Пролог — Начало жары

      Антон вяло потягивал кофе. За окном медленно вставало солнце, окрашивая небо в бледно-золотистые тона. Сквозь мутное стекло виднелись зелень и кроны деревьев, искрящиеся от ночной росы. Конденсат тонким слоем покрывал окно, собираясь в прозрачные капли, которые, одна за другой, стекали вниз, переливаясь в солнечных бликах.       Антон машинально потянулся к радио и нажал кнопку включения. Из динамика сначала донеслись лишь шум и обрывки слов, едва различимые сквозь помехи. Он начал крутить правый регулятор, настраивая волну. Постепенно шорохи уступили место чёткому человеческому голосу:       — …Освежающий напиток «Crush» со вкусом апельсина — лучшее средство, чтобы взбодриться в жаркую погоду для вас и вашей семьи. Спрашивайте во всех магазинах вашего города! — бодро прозвучала реклама.       После короткой паузы заиграла лёгкая музыкальная перебивка, и женский голос уже деловым тоном продолжил:       — Переходим к новостям о погоде. Когда же в Россию вернутся дожди? Большая часть страны столкнулась с температурными рекордами. Всё больше регионов сообщают о повышении температуры на десять‐пятнадцать градусов выше нормы. Сельское хозяйство терпит убытки, фиксируются массовые налёты саранчи. Объявлен жёлтый уровень угрозы. Когда изменится температурный тренд, расскажет мой коллега, синоптик Алексей Мальцев. Алексей, здравствуйте.       — Здравствуйте, Наталья, — отозвался усталый мужской голос. — Ситуация, откровенно говоря, сложная. Сильный и устойчивый антициклон буквально запер тёплые воздушные массы над большей частью России. По нашим расчётам, ближайшие недели изменений ждать не стоит. К тому же коллеги обратили внимание на аномальную активность на Солнце. Мы пока собираем данные, но она может дополнительно усиливать погодные аномалии.       — Алексей, что Вы посоветуете жителям в условиях такой жары?       — Прежде всего, не переоценивайте свои силы. Носите лёгкую, закрытую одежду, чтобы избежать ожогов, по возможности не выходите на солнцепёк, используйте солнцезащитные кремы и пейте больше воды. И важный момент: ночью, при снижении температуры, проветривайте помещения, а на утро занавешивайте окна плотной тканью, чтобы сохранить прохладу в доме.       Антон скривился и щёлкнул кнопку выключателя, не желая слушать дальше. Радио вернулось на своё место на подоконнике. Его мысли были далеко от всех этих прогнозов.       «Год… Прошёл уже год», — мелькнуло в голове. — «Надо сходить к Бабе Тамаре… а потом… в гости».       Он бросил грязную кружку в раковину, натянул старые кроссовки, засунул руки в рукава красной рубашки, схватил кошелёк, ключи и вышел за дверь.

***

      Выйдя на улицу и пройдя некоторое расстояние, Антон сразу ощутил, как стало жарче, чем вчера. Не настолько, чтобы обмазываться защитным кремом, но липкий пот уже проступал на спине, заставляя футболку неприятно липнуть к телу. Он было подумал вернуться и снять рубашку, но махнул рукой — возвращаться было лень.       Знакомая лесная чаща встретила привычной умиротворяющей тишиной, что и всегда. Лишь лёгкие дуновения ветра да редкий шелест листвы разбавляли тишину.       «Что на улице, что дома — одно и то же безмолвие», — подумал Антон.       Вдалеке показался деревянный мост. Самодельные доски, уложенные десятилетия назад, прогнили так, что хрустели под ногами. С каждым годом ступать по ним становилось всё страшнее, и Антон был уверен: рано или поздно кто-нибудь провалится и хлебнёт ледяной речной воды.       Деревня жила своей размеренной и неспешной жизнью. Где-то во дворе тявкала Жулька. Старик Егорыч вколачивал очередную горсть гвоздей в свой многострадальный забор, где заплаток было больше, чем на старом вековом кафтане. По дороге носились дети: мальчишки с визгом гонялись друг за другом, а девочки прыгали через аккуратно нарисованные на песке классики.       