Глава 9. Побочный эффект бессмертия

Коридоры Невермора покачивались перед глазами. Должно быть, примерно так и выглядела настоящая морская болезнь у моряков. Стойкое ощущение, что стены двигаются на полшага раньше, чем голова, ноги и всё остальное, выбивало Айзека из колеи. Как ни пытайся угадать, в какую сторону тебя накренит волна в следующий раз, всё равно качнёшься и ничего не проконтролируешь. Редкое, неисследованное до конца состояние. Где-то за спиной всё ещё звучал треск пилы, входящей в кость и преодолевающей человеческое сопротивление. В голове до сих пор гудели приборы, звенящие тонким писком и упрямо мигающие лампочками. Отзывался эхом скрипучий голос профессора, выдавший своё первое «я здесь» в скромных пределах системы его нового существования. Стоунхёрст ликовал как ребёнок, первый раз увидевший фейерверки. Айзек ликовал по-другому. В глубине сознания успела мелькнуть мысль о том, что теперь Орлофф не сможет уйти из мира по-человечески. Закрепив старика за своей машиной, Найт обрёк его на что-то вроде своеобразного бессмертия: собственными силами из этого не вывалиться. Кожу на руках неприятно тянуло от того, как одержимо он заливал последствия сегодняшнего анатомического кощунства антисептиком. Вычищая себя не то до чистоты, не то до состояния пересушенного пергамента. Костяшки уже саднило от трения, и всё равно под ногтями кое-где оставались въевшиеся тёмные полумесяцы, которые было невозможно вытравить. Никакие перчатки не помогли. Возвращаться в свою пустую комнату после такого перегрева казалось идеей невыносимой. Там, где всё слишком аккуратно разложено по полочкам, мозг не найдёт за что зацепиться и точно некрасиво развалится. Или решит заняться разрушением чего-нибудь. И тот, и другой вариант могли оказаться сейчас слишком опасными. Тело само двинулось по отстроенному давно маршруту. К Франсуазе. В детстве она лезла к нему после ночных кошмаров, теперь он лез к ней после своих. Сестра швырялась подушками, ворчала, рисовала цветы и сердечки на его чертежах, пока он не начинал беситься, а она смеяться. После неё мир всегда становился чуть терпимее. Рядом с её живым и проявленным хаосом его собственный (придушенный где-то глубоко внутри) переставал привычно казаться смертельным. Морозный ночной воздух ударил в лицо так резко, что на секунду стало дышаться легче. Кровь застучала в ушах, временно приглушив свободный полёт мыслей, а ви́ски подогрело внутренности, напомнив о щедрости Стоунхёрста. Его «немного для анестезии» несколько сбило привычные рациональные предохранители. Айзек даже ни разу не задумался над тем, что лезть в окно в таком состоянии не очень хорошая идея. К счастью, стены академии были старыми, но удобными. Места хватало и для горгулий, и для блестящего гения, заигравшегося в свой божественный конструктор. Карабкаясь наверх, он почти не иронично ощущал себя чокнутым Франкенштейном, убегающим подальше от своего первого творения. За тем лишь исключением, что у него самого хватало мозгов сразу взять на себя полную ответственность. Он был очень горд тем, что сделал. Он ни о чём не жалел. Просто до сих пор ощущал этот тошнотворный зуд под кожей и состояние не просто усталости, а превышения всех своих человеческих пределов. Сердце в груди трещало уже не как часы, а как плохо собранная и очень непредсказуемая бомба. Завтра Найт обязательно будет радоваться и собирать свои победные лавры. Но сегодня… сегодня нужно хотя бы дожить до утра. Деревянная створка поддалась с лёгким щелчком, он толкнул её изнутри силой телекинетической мысли и тяжело ввалился в комнату. Привычная плавная грация, кажется, окончательно покинула его на сегодня. — Фран?.. Ты спишь? — шёпотом. Айзек крепко схватился за раму и перекинул ноги в комнату по одной, едва не сбив цветочный горшок с подоконника. Манёвр с