Глава 10. Два сбитых маятника

— Кто-то же должен, — Эллисон недовольно поджала губы и отвернулась. — Ты мог бы хотя бы постараться не усложнять мне задачу. Айзек запустил обе руки в волосы и многозначительно ухмыльнулся. Лёгкие задачи ему, очевидно, никогда не нравились. Фэрроу какое-то время возилась у стола. Наливала воду в миску, опускала туда полотенце и выжимала его с такой сосредоточенной яростью, будто от этого зависела судьба не только его горячки, но и доброй половины Невермора. Плечи подрагивали, но осанка оставалась прямой и упрямой. Привычно в ужасе, и также привычно делает вид, что нет. Этот трюк он успел изучить. Айзек продолжал наблюдать за каждым её движением, цепляясь взглядом за мелочи, как за крючки, тайно надеясь, что новые вводные вытеснят прочие неприятные картинки. Перегретый мозг, приправленный виски, продолжал играть в свои игры. В глубине черепа до сих пор приятно звенело от эйфории: машина работает, Орлофф говорит, все расчёты верны. Он, как всегда, победил и прав. Подвинул границы, подвинул прогресс, покрутил смерть (и одного конкретного старика) за подбородок. Всё, что касалось инженерной части дела, было выполнено безукоризненно. Правильно, красиво, по внутренним законам его личной Вселенной. Гордился бы не только Везалий, но и все порядочные умы, имеющие хоть какое-то отношение к честным наукам. Перепаять неплохо бы было одно. Голова разламывалась, мышцы спины ныли, но вместо того, чтобы позволить себе честно развалиться, Айзек только глубже вжал плечи в спинку стула и перекинул ногу на ногу, занимая пространство как человек, которому очень удобно. Если достаточно убедительно сидеть так, словно тебе действительно комфортно, окружающие обычно верят. К этому моменту Эллисон как раз обернулась. — Это должно помочь, — сказала она, подходя ближе. — Нужно немного сбить тебе температуру. Она осторожно приложила к его голове влажный компресс. Холод ткани мягко лёг на лоб, расползаясь к вискам и проникая под кожу, собирая и впитывая жар. Стало чуть легче: как если бы в его персональном аду ненадолго открыли форточку. Звук почти что сложился в стон облегчения, в последний момент Найт пересобрал его в короткий смешок сквозь зубы и растянулся на стуле ещё свободнее. — Посиди спокойно, — попросила Элли строго, хмурясь и фиксируя компресс на месте. Ладонь скользнула к его скуле и тут же отскочила обратно. Он слегка наклонил голову в сторону, заставляя её дольше удерживать полотенце руками. Не без самодовольства заметил, как у неё задрожали ресницы, а взгляд забегал, цепляясь то за его лицо, то за ворот его рубашки, то за пол под ногами. По-хорошему, здесь можно было бы выдохнуть. Сказать обычное человеческое «хорошо». Позволить себе роскошь признания: да, ему плохо. И да, он хочет, чтобы она продолжала делать то, что делает. Это работает лучше, чем всё, что он обычно творит с собой сам. Но штурвал в руках сбитого капитана не мог перестать крутиться. В роли кое-как работающего компаса выступало собственное слепое упрямство, а в роли единственного варианта остановиться… возможность разве что налететь на мель или красиво расшибиться о скалы. Айзек моргнул и поднял на неё бесстыдно-блестящие глаза. Всё ещё лихорадочные; не становящиеся, впрочем, от этого более безопасными. — Поосторожнее с этим, Фэрроу, — произнёс он, делая особенный акцент на её мурчащей фамилии. — В какой-то момент я подумаю, что у тебя слишком много личного интереса. Мягкая интонация попала точно в цель, потому что Эллисон замерла, как напуганный кролик, и уставилась на него. Жар по шее и щекам расползся видимо и мгновенно. Слишком ярко и живо на контрасте с недавней меловой бледностью, которую он наблюдал под стерильными лампами башни Айзека. Тогда цвет ушёл из неё почти полностью, словно и его выкачала голодная машина. Теперь кровь снова возвращалась на место. Благодаря ему же. Хоть какой-то баланс