Один поворот, за ним другой. Дома сменяли друг друга, словно страницы старого альбома: гнилой, покосившийся, красный, сгоревший, зелёный. И вот, наконец, он пришёл туда, куда шёл.       Скромное пристанище Бабы Тамары — местной достопримечательности, памятника самой себе, пережившего и царя, и красные звёзды, и новый триколор. Антон застал её на привычном месте на лавочке у входа. Её годы были преклонными, но она держалась бодро, насколько позволял возраст.       Антон оглядел двор. В одном Бабу Тамару точно никогда нельзя было обвинить — в лени. Территория сияла чистотой: ни одна лишняя травинка не смела пробиться. Клумбы, выложенные старыми камушками, переливались всей палитрой: красные, жёлтые, фиолетовые цветы стояли в строгом порядке.       Антон постучал в маленькую калитку и неловко махнул рукой. Баба Тамара ответила ему своим привычным жестом, забавно махнув рукой к себе, словно говоря: «Заходи, милок, чего стесняешься?»       Антон аккуратно отворил калитку и шагнул на участок. Каждый раз, приходя сюда, он чувствовал странное волнение, будто переступал не просто порог чужого двора, а невидимую границу. Было в этой пожилой женщине что-то особенное. Уважение рождающееся само собой внутри, вместе с лёгким трепетом. Может, дело в мудрости, накопленной почти за век? А может... закалка?       — Ну здравствуй, Антон, — сказала она, глядя на него. — Зачем пожаловал? Повидать мои старые кости?       Он смутился, потёр затылок.       — Нет… Баб Тамар…       Она резко цыкнула.       — Сколько раз говорила: не кличь меня бабой! Всё у вас — баб да баб. Перебабите ещё живого человека.       — Да неудобно как-то… — пробормотал Антон, теребя край рубашки.       — Неудобными бывают только штаны да трусы, — отрезала она. — А меня старить сверх того, что я и так есть, не надо. Жизнь и без тебя справится.       Антон замялся, не найдя, что ответить, и только кивнул.       — Знаю я, — продолжила Тамара, — что не за советами пришёл. За цветами.       Тамара медленно поднялась с лавки, словно старая ржавая пружина, и выпрямилась.       — Всё у вас, молодых, на моськах написано. Ну, говори. Что хочешь и сколько?       Антон окинул взглядом клумбы. У Тамары их было предостаточно. Его взгляд остановился на пышных бордовых пионах.       — Вот эти. Шесть.       — Не годятся они для твоего дела, — строго отрезала старуха. — Бордовые — это от сердца к сердцу. А тебе сейчас сердце своё открывать не надо. Подожди-ка…       Тамара прошла вдоль клумбы и, обойдя бордовые цветы, указала на белые — аккуратные, словно из чистого снега.       — Вот. Эти бери, белые. Умиротворение. Тебе как раз.       Антон хотел было возразить, что разницы никакой, но слова застряли в горле. Спорить с ней было бессмысленно, да и не очень хотелось. Тамара достала из кармана старые ножницы с облезшей краской на ручках. Лезвия давно потемнели от времени, но её руки двигались легко. Сухими, точными движениями она срезала несколько стеблей и протянула ему букет.       — Держи.       Антон взял цветы и уже было потянулся к карману за кошельком, но её рука остановила его.       — Не возьму, — коротко сказала она.       — Спасибо, — ответил он.       — Лёгкой дороги, — добавила Тамара и тяжело опустилась обратно на лавочку.       Антон уже шагнул к калитке, но её голос снова окликнул его:       — Антон.       Антон обернулся.       — Забыла сказать тебе одно. Слухай, — начала Тамара. — Поговаривают, в лесу нынче странные люди бродят.       — Опять Семён с Палычем? — попытался усмехнуться он.       — Нет, — покачала головой старуха. — Эти два оболтуса дальше посёлка носу не суют, матерей боятся. А это другое.       Она прищурилась, понизив голос.       — Будь осторожен там. Иди, они ждут.       Антон вышел с участка и пошёл своей дорогой. И всё время, пока он отдалялся от участка, чувствовал на спине её взгляд.