осадой женского общежития, конечно же, стоил сразу всех последних сил и теперь приходилось восстанавливать дыхание, раздосадовано жмурясь. Свет не горел, только полоска луны проходила сквозь шторы. Он захлопнул за собой оконную раму, отрезая путь звукам и запахам лаборатории, и только после этого заметил, что всё в комнате не совсем так, как надо. Кровать Франсуазы совершенно пуста. Только мелкий хаос из её вещей. И больно бьющее разочарование. Кажется, он и правда больше не центр её Вселенной. Отлично. Айзек тихо выругался и зажал пальцами переносицу. Ноги почти решились последовать обратно тем же утомительным путешествием, но шевеление по другую сторону комнаты его остановило. Эллисон сонно приподнялась на локтях и дёрнула выключатель ночника. Тёплый жёлтый свет обрисовал пространство рядом и заставил обоих замереть, уставившись друг на друга. Она рассеянно потёрла веки руками и села. — Айзек?.. Что ты делаешь? Дёрнула вверх одеяло, натянула его до самого подбородка и сжала под пальцами. — Фэрроу, — выдохнул он, моргая. В пёстром коконе из цветных лоскутов, со спутавшимися волосами и следом от подушки она выглядела удивительно живой для кого-то, кого учёный ещё вчера выносил из лаборатории в отключке. Картинки неприятно упали в и без того тяжёлую голову. Айзек нашёл спиной подоконник, чтобы не завалиться. Чуть повернулся к ней корпусом, скрестил руки и внимательно прищурился. Как будто он не вломился только что в чужую комнату, а проводил доверенный ему вечерний обход. Проверяя, все ли в своих кроватях после установленного отбоя. Но чем дольше Эллисон смотрела на него, тем сильнее расширялись её глаза. Он не был похож сам на себя. Под полами распахнутого пальто подсвечивался белый халат, покрытый жуткими тёмными пятнами. Лицо пугающе бледное, скулы подкрашены лихорадочным румянцем. Весь его вид держался где-то на пограничной зоне между сумасшедшим викторианским доктором и простым полубезумным маньяком. — Профессор, он… — Эллисон нервно сглотнула. — Он выжил? Найт наклонил голову набок и криво усмехнулся. У неё было достаточно причин закричать прямо сейчас, тишина ночной академии была к этому готова. Но вместо этого она тут же начала задавать раздражающе правильные, выдающие её глупые сентиментальные приоритеты вопросы. Лучше бы побеспокоилась о себе. — Всё получилось, да… — голос успел сесть за часы неиспользования и теперь скрёбся в горле. — Вышло что-то вроде… головы профессора Доуэля. Смотрела фильм? Можно было просто сказать, что операция прошла успешно, что пациент стабилен. Что её любимому старому профессору больше ничего не угрожает. Кроме перспективы пожалеть о том, что он сам на такое согласился. Вместо этого язык почему-то предпочёл вытащить на поверхность всё, от чего нормальных людей затошнило бы. Возможно, чтобы испугать её и увидеть, что граница дозволенного всё ещё есть. Чтобы она отшатнулась, пожалела о том, что так легко позволила ему пользоваться её силами. Айзек позволил себе самодовольную улыбку, от которой уголки губ непривычно широко разошлись и стянули кожу. — Не беспокойся о деталях, — издевательски мягко проговорил он. — Я это сделал в куда более элегантной конфигурации. Метод, к сожалению, был таким же варварским, но сама суть… — Не надо, — сдавленно прошептала Эллисон. — Хватит. — Нет, погоди. Послушай! — Айзек блеснул глазами и выпрямился в полный рост, захватывая всё её. внимание обратно. — Тебе стоило бы узнать. Алкоголь поджигал фитиль и выталкивал наружу все неприятные чувства разом, слепляя их на выходе в один мерзкий, душащий его самого же ком. — Просто представь: я перекинул твоего профессора через грань. Отрезал от туловища, подключил к своему гениальному инженерному творению, как большую лампочку... Айзек ненадолго застыл, облизал пересохшие губы и всмотрелся в её реакцию. — Лампочка