хочу, чтобы ты заткнулся и не лез, — рявкнул Дин. В его голосе просквозила та знакомая сталь, которой он давил монстров, и это сработало — племянник сжал губы в тонкую линию, но не отступил окончательно. — Ладно, — бросил он, глаза сверкнули. — Храни свои секреты. Он развернулся и с шумом ушёл, хлопнув дверью. В лазарете снова воцарилась тишина. Дин тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу и устало опустился обратно на койку. Оливия смотрела на него долгим взглядом. Потом тихо произнесла: — Ты сам роешь себе яму. Он криво усмехнулся. — Уже был там. Уже не так страшно, Оливия. Странно, думал он, пока девушка обрабатывала ему рану. Он мог бы даже… Пофлиртовать? Но… Оливия казалась слишком маленькой, слишком юной рядом с ним. Она делала всё серьёзно, по делу, без намёка на заигрывания — и в этом было даже что-то правильное. Она не смотрела на него как на мужчину, которому можно улыбнуться или бросить лишнее слово. Она смотрела на него как на того, кто нуждается в помощи, и больше никак. Но и сам Дин… он не мог видеть в ней того, чего не было. Не чувствовал притяжения. Не ловил себя на мысли о том, что между ними могло бы. Никакой искры. Всё её внимание — перевязка, бинты, мазь. Всё его — на том, что гнало его изнутри вперёд. «К». Эта чёртова буква, выжженная в его голове, так же ясно, как ладонь на плече. Голос из сна, этот силуэт, эти голубые глаза… Всё внимание Дина било в эту точку. Всё остальное было лишь шумом — забота Оливии, недовольство племянника, даже его собственная злость. Всё казалось неважным рядом с тем, что скрывалось за этой буквой. И Дин сам не знал, почему. Она смочила ватный тампон антисептиком, и резкий запах ударил в нос. Дин поморщился, но не отстранился. Когда холодная влага коснулась ожога, он зашипел сквозь зубы и сжал край кушетки так, что кожа на костяшках побелела. — Потерпи, — спокойно сказала Оливия, будто разговаривала с ребёнком, которого нужно убедить не дёргаться. — Иначе загноится, и тогда уже точно будет весело. — Мне уже весело, — хрипло отозвался он. Она промолчала. Работала тщательно, движениями уверенными и мягкими одновременно. Кровь проступала снова, впитывалась в марлю, и Дин чувствовал, как будто вместе с ней из него вытягивают остатки сил. — Не понимаю… — пробормотала Оливия, рассматривая рану ближе. — Обычно ожоги обугливаются, трескаются, но они не… кровоточат вот так. У тебя будто ткань рвётся изнутри. — Да ну, правда? — процедил Дин, морщась от боли. — А я-то думал это просто царапинка. Она метнула на него короткий взгляд, но не поддалась на сарказм. Снова сменила марлю, нанесла густую мазь — та заполнила трещины, и жжение стало чуть тупее, но глубже. Дин закрыл глаза и стиснул зубы, пережидая. — Всё, — сказала она наконец и закрепила чистый слой бинта. — Но тебе нужен врач. Настоящий врач, а не я с аптечкой. — Исключено, — сразу ответил он. Голос твёрдый, без колебаний. — Никто об этом не узнает. Оливия завязала последний узел на бинте и отстранилась, устало выдохнув. Смотрела на него долго, словно пыталась понять, сколько ещё он сможет протянуть, упираясь рогом. — Ты хоть сам-то понимаешь, что эта штука может сожрать тебя изнутри? — наконец спросила она. — Может, это что-то магическое, мы же не знаем. Дин медленно поднял взгляд. В его глазах на миг промелькнуло что-то почти усталое, но тут же исчезло под маской привычного упрямства. — Если и сожрёт, то я переживу. Он встал с койки, поправил куртку и дернул плечом, проверяя свежую перевязку. Боль отозвалась резким толчком, но он не выдал ни звука. — Спасибо, — коротко бросил он, и это «спасибо» прозвучало так, будто стоило оно куда больше, чем все лекарства в аптечке вместе взятые.