***

      Пока Антон шёл по знакомой лесной тропе, солнце поднялось в самый зенит. Жара, и без того ощутимая, стала невыносимой — воздух раскалился, градусов тридцать, не меньше. С него уже сошло несколько потов, рубашка и футболка пропитались до нитки. Дышать стало трудно. Спасали только деревья, укрывавшие от прямых солнечных лучей.       Хотя Антон был почти у цели, он решил передохнуть. Тело отяжелело, а в голове пульсировала тупая боль. Заметив широкое дерево у края тропинки с густой тенью, он опустился под него, бросив букет рядом. Сел прямо на землю и устало выдохнул.       Несмотря на некоторую выносливость, дыхание сбилось. Проклятая жара. Антон снял рубашку и бросил рядом. Сколько себя помнил, всегда плохо переносил зной — ещё с детства, когда однажды получил сильный солнечный удар и потом долго лежал с температурой. С тех пор, стоило солнцу припечь сильнее обычного, голова начинала гудеть.       Антон прикрыл глаза. Секунда — и мозг уже поплыл.       — Может, завтра… чёрт, сил нет, — пробормотал он, уже наполовину проваливаясь в дрёму.       Когда он открыл глаза, вокруг стало неестественно тихо. Над травой стелилась лёгкая дымка, похожая на туман. Только этот был иной: плотный, сероватый, и будто сам шёл против ветра.       — Что за… — Антон оглянулся. — Жара же, какой, к чёрту, туман?..       В нос ударил странный, сладковатый запах. Пахло влажной землёй, но в этом запахе было что-то гнилое, будто прелая трава или жжёный сахар. Он хотел подняться, но тело стало ватным.       — Нет… завтра… домой, — выдавил Антон, делая усилие, чтобы встать.       Он опёрся на руки, но на полпути ноги подкосились. Он рухнул вперёд, больно ударившись грудью о землю, и воздух вышибло из лёгких. Резкий кашель вырвался сам собой.       И вдруг кто-то схватил его за плечи. Рывок был резким, спину прижало к дереву. В глазах всё плыло, но страх вспыхнул мгновенно. Антон попытался вырваться, но тело не слушалось.       Кто-то навис над ним. Сквозь туман он разглядел бледную, неестественно длинную руку, тянущуюся к его горлу.       — Нет… отп… — голос оборвался кашлем.       Сознание ускользало. Последнее, что Антон почувствовал, — холод на шее и звон в ушах.       — Антон!       Щека загорелась от удара. Он резко вдохнул, закашлялся и распахнул глаза. А перед ним маячило знакомое лицо.       — Конста… Константин Владимирович?.. — прохрипел он.       Перед ним стоял участковый, известный во всём посёлке. Крепкий, поджарый, с короткой стрижкой и выгоревшей рубахой цвета хаки. На поясе покачивались кобура и связка ключей.       — Что с тобой? — хрипловато спросил Константин, присаживаясь рядом.       Антон пытался что-то сказать, но лишь закашлялся. Он ощупал шею — кожа горела, словно после ожога. В голове стоял гул.       — Перегрелся, — сказал Константин, положив ладонь ему на лоб. — И не мудрено. Сегодня такая жара, что чертей за уши вытянет.       Он помог Антону подняться, крепко поддерживая.       — И чего тебя сюда понесло, а? Солнце дурит головы не хуже самогона.       — Меня?.. — всё ещё не до конца придя в себя, глупо спросил Антон.       — Ну не меня же, — буркнул Константин, глядя на него снизу вверх. — В такую жару дома сидеть надо, а не по лесам шляться.       Антон пытался восстановить в памяти последовательность дня. Вот он вышел из дома… потом дорога… дома сменяли друг друга… но дальше — всё как в тумане. Только странное ощущение на шее и звон в ушах не отпускали.       — Идти можешь? — спросил Тихонов.       — Кажется, да… — пробормотал Антон, делая шаг.       — Всё, давай-ка, дружок, я тебя до дома провожу, — сказал участковый. — А то рухнешь где-нибудь, потом ищи тебя.       Антон слабо кивнул.       — Да… так будет лучше.       Они медленно двинулись по тропе.       — Необычная дымка была, — вдруг сказал Антон, сам не зная зачем. — Как туман, но…       — Туман? — Константин обернулся. — В такую жару? Это, парень, голова с тобой злую шутку сыграла.