в этой идиотской системе. — Что ж, теперь мне и правда гораздо лучше, — растянул он губы в улыбке. — Останется добавить чай, плед, поцелуй в лоб… и можно будет считать, что вечер катастрофически удался. Эллисон выпрямилась и сделала шаг назад. — Прекрати, — её голос прозвучал непривычно резко. — Хватит. Я прекрасно вижу, что ты делаешь. — Что именно? — Найт поднял брови, изображая искреннее недоумение. — Доводишь всё до предела, Айзек. В этот раз она не прятала взгляд. На пару-тройку секунд он стал до некомфортного прямым. — Ты будто специально хочешь, чтобы мне было страшно, плохо, стыдно… чтобы я не выдержала и сбежала. Эллисон скрестила руки на груди, выставляя барьер, и подняла голову выше. — Тогда я не смогу понять, как тебе самому, да? Последние слова повисли в воздухе между ними тяжело и весомо. Она отвернулась к окну и прикусила губу, не желая говорить дальше. Уголки рта Айзека дёрнулись, но привычная эмоция не сложилась. — Милая теория, — бросил он лениво. — Не самая худшая из тех, что я от тебя слышал. Хотелось ухмыльнуться шире, отмахнуться, перевести разговор к тому, что он вообще не понял, о чём она, или заставить её покраснеть и замолчать уже по-другому. Мысли об этом были, и не первый день. Вместо этого Айзек замолчал сам и закатил глаза к потолку. Полотенце осталось у него на лбу, ладонь уже нет. Эллисон отошла, села на край кровати, прижала к себе подушку и отгородилась ею, как щитом. Вид у неё был такой, будто запасы доверия к миру стремительно исчерпывался в режиме реального времени. Ещё один ресурс, который Айзек едва не перерасходовал. Приятно было увидеть, что усилия начали хоть немного оправдываться. Неприятно, что лучше от этого всё-таки не становилось. — Где Франсуаза? — спросил он, вспомнив исходную цель маршрута. — Почему она ещё не вернулась? — Осталась ночевать в городе, — осторожно ответила Элли. — Ужин с семьёй Дилана. Первое знакомство. — Прекрасно. Это было самой безобидной формулировкой из всех, что просились на язык. — Она говорила, ты в курсе. Удивительно ли, что Айзек не помнил? Когда не выходишь из своей башни сутками, время сходит с общепринятых рельс и начинает течь по-другому. Дни сливаются, даты перепутываются, чужие ужины ускользают из поля зрения. — Очень удачно совпало, что у нас у всех сегодня важный день. Лицо дёрнулось само собой, он смахнул полотенце обратно на стол и поднялся. Стул скрипнул, отъезжая назад. Начать мерить комнату шагами казалось понятной необходимостью: если не двигаться, энергия начнёт искать выход в более разрушительных направлениях. Неприятно было признавать, что у его главного центра появились собственные, до раздражения устойчивые побочные орбиты. Нормис из кофейни, превратившийся во «всё серьёзно». Субботние походы в кино. Семейные встречи, среди которых для него не находилось места. Раньше всё было проще. Фран — фиксирующая ножка циркуля, та, что втыкается в бумагу. Он — вторая, описывающая вокруг неё сложные круги. Траектории могли быть какими угодно, но центр всегда оставался прежним. Теперь его привычная геометрия больно трещала по швам. Из идеальных окружностей всё превращалось в какие-то странные топологические аномалии. Кривые петли, на которых внутреннее и внешнее менялось местами. Как сейчас, когда он в очередной раз заигрался с божественными амбициями, споткнулся и упал не на то костлявое плечо. Грудная клетка недовольно напомнила о себе примерно на четвёртом круге хождения. По позвоночнику прошла знакомая мелкая дрожь, предвещающая, что сердце вот-вот сорвётся в неподходящий ритм. Комната снова повела себя как качающаяся палуба. Ковёр под ногами превратился в зыбкий настил, пол чуть поплыл по другой траектории. Пришлось облокотиться о край стола, чтобы не доказать на практике, что законы гравитации сильнее его гениальности. Эллисон встревоженно встрепенулась. — Тебе лучше сесть, — осторожно заметила