***

Утро вступало в свои права медленно, тягуче. Облака над горизонтом едва подсвечивались розовой пудрой рассветного солнца. Воздух пах свежестью и горячим кофе. Дин стоял на улице, у входа в бункер, опёршись спиной о стену, и поглощал свою ежедневную дозу кофеина. Стрелки на часах в бункере показывали пол шестого, когда он наспех натягивал на себя куртку потеплее — в апреле погода в Канзаса ещё не была достаточно щадящей. Особенно утром. Дин машинально сжал куртку у воротника, натянул её выше. Плечо под свежей повязкой ныло — тупо, вязко, напоминая, что проблема никуда не делась. Он сжал зубы, стараясь не думать об этом, но мысли всё равно возвращались, как собаки к запаху крови. Вечером прошлого дня он не отлипал от ноутбука. Он искал всё, что угодно, связанное с числом «15». Букву «К» он решил не гуглить — слишком уж тривиально. Он вбивал запросы один за другим, менял формулировки, но чем дальше углублялся, тем больше понимал: число «15» слишком общее, слишком размытое. Ему выдавали всё подряд — годовщины, номера статей, списки треков, даже какие-то религиозные трактаты. Всё это тонуло в потоке информации, не давая ни малейшей зацепки. Он сидел в полутёмной комнате, экран светил бледным светом на уставшее лицо. Пальцы стучали по клавиатуре механически, движения становились резче. Виски ныли от перенапряжения. Чёрт. Не то. Всё не то. Он откинулся на спинку стула, потер глаза ладонями. Запрос «15 и Лед Зеппелин» тоже ничего не дал, кроме фанатских форумов и обсуждений топ-15 их лучших песен. Мозг снова и снова возвращался к этой дурацкой записи: «15 для К». Он не сомневался, что это сделал сам. Его почерк, его привычка оставлять заметки. Значит, должно быть объяснение. Однако он нашёл на просторах интернета любопытный сайт и кликнул на кричащий заголовок: «Родственная нумерология: Нумерология для начинающих». Он бездумно нажал на клавиши «один» и «пять» и тыкнул на кнопку поиска, решив положиться на волю случая. «Пятнадцатый человек» на видном месте в своей нумерологической карте, он обычно беспокоится о других, стремясь заботиться о них всякий раз, когда появляется возможность. Он может стать невольным лидером, хотя активно к лидерству обычно не стремится. Нумерологическое число «пятнадцать» представляет собой композицию, содержащую идеи: семья, гармония, исследование, любопытство». Что-то внутри ёкнуло. Это походило на образ забытого, кем бы он ни был, который он успел составить у себя в голове. Было ли это просто наваждением — он не знал, но, эй, он пытался, и пытался как мог. Пусть он и не спал полночи, сейчас ему захотелось проветриться. Отставить алкоголь в сторону, дать себе передышку, хоть это и ощущалось довольно чуждо для него. В лёгких было сухо, чуть саднило от недосыпа, но тишина двора вокруг бункера давала ему больше сил, чем ночная бутылка виски. Дин вдохнул глубже, прищурился на рассветное небо, где облака едва тронулись золотистым светом. Рука привычно нырнула в карман куртки, но нащупала только пустоту. И это было к лучшему. Без записки тоже можно. По крайней мере сегодня утром. Он сделал пару шагов по гравию, слушая, как камешки хрустят под ботинками. Чувство странное, непривычное — вместо обычного тяжёлого оцепенения в голове поселилась настороженная ясность. Слишком много вопросов, слишком мало ответов, и всё равно внутри будто теплился крошечный огонёк: если дышать правильно и глотать ветер вместо виски, может, станет легче. По крайней мере, ему хотелось бы в это верить. Спокойствие. То, чего ему не хватало за эти дни. И как же вовремя это спокойствие решили прервать. Дверь скрипнула, и наружу вылез племянник. Он вышел на крыльцо, сутулясь от утреннего холода, зябко повёл плечами, втянул голову в ворот куртки и сразу перешёл к делу, без обычных шуточек и лишних слов. — Нам позвонили. Знакомый охотник. Есть дело. — Ты чего встал в такую рань? — удивлённо спросил Дин, после чего глотнул ещё горячий кофе. С ноткой раздражения, может быть. — Приоритеты, — устало вздохнул Дин-младший, ёжась от холода. — Я всегда на связи, если такое случается. — Так что за дело? — нахмурился Дин, прищурив глаза. Голос у него был всё ещё сонный, но напряжённый. Он явно не ожидал, что утро обернётся новостями. Племянник посмотрел на него устало, по-взрослому, совсем не так, как должен был смотреть парень его возраста. — В районе, где когда-то жили Сэм и Эйлин. Дин замер с кружкой у губ. Горячий пар обжёг лицо, но он даже не вздрогнул. Просто посмотрел поверх чашки, в сторону дороги. Имён хватило. — Чёрт, — выдохнул он и сделал глоток, будто пытался залить вкус этих слов кофе. — Какого рода проблема? — Серьёзная. — Племянник поёжился, потер руки. — Там что-то неладное. Трупы собак, внезапно уехавшие соседи. Смерть повсюду. Дин раздражённо повёл бровью и сделал очередной глоток. Чудное