Сынмин альфа. [сынбины]

***

Сынмин альфа. И это все, что нужно о нем знать. Этого достаточно, и чтобы описать его самые главные качества, и чтобы любой человек, не знающий его лично, имел представление о том, кем он является. Сынмин альфа, и это должно его определять — его суть, его желания, его поведение в обществе. Но вопреки всему этому он с головной болью быстро спускается вниз по лестнице, игнорируя лифт. Фактически сбегает. Потому что у Джисона течка. И Сынмин честно любит его всей душой, и они правда близки, но вынести это невозможно. Джисон на подавителях, и это всего лишь первый день, и с его запахом прекрасно справляются все остальные, но… не Сынмин. Он вообще не справляется с запахом омег. Вообще никаких. И до сих пор не понимает, как его угораздило попасть и согласиться остаться в смешанной группе. Да, омега у них всего лишь один, да, он в группе, потому что безумно талантлив и стоит десятка, а может сотни других рэперов, вокалистов и авторов песен вместе взятых, но Сынмин не выдерживает и пары минут рядом с ним. Всю жизнь после того, как закончился период полового созревания, Сынмин пьет таблетки, блокирующие его обоняние, потому что в мире, где есть омеги, его чутье альфы просто не справляется. Это вроде бы не здорово, но он проверялся у врачей и знает, что с ним все в порядке с физиологической точки зрения, но мозг все равно воспринимает запах омег как что-то невыносимое и разрывает голову болями и приступами тошноты. Он дружен и близок с Джисоном, и от этого проблем еще больше, потому что его таблетки перестают работать, а таблетки Джисона не справляются с обонянием Сынмина. Поэтому Сынмин сбегает из студии, в которой прямо сейчас идет запись их очередного альбома, и несется вниз по лестнице, потому что знает, что ни один другой дурак не будет топать по ступенькам в здании с несколькими лифтами. Вот почему он с размаху врезается в Чанбина на очередном повороте. Он впечатывает его собой в стену и стонет от боли, разочарования и очередного приступа раздражения на самого себя. — Прости, хен, — тянет он, кривясь. Он знает, что не сбежит, потому что Чанбин дотошный и считает, что проблемы надо решать сразу, а не копить и множить их, доводя ситуацию до абсурда. Как решить ситуацию, в которой Сынмин не выносит запах своего коллеги-друга-омеги, с которым ему еще годами работать и запах которого для Сынмина с каждым разом становится все невыносимее, потому что таблетки перестают с ним справляться, Сынмин не знает. Покинуть группу? Попросить уйти Джисона? Попросить компанию достать жесткие подавители, которые могут отбить Сынмину нюх навсегда? Это могло бы быть решением, если бы не одно «но». Сынмин не выносит запаха омег и их феромонов, но у него нет проблем с запахами в принципе, и абсолютно нет никаких проблем с запахами и феромонами альф. И он не хочет навсегда лишаться возможности чувствовать запахи альф. Его они не бесят, не злят и не нервируют, поэтому именно он в особо тяжелый гон сидит с Чаном, Хенджином или Чонином, держит их за ручку и успокаивает. Он их, конечно же, раздражает в эти моменты, но они его нет, поэтому он спокойно может за ними ухаживать, и группе не приходится привлекать к этому процессу посторонних людей. Остальные альфы группы обычно справляются сами, но он не против помогать и им. Сынмин абсолютно точно не хочет терять нюх навсегда. Даже ради Джисона. Поэтому у этой проблемы нет решения, но Чанбин ведь ничего о его метаниях не знает, поэтому строго на него смотрит и спрашивает: — Что случилось? Почему по лестнице несешься как ужаленный, у тебя же запись сейчас должна быть. Я как раз шел послушать. Чанбин любит его голос. И Джисон любит его голос. А Сынмин не может выносить Джисона. Иногда он думает, что лучше бы он его просто хотел и как полоумный альфа таскался следом, желая трахнуть. Сынмин честно хотел бы хотеть Джисона, а не ловить от него рвотные позывы, но природа его не пощадила. Чанбин, видя его растерянность и упорное молчание, подходит ближе, обнимает и прижимает к себе. Они все его тягают и прижимают к себе. Как омегу. Потому что Сынмин никогда не сопротивляется, не вопит и не морщится. Особенно, если это Чанбин. Для него объятия — это просто объятия, а не желание одного альфы подавить другого. У него нет таких проблем как у уходящих от прикосновений Чонина, Минхо или Хенджина. Вот и сейчас он скорее с радостью, чем с покорностью, прижимается носом к шее Чанбина. Вдыхает, расслабляется и только потом до него доходит, что Чанбин