потрясающе загорелась. Даже слишком хорошо вышло. В последних словах сквозило так много ребяческого восторга, что у кого угодно бы внутренности свело. Эллисон отвела глаза и упёрлась ими в ковёр под его ногами. Смотрела в пол, в грудь, куда-то сквозь, только бы не встречаться с этим пугающим странным блеском. Не понимая, что страшнее: то, что он говорит, или то, как он выглядит, когда это говорит. Внимание бегало по рукам, по напряжённой шее, по тому, как дёргается уголок его рта, когда он произносит это своё «потрясающе». Действительно похоже на человека, который по-настоящему счастлив? Айзек запустил руки в волосы и покачнулся, продолжая одержимо блестеть глазами. — Знаешь, что во всём этом самое приятное? — глухо пробормотал он. — Я опять выиграл у смерти. Я теперь вообще не уверен, что когда-нибудь захочу остановиться. …Теперь, когда я буквально держал её за подбородок и вертел так, как мне хочется. Глаза Эллисон блестели далеко не от восторга, они остекленели то ли от застывших там слёз, то ли от чистейшего ужаса. — Остановись сейчас, пожалуйста, — тихо попросила она. — У тебя руки трясутся. Он закусил щёку изнутри, замолчал, и только теперь заметил тремор. В кистях, плечах, голосе. Фэрроу зажмурилась и тяжело вздохнула, как человек, осознавший, что если сейчас не возьмёт ситуацию под свой контроль, то всё поедет в кювет. Спрыгнула с кровати, замешкавшись, сделала шаг в сторону. Айзеку показалось, что она сейчас рванётся назад, к двери, и исчезнет, но вместо этого она приблизилась к нему. — Что ты делаешь? — хрипло спросил он, и голос почему-то больше не звучал угрожающе. — Проверяю, не умираешь ли ты. Её ладонь осторожно коснулась его лба. Он дёрнулся, на долю секунды маска дала трещину и обнажила растерянное удивление, прежде чем снова была похоронена за идеально-натянутым надменным лицом. — У тебя температура, Айзек, — заключила она, хмурясь. — Ты весь горишь. Как ты вообще до сих пор на ногах стоишь? — Никто ещё не говорил мне «ты горишь» с таким разочарованием в голосе, — бровь насмешливо изогнулась, больше рефлексом, чем честной реакцией. — Фэрроу, ты…— — Это совсем не смешно! — Эллисон вспыхнула и убрала руку. Вздёрнула нос, собрала себя по кусочкам. Быстрее, чем неловкость окончательно успела бы проглотить её. Потянула носом, нахмурила лицо сильнее. Вблизи вдруг отчётливо стало ясно: к запаху крови и антисептика примешивается и что-то ещё, тяжелое и горькое. — Ты что, пьян? — она прищурилась и отступила на шаг назад. Только чтобы смерить его строгим оценивающим взглядом. — Август сказал, что мне тоже не помешает анестезия. Айзек криво усмехнулся, разводя руки в стороны. — Это и правда неплохо сработало, — поморщился он, неуклюже пытаясь высвободиться из пальто. Тяжелая чёрная материя скользнула на спинку стула, и вся его преступная деятельность на белом от этого очень явственно обнажилась. Рукава и полы халата были беспощадно забрызганы. Большая часть всего высохла (не переставая выглядеть жутко) но кое-где всё ещё оставался неприятный мокрый блеск. Замечая, как Эллисон белеет и борется с приступом отвращения, Найт вздохнул и улыбнулся самым невинным образом, на какой только был способен. Будто он всего лишь прошёлся по её милому ковру в грязных сапогах. А не перенёс в комнату рассадник потенциальной смертельной чумы и первобытного ужаса. — Сними. Это… всё, — она махнула рукой, очерчивая сразу и пятна, и ботинки, и его нахальную физиономию. — Я принесу воду. Её новая повелительная интонация оказалась для него совсем незнакомой. К собственному удивлению, даже захотелось послушаться и на время умолкнуть, удержав себя от ещё одной глупой шутки. Эллисон закрыла глаза руками и выбежала за дверь раньше, чем он успел передумать. Руки попытались добраться до пуговиц на халате, но пальцы бунтовали и едва