утро, просто чудное. — Там где мы, там и смерть, — кивнул Дин. — Такой уж устав у охотников. — Ты прав, — нехотя согласился Дин-младший. — Но, в любом случае. Нужно собираться. Оливия уже начала. Так что не затягивай. После этих слов Дин-младший скрылся за дверью бункера, оставив Дина встречать утро в одиночестве. Когда он вернулся, в бункере царила суета. Оливия хлопотала на кухне: у неё на столе стояла раскрытая аптечка, рядом аккуратно разложенные бинты, антисептик, мази. Она проверяла содержимое, что-то перекладывала в компактный рюкзак. На плите остывал кофе в термосе, рядом лежал пакет с едой, собранный в дорогу. Она не задавала вопросов и не смотрела в его сторону — просто делала то, что умела. Дин-младший собирал оружие. Сухой лязг затвора, глухой звон обойм, короткие щелчки замков. Он методично проверял каждую вещь, словно это было для него привычкой. Скорее всего, так и было. Дин остановился у порога, прислушиваясь. Это был знакомый ему хаос подготовки к охоте, и что-то внутри него проснулось. Что-то, что спало достаточно давно, чтобы сейчас растянуться и когтями впиться прямо в сердце. Охота. Наконец-то охота. Он шагнул к своей комнате, вытащил из шкафа сумку, бросил туда рубашку на смену, флягу, пару амулетов. Пистолет и клинок оставались за поясом, а об остальном позаботится Дин-младший. Если сможет сделать это правильно, мелкий засранец. Он задержался на секунду у стола, посмотрел на куртку, всё ещё висевшую на спинке стула. Пальцы машинально скользнули по карману — там, где обычно лежала записка. Но он не стал её трогать. Застегнул сумку, перекинул через плечо. Вышел. Всё было собрано: Оливия стояла у аптечки, проверяя своё оружие, перезаряжая его — это было уже не то орудие, похожее на револьвер и стреляющее дротиками, от которых болела шея, теперь это вполне приличный по своим размерам пистолет, который мягко ложился в руку девушки. Дин-младший громко поставил сумку, в котором лязгом прозвучало сложенное туда оружие. Молча кивнув, троица вышла из бункера. Дин-младший заблокировал вход внутрь с помощью отпечатка пальца, что немало удивило Дина. — Это что ещё такое? — спросил он, чувствуя, как брови против воли заскользили вверх. — Стандартный замок, — с ноткой непонимания в голосе откликнулся племянник. Дин фыркнул, качнув головой, будто услышал самую нелепую вещь за день. — Стандартный замок, — повторил он, в голосе племянника звучала лёгкая настороженность, словно он удивился, почему дядя делает из этого проблему. — Стандартный, — передразнил его Дин. — В моё время стандартом было солью круг чертить и держать дробовик под подушкой. А не вот эта хрень. Оливия мельком усмехнулась, но промолчала. Она шла рядом, держа рюкзак на одном плече и свой пистолет в кобуре — уверенно, спокойно. Словно он был частью его тела. Это тоже немало удивило Дина. Девушка казалась ему слишком хрупкой для охоты, и он высказал это своё мнение за очередным неловким завтраком на кухне бункера. Нити напряжения тут же натянулись после сказанных им слов — Оливия нахмурила брови, сложив руки на груди, племянник тяжело вздохнул, а Дин — ну, он стоял, думая, стоило ли это вообще произносить вслух. — Оливия более чем готова к охоте, — сказал тогда племянник, глядя на девушку с едва заметным теплом. — Мы работаем вместе уже несколько лет, она не раз показала себя хорошо в бою. Так что перестань делать выводы, лишь раз взглянув на человека. Это добром не кончится. Дин помнил тот разговор слишком отчётливо. Слова племянника повисли в воздухе, и кухня будто сразу стала теснее. Оливия не отводила взгляда, подбородок поднят — маленькая, упрямая, но в её позе была та сталь, которую он заметил ещё в лазарете, когда она вцепилась в бинты и не позволяла ему уйти от разговора о его ране. Он тогда хотел отмахнуться, бросить что-то колкое, но в груди неприятно кольнуло: слова племянника были правдой. Он судил слишком быстро, как делал это всегда, и теперь чувствовал, что сам себя загнал в угол. — Я видел, как заканчивают охотники, которые «готовы», — наконец сказал он, низко, глухо. — Слишком часто. — А я видела, как ты за этой кухонной стойкой едва на ногах держался, — резко ответила Оливия. — И всё равно полез бы на охоту, если б тебя не остановили. Так кто здесь хрупкий? Племянник тогда усмехнулся уголком губ, но в его взгляде было больше грусти, чем веселья. Дин до сих пор не рассказал ему о случившемся. Как и Оливия. Они ходили по тонкой грани. Он налил себе кофе, шум кружки по столу разрезал тишину, и добавил: — Разница только в том, что она умеет слушать и делать выводы. А ты… — он пожал плечами, не договаривая. Дин скрипнул зубами, сжал ладонь на кружке так, что та заскрипела о стол. И всё же ничего не ответил. Слова повисли в воздухе и так и остались между ними чёрным пятном. С тех пор он больше не пытался