перепутал стороны и вжимает его носом в свою запаховую железу. Это доходит и до Чанбина. Только уже поздно. Он уже услышал, как Сынмин сладостно вдохнул его запах, уже почувствовал, как Сынмин расслабился и слегка потерся носом. Альфы так не делают. Не с другими альфами. Даже те, которые предпочитают с альфами спать, все равно с трудом переносят феромоны представителей своего же пола. Но Сынмин уже спалился. Он все еще прижат носом к запаховой железе другого альфы и спокойно дышит, хотя минуту назад был нервным, дерганным и несся в неизвестном направлении. От такого он должен был взорваться окончательно, а не растечься лужицей в крепких руках Чанбина. — Сынмин-а, — тянет озадаченно Чанбин. Его голос сейчас сложно читаем, но Сынмин понимает, что у него есть вопросы. Огромные вопросы огромными буквами. Сынмин понимает это, когда Чанбин отстраняется, но впивается взглядом и не спешит отпускать его руки. Чанбин не отстанет, и Сынмин это вдруг очень четко осознает. Альфа физически не может приблизиться к другому альфе достаточно, чтобы коснуться лицом запаховой железы. Только если он без сознания. Или, если он омега. — Пожалуйста, давай уйдем отсюда? Мы поговорим, если хочешь, но не здесь. Чанбин кивает, разворачивается, и они вместе спускаются на первый этаж, а потом Чанбин ведет его в маленький танцевальный зал, который явно не сильно пользуется спросом и какое-то время пустует. Чанбин закрывает дверь на ключ и вопросительно смотрит на Сынмина. А тот бегом направляется к окну, распахивает его и, прячась за стеной, пытается вдохнуть побольше свежего воздуха. Сладость Джисона постепенно отпускает его, хотя Сынмину кажется, что, если бы он не столкнулся с Чанбином и добежал до общаги, ему было бы легче. Подышав минут пять, Сынмин закрывает окно, возвращается к Чанбину, садится на диванчик и начинает копаться в рюкзаке. Чанбин садится у его ног на пол и просто молча ждет. — Это таблетки, которые подавляют запах. Но не мой, а для меня. Они подавляют мое обоняние и делают слабо восприимчивым к феромонам омег. — Зачем? Чтобы не приставать к ним? Чанбин смотрит на него, нахмурившись и явно ничего не понимая. И он мыслит, как мыслил бы любой альфа на его месте. Для него запах омеги может вызывать лишь одно желание — трахнуть. Сынмин тяжело вздыхает. — Нет. Я не выношу запах и феромоны омег. До пятнадцати лет я просто не любил резкие и сладкие запахи, а после полового созревания они стали для меня настоящей пыткой. Поэтому, несмотря на то, что меня проверили и со мной, как с альфой, все в порядке, мне выписали подавители обоняния, и ну вот их я и пью. — Как это все в порядке, если ты не выносишь омег? — фыркает Чанбин. — В порядке — это значит, что я фертилен, мой организм развит так же, как и у любого взрослого альфы. Есть все признаки. А в гон я, как и все альфы, думаю лишь о том, чтобы повязать, пометить и обрюхатить. И в этот момент мое сознание мало волнует, что я не могу выносить запах того, на кого у меня стоит. Врачам и родителям большего не надо было. И я просто уточняю, что я прекрасно отношусь к самим омегам, проблемы у меня только с их запахом. — Это-то и значит, что ты их не выносишь. Ты вообще когда-нибудь спал с омегой? — Я рано стал трейни, и у меня не было особых возможностей до дебюта, знаешь ли. Но в школе я просто выбирал омег с наименее выраженным или нетипичным для омег запахом. И их характер волновал меня в последнюю очередь, ведь я пытался просто выжить рядом с ними. Да, знаю, я тот самый альфа, который выбирает омегу исключительно животными инстинктами, а не головой. Чанбин присвистнул и посмотрел на него странным нечитаемым взглядом. — Да, уж дерьмово. Но как ты переносишь гон? — Ну я… был с омегой в гон. Чанбин вскинул брови. — Чего? Но как ты… Даже я вот не был. — Это было в школе. Он пах лимонами и другими цитрусами, слабо и невзрачно, и никому не нравился. Я попросил его наклеить специальный пластырь на запаховую железу и выпить подавители, прикрываясь заботой о его безопасности, ведь все же у меня гон. Он согласился. А я сам напился подавителями обоняния. — Ты ничего не чувствовал с ним, верно? — Да. Я просто спал с парнем, который не ощущался как омега. Как будто с бесполым. И это был единственный вариант для меня. И не могу сказать, что меня он не устраивал. А потом он переехал. К тому моменту он уже не особо горел желанием прятать свой запах и робко требовал объяснений, и я был рад, что мы вынужденно прекратили общение. — Да, это все конечно пиздец, но… Чанбин