она. — Всё под контролем, — отозвался он автоматически. Хотя тело давно было другого мнения. Несколько шагов сверху Найт сделал чисто из принципа, проверяя где именно пройдёт его последний предел. Стул оказался непозволительно далеко, а манящая горизонтальная поверхность очень и очень близко. Он задержался у изголовья, проверяя её на прочность и используя как временную опору. — Айзек, даже не… — Спокойно. Это временный перерыв. Он буквально рухнул, проваливаясь и чувствуя, как спина рассыпается от благодарности. Цветочные подушки встретили затылок с неожиданной заботой. Слабый запах порошка и сухих трав, подозрительно напоминающих лаванду, щекотнул нос. Никакого металла, никакого машинного масла, никакой крови. Удивительно защемляющее спокойное открытие. И удивительно неподходящий подо всё это он. — Чудесно, — обречённо выдавила Эллисон, вскакивая. — Ты только что осквернил своим кошмаром ещё и моё свежее постельное. — Можешь считать это компенсацией за вчерашнее, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я, знаешь ли, тоже пожертвовал своим личным пространством ради тебя. Получилось не так легкомысленно, как планировалось. Голос сдавал и уходил вниз с каждым следующим слогом. Фэрроу неодобрительно поморщилась, но предпочла не спорить. Если он снова начнёт подниматься и ходить кругами, вечер закончится либо его обмороком, либо тем, что её укачает. Лучше пусть лежит и молчит. Она поспешила спасти с кровати самое святое и ценное — своё пёстрое одеяло, перекочевавшее к ней прямиком из бабушкиного коттеджа. — Эй, — вяло возмутился Айзек. — Я только что к нему привязался. — Без него я не сплю, — сухо отозвалась она. — Терять ещё и это я не готова, извини. Глухой смешок поднялся сам собой, едва ли не превратившись в кашель. — Рад слышать, что ты проводишь границы хотя бы где-то… Лоскутное одеяло было бережно перенесено на сторону Франсуазы. Из шкафа Эллисон достала зелёный шерстяной плед, тяжёлый и менее сентиментальный, и набросила его на Айзека сверху почти сердито. — Держи. Его мне совсем не жалко. Он уцепился за край и укрылся до плеч. Плед кололся, но пах также приятно, как и всё в этой комнате. Эллисон задержалась у края стола, ритуально устраняя беспорядок и возвращая вещи на отведённые для них места. Новый стакан с водой переехал на прикроватную тумбочку, расправленное полотенце отправилось сушиться. Взгляд время от времени возвращался к Айзеку, похожему на измученного гения, умирающего в чужом саду. Тени под глазами, сбившиеся кудри, побледневшие щёки. Всё меньше сумасшедший полубог, всё больше — ещё живой, но загнавший себя до смерти человек. Эллисон моргнула, отошла к ночнику и щёлкнула выключателем. Жёлтый круг света вздрогнул и потух, погружая комнату в полумрак. Остался лишь лёгкий намёк на притаившуюся за окном луну и редкие звуки засыпающей академии. Усталые скрипы старого замка, ветер под крышей, последние тихие шаги в коридоре. — Я буду на кровати Фран, — устало сообщила она. — Если тебе вдруг станет хуже, позови. Айзек услышал, как её тапочки прошуршали по полу. Остаточные побочные эффекты вдруг накрыли его также плотно, как и тяжёлое шерстяное покрывало. Бессонница, которую он заботливо выращивал, радостно потирала руки, предвкушая целую ночь наедине. Снова было где разгуляться: он подарил ей голову, забитую хирургическими подробностями, запах крови, безумный блеск ламп и новую, слегка искажённую манию величия. Сердце перспективы не оценило. Заскреблось отчаяннее и ухнуло вниз, как лифт, отчаянно пропускающий сразу несколько этажей. — Эллисон, — выдохнул он. — Подожди. — Да? — Считай… что уже зову. Защитных реакций на этот случай уже не осталось. — Побудь… где-нибудь здесь? Чтобы я слышал что-нибудь, кроме этого. Объяснять, что именно скрывается под «этим», не было нужды. Его собственноручно собранная бомба слишком явно выдавала себя в тишине и не нуждалась ни