обсуждать её готовность. Хоть раздражение и сидело внутри, он видел — спорить тут было бессмысленно. Охота — не поле для женщин, думал он раньше. До того, как встретил Клэр. До того, как встретил Джо и Эллен. Чарли, да даже мама… Имена струились внутри него нескончаемым потоком, что шатало его убеждения из стороны в сторону, как старое каноэ на слишком бурном течении воды. Теперь они шли — втроем, как в плохом боевике, навострив уши и держа наготове оружие, и шли они в сторону гаража. Сердце Дина трепыхалось внутри, навевая ему воспоминания об Импале. Увидит ли он её там сейчас? Оказалось, нет. Вместо родной Детки он увидел какое-то издевательство над его глазами. Корпус машины — весь блестящий, с лакированным корпусом, будто выточенным из цельного металла, без привычных швов и ржавых следов. Огромные колёса с дисками, фары-щели, которые светились холодным синим даже в выключенном состоянии. На крыше угадывались встроенные сенсоры или камеры, а двери были без ручек — гладкие, словно их открывала сама машина по команде. На бампере — эмблема, которой он никогда не видел. Внутри через стекло поблёскивали панели, больше похожие на кабину космического шаттла: экраны, мягко переливающиеся светом, ни одной кнопки, только сенсорные панели и подсветка по их контуру. Дин застыл. Сердце сжалось, как тогда, когда он в первый раз увидел телефон без проводов. Или машину, которая сама могла парковаться. Но это… это было уже слишком. — Что это за… — он даже не смог договорить. — Это «Стингер-Эйч», «Киа», — сухо ответил племянник, кивая на сияющий корпус. — Выпуск пятьдесят девятого года. Автоматическая система безопасности, полная защита. Мы установили и защиту от демонов, — он качнул головоу, — если тебя это интересует. На самом деле, сейчас это интересовало его меньше всего. Он чувствовал себя преданным. Как будто его закинули куда-то далеко — хотя, по правде сказать, так и было, — и не дали никакой инструкции о том, как себя вести в этом чужом ему времени. Внутри что-то хрустнуло, и Дин не был уверен, что это «что-то» можно будет починить. — Автоматическая система безопасности, защита от демонов… — пробормотал он, будто сам себе. — Отлично. Осталось добавить, чтобы кофе готовила и сказки на ночь рассказывала. Племянник дернул бровью. — Дядя, это просто машина. Удобная, надёжная. Нам нужна эффективность, а не… — он запнулся, подбирая слово, — не сентиментальность. Дин вскинул голову, глаза его сузились. — Просто машина? — он почти выплюнул слова. — Я всю жизнь провёл за рулём «просто машины», которая спасала наши задницы не раз и не два. Так что не смей мне говорить, что это пустяки. Где Импала? В груди снова кольнуло. Чувство предательства смешалось с тоской, и он сжал зубы, чтобы не выдать лишнего. Оливия шагнула ближе, сжимая ремень рюкзака. — Дин, — тихо сказала она, — я понимаю. Импала там, в гараже у Сэма. Но эта штука хотя бы довезёт нас живыми. И с полным комфортом, я тебя уверяю. При упоминании Импалы он встрепенулся. Она где-то там, там, куда они едут. Это слегка успокоило его раздражённый нрав. Он посмотрел на неё — коротко, тяжело, — и отвёл взгляд. Она была права, но от этого не становилось легче. — Я за рулём, — твёрдо сказал Дин. — Нет, — коротко сказала Оливия. — Ты не в состоянии. Волна злости поднялась мгновенно — горячая, обжигающая, как эта самая рана на плече. Дин прикусил язык, чтобы не выплеснуть всё сразу, но челюсти свело так, что было слышно, как скрипят зубы. Слова отозвались эхом внутри. Он ненавидел, когда его считали слабым. Ненавидел ощущение, будто его держат под стеклянным колпаком, оберегая. — Слушай, — он шагнул ближе, и даже в его тяжёлой походке чувствовалась эта внутренняя ярость, — я ездил за рулём, когда у меня обе ноги были в крови. Я охотился, когда каждая кость в теле, кажется, была сломана. Я хрипел, я плевался, я умирал — и всё равно ехал. Потому что это работа. Это приоритеты. Племянник скрестил руки, не мигая глядя на него. — И куда тебя это довело? — спросил он ровно, без повышения голоса. — Хочешь, чтобы мы тебя хоронили? Опять в могилу захотелось? Оливия сделала шаг вперёд, вклинившись между ними. Её взгляд был строгим, но голос — мягче, чем хотелось бы Дину. — Никто не говорит, что ты бесполезен. Но если ты сядешь за руль сейчас, то рискуешь не только собой, но и нами. Эти слова ударили точнее, чем любой другой всплеск раздражения. Внутри всё оборвалось. Он хотел крикнуть «да плевать мне на вас», но язык не повернулся. Он посмотрел на них обоих — юных, сжимающих оружие, готовых идти вперёд, в опасность. И тогда только хрипло бросил: — Ладно. Ведите свою чёртову консерву. Он уселся на пассажирское место с тем видом, будто готов был разорвать обивку кресла когтями. Машина мягко ожила, зажужжала, словно издевательски напоминая, что она слишком современная.

