Чего же ты хочешь, смотря на меня

Домовладелец всегда думает, прежде чем совершить что-то. Сосед — нет. Сосед весь изнутри тёплый. Домовладелец любил бы его до крайности невозможной, такой, за которую Бог стыдит верующего — такой, за которую общество сожжёт на костре. Домовладелец хочет — но знает, что дорожить человеком так нельзя. Сосед его первый. И он будет последним. Домовладелец умирал, и все из-за Соседа. Сосед ему улыбается любяще. Домовладельца потрошит на маленькие кусочки, состоящие из одной лишь боли и ласки, привязанности. Ласка, привязанность — две связующие нити их отношений, и Домовладелец боится, что дальше этого ничего не выйдет; У Соседа жена есть. У Соседа счастливая семья, в которую Домовладелец лезет самолюбиво, нарушая все законы морали, построенные за тысячу лет. Сосед своей жене изменяет, и Домовладельцу жутко так, что ноги сползают на пол сами по себе. Домовладелец её ненавидит больше, чем собственного тирана-отца. У Домовладельца — муки. Сосед заслуживает лучшего, более достойного. Точно не Домовладельца. Домовладелец — грязный, истоптанный каждым, кто случайно на него натыкается; Домовладелец сам не знает, чего хочет, но Соседа ценит до дрожи в коленях, и понимает, что с женатым другом отношений таких, как ему хочется, никогда не будет. Они могут переспать по случайности. Может быть, зацелуют друг друга до изнеможения ночью — от затуманенного разума и алкоголя. Они могут спать в одной кровати, на одном и том же диване — но Сосед всегда уходил, и Домовладельцу становилось страшно. Он не хочет его отпускать. Только не когда по телевизору репортёр бормочет трагичные события, происходящие с Солнцем и вылезающими из-под земли Гостями. Домовладелец раньше в Бога верил — но теперь здесь остался лишь Сосед. Сосед, наверно, не осудит. В Соседа верить удобнее. Домовладелец напуган.