***

      Когда они дошли до дома, солнце наконец скрылось за верхушками деревьев, и это ощущалось буквально физически. Воздух стал легче, температура немного спала, задул слабый ветерок. После дня в аду этот прохладный бриз казался чудом. Антон достал ключи, повернул их в замке и распахнул дверь, пропуская Тихонова вперёд.       — Проходите, Константин Владимирович.       — Ага, спасибо, — буркнул тот, вытирая лоб.       Разувшись, они прошли на кухню. Оба разморённые, почти одновременно рухнули на стулья.       — С такой жарой, — фыркнул Тихонов, вытирая шею платком, — никакие пляжи не нужны!       Он усмехнулся, отдышался и, чуть оживившись, спросил:       — Слушай, у тебя есть чем освежиться?       — Есть, — ответил Антон и кивнул в сторону холодильника. — Недавно закупался, взял блок пива, импортное какое-то. С бобром на банке…       Неожиданно Тихонов хлопнул ладонью по столу.       — А я-то думаю, кто себе последнее заграбастал! Я его, между прочим, месяц ждал, Антон!       Он, оживившись, подошёл к холодильнику, отворил дверцу и торжественно извлёк две банки.        — Вот оно — сокровище! — с театральным выдохом произнёс он, ставя одну банку перед Антоном.       На бело-красной этикетке красовался бобёр с довольной ухмылкой. Тихонов с характерным шипением откупорил банку, понюхал и сделал внушительный глоток.       — М-м-м… не врали, — выдохнул он с удовольствием. — Хорваты знают своё дело. Ты попробуй!       Антон повторил его движение. Из банки донесся мягкий хмельной аромат. Пиво оказалось удивительно приятным — прохладным, с мягким солодовым послевкусием и лёгкой кислинкой. Оно не било в голову, а растекалось по телу.       — Недурно, — кивнул Антон.       — Недурно — это мягко сказано! — оживлённо подхватил Тихонов. — Знаешь, у этого пива занятная история.       — И какая же? — спросил Антон, улыбнувшись.        Прохлада напитка, уют дома и приятная компания быстро развеяли остатки тяжёлого дня. Тихонов откинулся на спинку стула, подняв банку на уровень глаз.       — Хо-хо, это пиво — одна большая шутка.       — В каком смысле? — удивился Антон.       Тихонов напустил серьёзный вид, будто историк перед лекцией:       — Живут, значит, два пивовара — Януш Врублевский из Польши и Марко Бабич из Хорватии. Дружки — не разлей вода, познакомились на дегустации, ну и там, как водится, нажрались в дым. С тех пор партнёры, проекты совместные запускают, часто вместе мелькают. И вот на одном корпоративе Януш перепил сильнее обычного, а для пивовара, сам понимаешь, это достижение. И тут, откуда ни возьмись, к ним забрёл бобёр. Януш, весёлый, как ребёнок, кинулся за ним, и орёт: «О, бобре! Бобер, курва!». А тот, не желая мириться с таким оскорблением, сиганул в бассейн. Януш — за ним! И чуть не утонул, дурак. Еле откачали.       Тихонов едва сдерживал смех.       — Ну, его хорватский друг Марко решил подколоть товарища. Запустил ограниченную серию пива «Bober!». Видишь? Белый сверху, красный снизу равно польский флаг.       Антон расхохотался, пока не начал икать.       — Умеете Вы настроение поднять, Константин Владимирович.       — Да ну тебя! — отмахнулся Тихонов, улыбаясь. — Мы уже давно знакомы, можно просто Костя.       Антон поднял палец.       — Вот дослужусь до Вашего звания, тогда и буду так называть. Пока не положено!       — Ха! — рассмеялся Тихонов и стукнул банкой по столу. — И то верно. За тебя!       