***

Су-Фоллс, крупнейший город Южной Дакоты, жил в уверенности, что с ним никогда не происходило ничего по-настоящему странного. Всё как у людей — жара, газоны, в общем, абсолютная нормальность. Он встретил Дина тяжёлым, липким воздухом и прямыми лучами солнца. Стоило ему выйти из машины, как он тут же оттянул ворот рубашки, в тщетной попытке остудиться. Жара была давящей, как будто город пытался выжечь из него всё живое. Всегда ли здесь так в апреле? Или виной тому глобальное потепление? Дин ещё не до конца окунулся во всю эту дребедень, связанную с будущим, обрушившимся на него, как нежданная груда камней в какой-то забытой всеми богами пещере, поэтому только раздражённо повёл плечом и аккуратно захлопнул дверь машины. Следом вышли Оливия и Дин-младший. Она потянулась, разминая ноги, а племянник бросил короткий, острый и слегка колючий взгляд в сторону улицы. Дин отвёл глаза, скрестил руки на груди. — Приехали, так? — бросил он, глядя на обожжённые солнцем пальцы правой руки. — Приехали, — подтвердил Дин-младший, и разговор сразу заглох. Дом располагался на самом краю города — минут тридцать езды от центра, если часы на руке Дина не соврали. Место казалось… не совсем реальным. Чуть диким. После аллеи лип, что шуршали листьями над крышей машины, они свернули на вымощенную плиткой дорожку. По обе стороны притихли аккуратные домики, почти прячущиеся в тени. Перед ним и его маленькой компанией предстал нескромных размеров двухэтажный дом — поросший диким виноградом, с первого взгляда он не вызвал у Дина никаких эмоций, кроме лёгкого удивления. Они точно не ошиблись адресом? После короткого, сухого диалога между Оливией и Дином-младшим, который с тоской глядел на дом, девушка спросила у Дина, всё ли в порядке. Что он мог ответить? — Всё пучком. Потому что иначе можно было обречь себя на сентиментальный разговор, к которому он не был готов. И уж точно не был уверен, что когда-нибудь будет.

ТРЕМЯ ЧАСАМИ РАНЕЕ

Машина оказалась для него почти чужеродной. Совсем не тем, что он привык считать автомобилем. Корпус — слишком гладкий, линии — резкие, будто кто-то вычерчивал их линейкой, а не с любовью сгибал металл. Вместо того чтобы дышать, греметь, жить собственным характером, этот «Стингер-Эйч» казался бездушным аппаратом, холодной капсулой, созданной лишь для того, чтобы перемещать тела из точки А в точку Б. Когда дверца с тихим шипением скользнула вверх, у Дина внутри всё перевернулось. Он опустился на сиденье, и оно встретило его слишком мягким, но одновременно и слишком жёстким — словно хотело подстроиться, но только под шаблон, а не под него. Ремень безопасности сам подтянулся и зафиксировался. Панель приборов вспыхнула синим и белым, без стрелок и привычного рычания мотора. Всё было безупречно… и оттого невыносимо стерильно. — Что это за хрень? — пробурчал он, оглядываясь. — Где рычаг? Где ключ, мать вашу? — Здесь нет ключей, — спокойно ответил племянник, проводя пальцем по сенсору. Панель загорелась ярче, и машина беззвучно ожила. — Весь контроль — электронный. Сканирует отпечаток, настраивает всё под водителя. Дин сжал кулаки на коленях, глядя, как руль слегка дёрнулся сам, будто проверяя, на месте ли он. — То есть… она сама рулит? — Если надо, — вмешалась Оливия, поправляя рюкзак. — Это удобно. Удобно. От этого слова его передёрнуло. Машины не должны быть удобными — они должны быть живыми. Детка грохотала на кочках, вибрировала от каждого поворота ключа, гремела кассетами в бардачке. Эта штука не дребезжала, не рычала, не жила, она просто двигалась. — Тесла сдохла, — мрачно заметил Дин, качнув головой. — А эта, похоже, её бездушная дочка. Он откинулся на спинку сиденья, но не смог расслабиться. Всё вокруг раздражало своей идеальностью: ровная подсветка, тишина двигателя, отсутствие даже малейшего скрипа или вибрации. Машина будто издевалась над ним — делала всё правильно, всё «как надо», и от этого внутри копилась злость. И в этой безупречной тишине электродвигателя, среди обшивки, не издающей ни звука, ему отчаянно захотелось услышать, как что-то дребезжит в бардачке. Услышать шорох кассет или маленьких солдатиков, всунутых в машину Дином в детстве. В груди что-то сжалось так сильно, что пришлось отвернуться к окну. — Ты опять врубаешь этот плейлист? — Оливия подняла бровь, ткнув пальцем в экран, где бодро мерцала обложка какого-то электро-альбома. — Мы на охоту