попадали по целям. В моменте он понял, что это выглядит слишком жалко, сдался и просто осел на стул рядом. Ощущая, как убитая за день спина и колени торжествуют от смены вертикали. Кое-как стянул ботинки, чертыхнулся и убрал от лица сбившиеся кудри, мешающие обзору. Взгляд плавал по деталям вокруг в попытках отвлечься. В общем и целом комната выглядела как гербарий, собранный человеком с лёгкой навязчивой одержимостью: если есть какая-то поверхность — на неё обязательно нужно было положить цветы. Постель, абажур светильника, стены, шторы. Растения на подоконнике. Премилые обои. Чья-то идеально-выстроенная пасторальная картинка, в которую он вмешался со своим грязным декадансом. От этого на секунду стало даже как-то весело. Особенно после сегодняшнего анатомического кружка в башне, где декорации не баловали его подобной «уютной» эстетикой. Эллисон вернулась через несколько минут, дыша чуть ровнее. По-прежнему одна, без подкрепления в виде санитаров или дежурного декана. Кожа на лбу едва заметно блестела от остатков воды, которой она себя, очевидно, поливала, приходя в чувства. Айзек только сейчас заметил её не слишком-то длинную ночную рубашку (тоже, конечно, с цветочками) и хмыкнул. На ногах у неё успели появиться плюшевые зелёные тапочки, подозрительно похожие на лягушек. Его едва не хватил удар, когда этот антураж садовой феи оказался в опасной близости с его остаточным башенным флёром. — Ты вообще в зеркало на себя сегодня смотрел? Фэрроу поставила графин со стаканом на стол рядом и нахмурилась тому, что он всё ещё в халате. На стуле и на подушке. Которые теперь, пожалуй, останется только сжечь. Как и полотенце, что она повесила себе на плечо, собираясь позже сделать компресс от его горячки. — Был слишком занят тем, чтобы играть роль демиурга, — бросил Айзек равнодушно и дёрнул плечом. — А что, разве я не очень органично вписываюсь в ваш интерьер? Он взмахнул правой кистью и задел перепачканным локтем часть стола, когда его в очередной раз повело. Оторвать все пуговицы разом силой телекинеза почему-то не получилось. Эллисон зашипела сквозь зубы и схватилась за ткань его халата сама, отчего этот жест мог выглядеть почти до смешного угрожающим. — Не шевелись! Айзек вскинул брови и замер с поднятыми руками, пока она наклонялась над ним и поддевала пальцами верхние петли. Осторожно, но уверенно, чтобы не касаться лишний раз пятен и его самого. Грудь под тканью поднималась быстрыми, неравномерными вздохами от того, как предельно работали механизмы. Учёный пользовался моментом и наблюдал за тем, как жёлтый круг света выхватывает из темноты комнаты её черты: потемневшие глаза, сжатые ниточкой губы, худые плечи, дрожащие под тонкими лямками. — Ты могла бы просто выгнать меня, — заметил Айзек. — Могла, — коротко согласилась она. — Но не выгнала. Интересно, почему. Эллисон поджала губы сильнее и посмотрела на него в упор. — Потому что если бы я это сделала, ты бы просто свалился. Или полез в ещё какое-нибудь окно, и тогда всё было бы… ещё хуже. Я хотя бы понимаю, что вообще происходит. Айзек нахмурился и перевёл глаза на пол. Возможно, ему действительно было бы легче, если бы она сразу вытолкнула его в окно. Вместо того, чтобы трястись над ним сейчас. — Ты ужасно плохо выбираешь тех, кому стоит доверять, — сухо заметил он. — И эгоист во мне сейчас этим пользуется. Надеюсь, ты собираешься сделать какие-то выводы? Она не ответила, но руки сильнее дёрнули пуговицы. Найт благополучно вернулся к тому, чтобы не мешать ей. Будучи, впрочем, не слишком недовольным сложившимся положением. Халат поддался, светлая рубашка снизу чуть пострадала, но выглядела куда более прилично. Эллисон позволила себе ненадолго выдохнуть и помогла стянуть ткань с плеч, стараясь не слишком долго смотреть на разворачивающийся перед ней кошмар. Прикрыла