Банки звякнули, но быстро опустели, и потому решили открыть ещё по одной.       — За твоё спасение ты мне одну должен! — подмигнул уже слегка захмелевший Тихонов, покачивая банкой с холодным пивом.       — Так Вы уже вторую пьёте! — усмехнулся Антон.       — Между первой и второй — перерывчик небольшой, а между второй и третьей его и вовсе нет! — зарифмовал Тихонов.       И вдруг зазвонил телефон. Антон замер, подняв глаза.       — Ты чего? — удивился Тихонов.       — Сейчас, — коротко бросил Антон и вышел из кухни.       В коридоре стоял полумрак. Солнце почти скрылось за горизонт, и лишь слабый зелёный свет лампочки падал на телефон. Антон снял трубку.       — Алло? — спросил он настороженно.       — Антоша, привет, — раздался с той стороны женский голос.       — Мам?..       — Ну кто же ещё, родной? — послышалось в ответ.       Антон на секунду застыл. После всего, что произошло за день, он забыл, что дома должен быть не один. Но обуви родителей и Оли не было.       — Мам, а где вы?       Из трубки донёсся тихий треск, затем знакомый, чуть усталый голос:       — Как где? Мы у Маринки сидим. Ей телевизор новый купили, представляешь? Не оторваться! Цвета — просто чудо, не то что у нашего старого чёрно-белого.       — Оля с тобой?       — Конечно, со мной. Спит давно, устала, жарко ведь тогда было.       — Согласен, — выдохнул Антон. — Я сегодня чуть не скопытился от этой жары.       — Правда? — вздохнула мать. — Я же тебе говорила — носи панамку!       Он усмехнулся, сразу представив её в привычной позе: руки в боки, брови домиком.       — Ладно, когда вернётесь?       На том конце повисла пауза.       — Антон… — голос матери стал тише, — тут такое говорят. Мне страшно за тебя. Поговаривают, по деревне ходят люди… странные.       — Я знаю, — спокойно ответил он.       — Будь осторожен, слышишь? С ними… не оставайся од-д-д-д…       Фраза оборвалась треском. Из трубки донеслись хрипы и щелчки.       — Мам, ты меня слышишь?.. Алло! — Антон прижал трубку к уху, но в ответ раздавался только лёгкий гул.       Он медленно опустил трубку на рычаг и устало провёл ладонью по лицу.       «Значит, они у Маринки. Всё хорошо. Нечего себя накручивать».       Когда Антон вернулся на кухню, Тихонов уже выглядел заметно расслабленным — глаза блестели, а движения стали вялыми. Он попытался подняться, но качнулся и ухватился за спинку стула.       — Пойду я, — пробормотал он. — Поздно уже.       Антон нахмурился.       — Подождите. Давайте Вы у меня переночуете, а с утра пойдёте. У меня телефон есть — позвоните, что остались. Сами же говорили: упадёшь где, ищи потом.       Тихонов помолчал, потёр щетину и вздохнул.       — Твоя правда. Где у тебя можно расположиться?       — В гостиной, — ответил Антон. — Там диван, одеяла рядом.       — Ну что ж, — протянул Тихонов, — позвоню и на боковую. Спокойной ночи, Антон.       — Спокойной, — отозвался тот.       Антон поднялся к себе. В комнате стоял тяжёлый, тёплый воздух. Он открыл окно, и с улицы ворвался свежий ночной ветер, пахнущий травой и нагретой древесиной. Поле за домом, окаймлённое тёмными кронами, серебрилось под лунным светом. Антон зевнул, снял футболку, поставил будильник и лёг. Где-то внизу поскрипывали половицы — видимо, Тихонов устраивался на диване. Затем звуки стихли, и дом погрузился в полную тишину.