едем, а не в ночной клуб. — Ой, слушай. Моя машина — мои правила. И вообще, ты в прошлый раз включила шансон. Шансон, Оливия. — Это был французский джаз, дубина. И он, между прочим, создаёт атмосферу. — Мы едем на дело, и я не хочу ехать под арт-хаус. — Знаете, если вы сейчас начнёте кидаться друг на друга, я пойду обратно в могилу. Там хоть тише, — раздражённо бросил Дин, не отрывая взгляд от проносящихся мимо лесов. Он, конечно, не имел это в виду. Совсем нет. Было в этом дурацком споре что-то настоящее, разбавляющее уныние Дина по поводу этого инновационного чуда техники. Что-то, напоминающее их споры с Сэмом. Только Сэм никогда не стал бы защищать французский джаз. — Вижу, у вас тут вообще многое изменилось, — заметил Дин, как будто это не было очевидно. — Мягко сказано, — отозвалась Оливия с пассажирского сиденья, хватаясь за поручень, когда машина резко повернула. — Мы уже говорили, но всё не расскажешь за один присест. Дин провёл ладонью по лицу и шумно выдохнул. Пока его тело грызли черви, мир, казалось, перевернулся. — Так что, случилось что-то масштабное? Третья мировая? Ещё апокалипсисы? — Была война, — ответила она после короткой паузы. — В начале двадцатых. Короткая, но громкая. Потом ещё парочка конфликтов. А в остальном — всё как всегда. Люди до сих пор любят совать друг другу нож в спину, но в целом — без глобальных катастроф. Сейчас больше с климатом воюем. И с… монстрами. Ну, как обычно, ты знаешь. — Ты же не хочешь сказать, что люди узнали о сверхъестественном? Оливия усмехнулась, прикрыв рот ладонью. — Нет, конечно. Когда один президент попытался, его сразу списали на сумасшедшего. Наркотики в прошлом, пара странных речей — и всё, психушка. Его быстро отстранили. — Президент США? — Нет, Румыния, — вмешался Дин-младший. — А там, сам понимаешь, своя история: Влад Цепеш и всё такое. Разговор сперва не клеился, но постепенно ребята раскрывались, а Дин — наоборот, всё сильнее уходил в себя. Мысли уводили его в сторону. Теперь, по рассказам ребят, всё стало другим: глобальное потепление, мусорные острова в океане, штрафы за пластик, десять миллиардов человек на планете. — Где Бог, когда он нужен? — пробормотал племянник, глядя вперёд, на дорогу. — Я знаю Джека, — тихо сказал Дин. — Я его растил. Он… старается. — Тогда почему он ничего не меняет? — взорвался Дин-младший. — Он же может всё! Сделать людей счастливыми, уничтожить монстров… Оливия посмотрела на Дина в зеркало заднего вида. Тот долго молчал, потом проговорил: — Потому что вмешательство разрушает свободу. Джек дал людям волю. Когда Джек стал Богом после того, как Чак пал, мир пошёл по новой тропе. Теперь шрамы не заживали, колёса протыкались, а раны гноились. Всё по-настоящему. «Вы — мои главные герои», — без устали повторял Чак, с елейной улыбкой смотря на них, уставших, измученных и изнеможённых, на своих Винчестеров. Хотели ли они себе такие роли? А кто спрашивал? Хочет ли маленький пудель с бантиком на голове выступать в цирке? Хочет ли милый, маленький гладкошёрстный телёнок пойти на фарш, чтобы накормить своей тушей голодные рты? Хочет ли цветок быть сорванным? Для всех ответ одинаков: нет. И Джек… Учёл это! Да, он всегда был и навсегда останется маленьким двухлетним невинным ребёнком в глазах Дина, но это его решение поменяло жизнь и дало свободу воли каждому, кто захотел бы её принять. И началась жизнь. Простая, настоящая жизнь, о которой братья и мечтали. Не всё, конечно, в этой жизни пошло гладко — многие вещи удивили их, пока к ним не пришло оставляющее после себя едкий осадок осознание, что всё пришло в норму, к тому, как надо. — Может, нам снова поиграть в удачу? — спросил у Сэма Дин через неделю после того, как Джек возглавил Небеса. — Не думаю, что в удаче дело, Дин, — задумчиво отозвался брат. Дин раздражённо крутанул руль, чтобы выехать с парковки. На заднем сиденье его приятным запахом соблазняли ещё горячие пиццы, коробки с которыми он аккуратно пристегнул ремнём. — Тогда в чём? Сэм, Детка пострадала! И ты помнишь, почему. Сэм кивнул, потирая лоб. — Из-за чёртового гвоздя в колесе, старик! Я никогда не наезжал на гвозди. Кто вообще разбрасывает гвозди в городе? — Просто не повезло. — Именно! А ты, ты, — он ткнул пальцем в сторону Сэма. — Ты ведь порезался, пока брился, да? Прошло уже пять дней, а у тебя до сих пор там рана. Брат развёл руками. — Слушай, — начал он. — Может