глаза, задержала дыхание, свернула всё в комок и отправила на пол, подальше от более важных и дорогих ей поверхностей. Айзек поймал тонкую полоску на внутренней стороне её запястья и, зацепив пальцами, потянул её на себя. — У тебя что-то здесь… Эллисон дёрнулась, но не успела вывернуться. Он поднял её руку ближе к свету, рассматривая. — О, поздравляю, — тихо произнёс он. Большой палец лёг на пятно и медленно провёл по нему. — Теперь ты официально моя соучастница. Кровь превратилась в лёгкую розоватую дымку и разошлась по коже, как акварель по хорошей бумаге. Жест вышел слишком мягким, почти благоговейным, совсем неподходящим под суть происходящего. Впрочем, как и его взгляд. Эллисон вздрогнула, будто он только что ударил её высоковольтными проводами. — Это жутко, Айзек. Отпусти. Он хрипло рассмеялся, перехватывая полотенце с её плеча. Намочил край и промокнул её руку, с сосредоточенным серьёзным вниманием стирая след. — Расслабься, Фэрроу, — фыркнул. — Это не печать дьявола. Вот, посмотри, ничего… Он так и стоял, держа её за запястье, когда увидел, как мелко дрожат у него пальцы. Сначала по привычке подумал, что это она, трясётся рядом с ним от волнения. Нет, теперь его предавали собственные конечности. Айзек инстинктивно отдёрнул руки и спрятал их за спиной. Тело, которое весь день было напряжено, очевидно намеревалось предъявить ему полный счёт за использование. В лаборатории адреналин и задачи держали в гиперконцентрации, как струбцины. Здесь, в комнате с цветочными подушками и мягкими линиями, система начала медленно, но верно распадаться. Алкогольный градус больше не помогал, а только усугублял аффекты. Эллисон, конечно, тоже это заметила. — Садись обратно, — попросила уже мягко. Налила воду из графина и отошла чуть в сторону, чтобы на всякий случай ещё раз растереть запястье сухой частью полотенца. Айзек шумно выдохнул через нос и опустился на стул. Злость подогрела остатки телекинеза: стакан послушно прилип к сжимающейся правой ладони сам. Он осушил его в пару глотков и только тогда почувствовал, как общий градус внутреннего напряжения чуть сбивается. Фэрроу недовольно прошлась по комнате и проверила последствия потенциального ущерба: протёрла подоконник, посмотрела на ковёр, переставила его ботинки поближе к двери. Казалось, что порядок в комнате — последнее, о чем следовало на данный момент беспокоиться. Безумный учёный (нестабильный маньяк в кровавом халате) посреди её спальни, любимый профессор где-то там в банке. Но её, очевидно, успокаивало именно это. Порядок. Ещё одна форма сдержанного контроля. Сегодня тепличная ведьма держалась на своих ногах куда ровнее, чем он. Не благодаря его вчерашним стараниям, разумеется, а вопреки им. Внутри что-то неприятно шевелилось, до боли похожее на раздражение. На этом месте, возможно, следовало бы спросить: как она вообще себя чувствует? Что с её силами? Не трясёт ли теперь при одном только упоминании башни? Разобраться бы с последствиями старых ошибок, а не с созданием новых. Воспалённому мозгу учёного легче было бы поджечь всё так, чтобы не осталось даже обугленных деревяшек. Налить побольше бензина, отойти на безопасное расстояние, а потом смотреть, как всё красиво горит. Вселенная (да и Фэрроу тоже) вполне имела право влепить ему по лицу, но вместо этого зачем-то выдавала заботу авансом. И как прикажите потом за это расплачиваться? Айзек молча откинулся на стуле и уронил подбородок на сцепленные в замок руки, медленно выдыхая и глядя из-под полуопущенных ресниц. Щёки Эллисон вспыхнули ещё до того, как она успела до конца понять, почему именно. Она машинально перехватила край ночной рубашки, потянула его вниз и хмуро обернулась. — Что? — Ничего, — спокойно ответил он, но улыбка вышла слишком лукавой. — Просто фиксирую. Ты собираешься быть сестрой милосердия и дальше?