в каком отдельном представлении. Пружинки и шестерёнки грохотали под рёбрами, сбиваясь и подозрительно напоминая обратный отсчёт до следующего взрыва или крушения. Едва слышное тиканье карманных бабушкиных часов на тумбочке могло бы откликнуться на этот ритм, но их частоты теперь довольно сильно расходилась. Эллисон не могла не заметить это. — Ладно, — после паузы, тянувшейся три вечности, она наконец ответила. —Где-нибудь здесь. Только потому, что мне и самой во всём этом не по себе. И я, кажется, не усну. Айзек устало хмыкнул и сдвинулся к стене, освобождая место на её же кровати, в её же мире. Она вернулась на ощупь, села на край, на максимально далёком из возможных расстояний. Неловко сложила руки на коленях, прислушалась. Несколько секунд решалась, потом всё-таки подвинулась ближе, потянулась и положила ладонь ему на грудь поверх одеяла. Той самой спокойной, внимательной осторожностью, которой ещё недавно проверяла температуру. Даже металл под кожей оказался ожидаемо горячим. Эллисон нахмурилась и собралась убрать руку, но Айзек перехватил её запястье и мягко удержал на месте. — Оставь. Упрямое тепло пробралось даже сквозь шерсть и рубашку. На миг снова вспыхнул сон с лианами и башней, её руками в его шестерёнках. Потом всплыло кривое пророчество о разрушениях и окровавленном железе в её ладонях. «Ложная тревога, Торп», — устало отметил он про себя. — «Ни взрывов, ни разобранных запчастей.» Айзек медленно расслабился и позволил плечам опуститься. Его пальцы разжались; убирать руку он не спешил, ловил неприлично быстрый пульс Эллисон, обгоняющий его собственный. — Так лучше? — спросила она шёпотом. — Терпимо, — тихо ответил он. Для «спасибо» не хватило ни привычки, ни сил. — Хорошо. Айзек скосил взгляд в сторону пустующей кровати и пошевелил правой кистью, подхватывая оставленное там лоскутное сокровище. Тень вздрогнула, перетекла по воздуху и мягко обрушилась на плечи Фэрроу. Она вздохнула, но не стала ничего комментировать. Закуталась полностью, устроилась на другом краю, не отнимая руки. Матрас прогнулся, волосы рассыпались по соседней подушке. Повеяло знакомой алхимией: горьковатой полынью, сладостью смородины и ещё чем-то, чему Найт пока не успел найти названия. Он повернул голову и неслышно потянул носом. Часы на тумбочке продолжали отмерять секунды ровно. Сердце под её пальцами билось быстрее, но с каждым вдохом всё меньше походило на взведённое взрывное устройство, и всё больше на уставший, но не сдающийся механизм. Который, как ни странно, не собирался останавливаться прямо сейчас, и восстанавливал прямой ход. Её собственное сердце постепенно подстраивалось под этот ритм, успокаиваясь. Два упрямых маятника, которые вдруг оказались в одной плоскости, решили, что сегодня им легче работать синхронно. Айзек устало усмехнулся в темноту. В полумраке многое получалось легче, чем при свете. Мысли, ещё недавно носившиеся, как тот самый пьяный корабль, натыкающийся на невидимые рифы, постепенно переставали биться о края черепа. Волны внутри всё ещё качали корпус, но берег внезапно оказался не так уж и далеко. По крайней мере на эту ночь? Он уснул так быстро и так глубоко, что сам бы себе не поверил. Эллисон лежала рядом с открытыми глазами и слушала. Как его дыхание постепенно выравнивается, как шум стихает, а из хриплого полубезумного смешка остаётся просто тихий, живой выдох. Страх от его рассказов, от анатомических деталей и холодной радости, с которой он мог перечислять шаги операции, никуда не делся. Просто отшагнул чуть в сторону, уступая место более земной тревоге: что будет утром, что будет дальше, что будет с Орлоффом. Что ей теперь делать с собой и со всеми этими откровениями. Но на сегодня двух разрушенных границ как будто бы было достаточно. Сначала между жизнью и смертью, потом между ними. Об остальном можно будет подумать завтра. Или, если повезёт, не думать вообще.