быть, так и должно быть? Мы же не раз смотрели фильмы, ужастики, реалити-шоу. У всех есть мелкие шрамы, ты не думал? Все иногда протыкают колёса. — Да, — цокнул языком Дин. — Но только если так нужно для сюжета. Например, чокнутая старуха раскладывает по асфальту гвозди, чтобы… Чтобы… Ну, — он взмахнул рукой. — Но, — медленно ответил Сэм, — Жизнь — не сюжет, Дин. Смотри, — он повернулся к Дину, начиная жестикулировать так, словно объясняя что-то совсем простое совсем уж глупому ребёнку. — Если Чак — писатель, а «Сверхъестественное» — книга, то… Если писатель мёртв, то и сюжет без него дальше не идёт. — Да, но мы-то живы. — Верно, — слегка улыбнулся Сэм. — Однако с того дня мы сами вольны выбирать свой путь. Только наша с тобой дорога. Без Чака, без заговоров. — Эй, слушай, — наконец сказал Дин. — Человечество, люди… Они сами довели планету до такого. А монстры — это естественный порядок вещей. Я знаю Джека, и несмотря на то, что он ещё совсем ребёнок, он поступил мудро. — Но ведь в его силах всё поменять! — воскликнул Дин-младший. — Покарать всех злодеев, которые в ответе за ошибки человечества, убрать монстров, которые только портят всем жизнь, сделать людей, наконец, счастливыми! Мы же творения Господа, так почему ему на нас всё равно? — Ты очень юн, — усмехнулся Дин. — Не надо перекладывать ответственность на тех, кто не имеет к этому отношения. И Джеку не всё равно на нас, — понизил голос он. — Потому что он сделал то, что, знаешь, является самым правильным и разумным выбором. Как ты думаешь, что произошло бы, вмешайся Бог в дела людей? Хаос. Дин снова откинулся на спинку сиденья и понял, что не узнает свои же слова. Где тот Дин, тот упрямый борец с мирозданием и устройством вселенной, винящий во всех бедах Бога и готовый пойти против него? Ответ пришёл к нему быстро: за рулём.

СЕЙЧАС

Оглядев дом, Дин тихо фыркнул. Сэм всегда был таким… нормальным. Тем, кто ценил комфорт. По его лицу всегда было видно: к мотелям, к скромным съёмным квартирам, да даже к бункеру он не питал особой любви. В нём жила тяга к уюту — настоящему, человеческому — но их образ жизни заставил его закопать это желание где-то поглубже. «Может, Эйлин помогла ему снова вытащить это наружу», — подумал Дин. Взгляд скользнул по двору. Глаз зацепился за качели — невысокие, широкие, прикреплённые к двум кривоватым яблоням. Рядом стояла деревянная скамейка, перед ней — стеклянный столик. На нём — расписанная глиняная вазочка с увядшим букетом. У веранды — ох, веранда! — прислонён велосипед, с висящим на ручке шлемом. Вдоль забора тянулись всё те же яблони — и именно из-за них, как выяснилось, он первым делом наступил на крошечное зелёное яблоко, едва выбравшись из машины. Завершал всю композицию гараж у левого края участка. Чуть в стороне — угрюмая, заброшенная кучка компоста. В руках Дина-младшего пиликнул новомодный ключ от машины, и Дин поморщился. Современность продолжала настаивать на себе — в звуках, в виде, даже в этой стерильной тишине. Как будто весь мир решил стать гладким и беззвучным, и всё, что когда-то было живым, стало чистым и аккуратным… до жути. Он прошёл вперёд, ступая осторожно, как будто боялся спугнуть саму суть этого места. Вроде бы дом, как дом. Но что-то не клеилось. Слишком всё ощущалось застывшим: качели не качались, трава не колыхалась, даже воздух будто замер, не решаясь коснуться окон. Всё стояло ровно, словно за витриной. — Трава не смята, — заметил Дин-младший, подошедший сбоку. — Здесь никто не ходил как минимум сутки. Может, больше. Оливия обошла дом по периметру, заглянула за угол и вернулась. На лице у неё виделась тревога. — Никаких следов, — сказала она. — Погодите, — поднял руку Дин, замерев — Не хочется рушить всю эту идиллию, если можно так выразиться, но… Там ведь гараж, да? И там… На лице Дина-младшего появилась знакомая благосклонная усмешка. — Импала. Ждёт тебя, конечно. Но поспеши, ладно? — произнёс он с лёгким смешком. Дин не стал раздумывать. Резким, собачьим порывом он сорвался с места и побежал к гаражу, что, как и дом, успел обрасти виноградом. Один из широких листов шлёпнул его по щеке, когда он нырнул к двери, но он смахнул его, не обращая особого внимания. Он распахнул дверь и остановился в проходе. Тяжёлое дыхание свело лёгкие, и он закашлялся, оперевшись о дверной косяк. Ему нужна была минута, всего одна минута. «Холодильник? На кой чёрт тут