***

      Антона разбудили громкие звуки. Он открыл глаза и не сразу сообразил, что происходит. Несколько секунд лежал, прислушиваясь, и лишь потом до него дошло, что стук не прекращается. Первая мысль мелькнула сама собой: родные вернулись. Он медленно сел на кровати, провёл рукой по лицу, чувствуя липкий пот, и, натянув тапочки, поднялся на ноги.       Он вышел в коридор и замер у двери своей комнаты. Жуткая мысль прокатилась по хребту: «Какие родные? За окном стоит глухая ночь. Мать никогда не пошла бы через лес с ребёнком в такое время. Значит, кто-то другой.»       Стук усиливался. Теперь это были не просто удары — кто-то яростно барабанил в дверь, громко, с нарастающим нетерпением.       Антон спустился вниз. В прихожей уже стоял Тихонов — босиком, в майке, с сонным, но собранным видом.       — Ты кого-то ждёшь? — хрипло спросил он.       — Шутите? — отозвался Антон. — Ночь на дворе. Я понятия не имею, кто там.       Стук стал громче, от него дребезжало стекло. Тихонов выпрямился, выражение лица стало серьёзным и сосредоточенным.       — Подожди, — коротко бросил он. — Я проверю.       Тихонов медленно подошёл к двери и бросил взгляд на Антона.       — Глазка нет?       — Не успел поставить, — ответил тот, чувствуя, как пересохло горло.       Тихонов отщёлкнул застёжку кобуры и вынул пистолет. Металл поблёскивал в тусклом свете лампочки под потолком.       — Кто там?! — громко крикнул он.       Ответ пришёл не сразу. Голос был низкий, сиплый и жуткий. Антон, стоя чуть дальше, разобрал лишь обрывки слов:       — …вет! …жи …дверь надёжн… ма… ли…       Тихонов нахмурился и повысил голос:       — Это что за шутки, бармолей? Я сотрудник милиции! Сейчас выйду, скручу тебя и в участок за хулиганство! Проваливай!       За дверью наступила тишина. А затем снова раздалось, с вопросительной интонацией:       — Скаж… т… дин… дома?       Голос звучал ближе, прямо у самой двери, и от него по коже пробежал холод.       — Какая тебе, ишаку, разница?! — вспылил Тихонов. — Последнее предупреждение! У меня пистолет!       Ответ прозвучал мгновенно, коротко, спокойно и с явной издёвкой:       — Это отлично!       Слово прозвучало так чётко, что у Антона по спине пробежал холодный пот. Он взглянул на Тихонова — тот побледнел, но взгляд оставался твёрдым.       — Я сейчас выйду и разберусь, — глухо сказал он. — А ты звони в участок.       — Может, не надо? — прошептал Антон. — Мы же не знаем, кто это.       — Не боись, — отозвался Тихонов. — И не таких крутил. Если упустим, завтра других пугать будет.       Антон понял, что спорить бесполезно — Тихонов сделает по-своему. Тот крепче сжал пистолет и, не отводя глаз от двери, медленно потянул задвижку. Щеколда с глухим металлическим лязгом скользнула в сторону.       Антон шагнул к телефону и начал набирать номер. Из трубки донёсся странный треск, будто гвоздём водили по стеклу. Он поморщился, отдёрнул руку.       — Константин Владимирович! Там что-то с телефоно… — начал он шёпотом, но не успел договорить.       Раздался мощный удар. Дверь с грохотом распахнулась. Воздух рванулся внутрь, лампочка под потолком качнулась, бросая на стены неровные тени. Тихонова выдернуло наружу с нечеловеческой силой. Пистолет выпал из его руки и глухо ударился о ковёр.       Пронзительный крик боли и ужаса разорвал тишину. Звук был таким, будто человека ломали, как сухую ветку, и одновременно душили. За этим последовали треск и глухие удары. Всё длилось несколько секунд, затем резко оборвалось.       Антон застыл, не в силах дышать. Капли пота медленно стекали по лицу. Сердце колотилось, но тело словно ему не принадлежало.       С трудом вдохнув, он понял: если не закроет дверь, будет следующим. Подбежав, он захлопнул створку и запер на все замки, для верности подперев табуретом. На полу, рядом с ковром, лежал пистолет. Антон поднял его дрожащими руками — предохранитель был снят.       Антон отступил к стене и сполз на пол, направив пистолет на дверь. Он сидел, не моргая, не шевелясь, слыша лишь собственное учащённое дыхание. Дом замер в мёртвой тишине, нарушаемой только гулким стуком его сердца.       Так он просидел до рассвета, пока в мутное стекло не пролился первый свет.