холодильник?», — подумал Дин, нахмурив брови и приоткрыв рот, чтобы впустить в себя больше воздуха. — «Старик пил здесь пиво, ремонтируя Детку? Скорее поверю в то, что он тут пил, чем в то, что он действительно занимался ей». Однако он тут же наполнился сомнениями насчёт своих мыслей — стены были полны инструментов, а на холодильнике услужливо стояло машинное масло. Ещё один рывок, и Дин стоял рядом. Сердце наполнилось благоговением и тоской, пока кончики пальцев медленно проходились по покрывшейся пылью ткани. Затем он сжал её и резким порывом отбросил в сторону, чтобы увидеть её. — О, малышка, Детка, — высоким голосом пролепетал Дин, бережно положив руку на фару. — Ты совсем не изменилась, даже помолодела. Всё ещё лучше, чем те современные и бездушные штуки, которые и машинами назвать нельзя, да? Я в тебе не сомневался. Кто-то разговаривал с животными, кто-то — с растениями. А Дин… Дин говорил с машиной. И если кому-то это казалось странным — ну, пусть казалось. Он не видел в этом ничего дурного. Потому что, когда вкладываешь в вещь частичку души, она перестаёт быть просто вещью. Перестаёт быть мебелью, игрушкой, просто куском металла. Она становится чем-то большим. Эта одушевлённость делает Импалу ценной. Все те испытания, которые она прошла с братьями, те приключения, с которыми им пришлось столкнуться, это по-настоящему ценно. Из-за этих мыслей Дин вспомнил знаменитую теорию корабля Тесея. Ей поделился с ним Сэм, и она заставила Дина долго размышлять на эту тему. Если все составные части исходного объекта были заменены, остаётся ли объект тем же объектом? Детка не раз попадала в аварии, обычно заканчивающиеся для неё не лучшим образом — то в них врежется фура с демоном за рулём, то Сэм въедет на ней в стену, то вампир выбьет окно, то сам Дин разобьёт окно ломом… «Прости за это, прошу, прости», — шептал он каждый раз, когда вспоминал о том случае после смерти отца. Тёмная, неприятная мысль, что с отцом должна покоиться и его машина, давно утихла и испарилась, завещав мозгу Дина терзать его виной. И всякий раз он ремонтировал её. В памяти навсегда останутся моменты того, как он чинил её. Почти каждый раз ему приходилось вытягивать вмятины и заменять стёкла, чуть реже ему выпадала удача работать с разбитой насмерть подвеской, совсем редко — разбираться с убитым двигателем. Бобби всегда помогал — иногда Детке нужна была полная замена определённой запчасти, и тогда в ход вступали не подлежащие ремонту (по мнению Бобби и большинства адекватных людей) родичи импалы. После таких частых ремонтов почти все элементы машины были заменены, пусть и выглядит она так, словно купили её только вчера, пригнали в этот гараж, накрыли тканью и посыпали пылью. Но делает ли это Детку другой машиной? Нет. Нет, потому что, заглянув внутрь, Дин видит маленькую фигурку солдатика, застрявшую в пепельнице. Она до сих пор там, как и разноцветные детальки лего, которые Дин, будучи ребёнком, запихнул в воздуховод — скорее в рамках игры, чем из желания испортить печку, хоть этим всё и обернулось в итоге. В те моменты, когда Импала казалась самой надёжной частью его мира, Дин любил думать о ней как о женщине, хотя, на самом деле, это такое же самое допущение, как и то, что у него есть душа, которую он никогда не видел. В этом смысле он действительно машина, если не считать того, что это — его биологическая и половая система. Дин плюхнулся внутрь и бережно провёл пальцами по рулю. Как же он скучал! Он закрыл глаза и аккуратно положил обе руки на руль, расслабился, откинулся на родную спинку сиденья и мягко выдохнул. Ощущения были такие, словно его перенесли в прошлое, в те времена, когда он был жив и разъезжал на этой малышке с Сэмом. И с Джеком. И… с кем-то ещё. С кем-то, кого он мучительно не мог вспомнить. Он старался вспоминать, честно, старался: перебирал в памяти имена, лица, моменты. А потом вдруг вспомнил своё имя — «Дин», — вместе со всеми остальными именами из прошлого— но только из-за того, что оно было единственным действительно знакомым ему звуком среди множества других звуков. Глупо, подумал он. Дин оглянул машину тёплым взглядом. Ему потребовалось ещё несколько минут, прежде чем он неохотно и мягко закрыл за собой дверь и вернулся к дому. Накрывать её тканью снова он не стал — пусть знает, что он наконец тут. Где бы это «тут» ни было.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!