посмотрел на него и постучал себе по шее. Сынмин сделал вид, что не понял. — Я убежал из студии из-за Джисона. Со временем мои подавители перестали справляться. Видимо, появилась резистентность к его запаху, потому что мы все время проводим вместе. Я с трудом его выношу. И бывают счастливые его течки, когда он весь период прячется дома, либо когда у нас не пересекается расписание в первые и последние дни его течки, когда он возвращается к работе. Но сегодня она у него как будто в самом разгаре, и он наверняка на таблетках, потому что в студии все были спокойны, а я чуть прям там не сдох. Мне пришлось уйти, потому что тошноту или даже потерю сознания пришлось бы как-то объяснять, ходить по врачам или еще хуже брать перерыв, пока не выяснится, что со мной. Но я ведь в курсе, что со мной и просто не хочу, чтобы все вокруг знали. Чанбин моргнул, прожег его взглядом и вновь коснулся своей шеи, заставляя Сынмина завороженно наблюдать, как он поглаживает себя пальцами. — Ты уткнулся мне в шею и дышал мной, как сделал бы расстроенный омега со своим парнем. Дело не только в омегах, но и что-то в тебе самом, Сынмин. Не так ли? Чанбин был непробиваем, а Сынмин понял, что не может, да и не особо хочет с ним спорить и отнекиваться. Ведь на самом деле, поделиться своими проблемами с кем-то близким хотелось уже очень давно, и Сынмин десятки раз пытался набраться смелости и поговорить с Феликсом или Чонином, иногда в особо плохие дни звонил Чанбину и просто молчал, не в силах рассказать о себе правду. А теперь произошедшее кажется самым лучшим шансом перестать прятаться и быть понятым хоть кем-то. Сынмин не сомневается, что Чанбин его пожалеет и не станет отталкивать. Чанбин, хоть и самый обычный, нормальный, альфа, но с ним вел себя всегда слишком мягко. Слишком заботливо и любовно, если такое слово вообще можно применить к взаимоотношениям двух альф. Поэтому Сынмин, совсем тихо и едва решаясь смотреть Чанбину в глаза, начинает говорить. — Меня успокаивает запах альф. Я не просто могу его переносить, как говорил вам раньше. Вы наверняка все думаете, что у меня просто проблемы с нюхом. Но с моим обонянием все в порядке, и таблетки подавляют только феромоны омег, тебя, например, я чувствую прекрасно. Как и остальных парней. Да, запахи у некоторых альф тоже могут быть резкими или сладковатыми, но сами феромоны действуют расслабляюще. Поэтому я так уткнулся в тебя. Раньше я старался не приближаться к вашим запаховым железам, чтобы вы не заметили и не занервничали, но сегодня ты сам меня к ней прижал, а я был слишком взвинчен и не сразу сообразил. Чанбин смотрит на него очень внимательно и молча, а потом поднимается и садится рядом на диван. — То есть ты, будучи фертильным альфой, имеющим гон по расписанию, а также сексуальный опыт с как минимум с одним омегой, предпочел бы уткнуться какому-нибудь альфе в шею и тыкаться в нее, словно омега — это ты? — Не какому-нибудь, не делай из меня неразборчивого и доступного парня! Я уткнулся и тыкался носом в твою шею, и вовсе не просто так, а потому что я тебе доверяю. Больше, чем остальным парням в группе. Чанбин сказал то, что внезапно больно царапнуло где-то внутри. Сынмину никогда не было все равно. И в глубине души ему было жаль того омегу, с которым он спал раньше. Но жалость и другие разумные правильные эмоции отходили на второй план, когда он начинал буквально задыхаться от чужого запаха. Он хотел бы быть хорошим, хотел бы уметь любить омег и дарить им свое внимание, исходя из своих предпочтений, а не просто способности выносить менее заметные, «невкусные» омежьи запахи. Он не выбирал быть таким, и то, что сказал ему сейчас Чанбин, звучало так обидно и… Сынмин понял, что наверняка он в глазах Чанбина теперь недоальфа, недостойный, слабый и странный. И это сравнение с омегой наверняка оно было уничижительным. Сынмин усмехнулся, опустил голову и отодвинулся подальше. — Я тебе доверял, да. Но теперь, наверное, я вызываю у тебя отвращение, так что надо привыкать к новому к себе отношению. У Сынмина перед глазами пролетело все хорошее, связанное с Чанбином. Сотни шуток, объятий, касаний, часы смеха, и разговоров, каждое теплое мгновение, каждая слеза, которую он проронил при Чанбине, а тот его утешал, редкие слезы Чанбина, когда они стояли вцепившись друг в друга, молча даря тепло и поддержку. Прекрасная дружба. Ближе, чем с кем-либо другим. И теперь самый лучший и близкий ему человек кажется покидал его жизнь. А еще Джисон… Сынмин дернул головой, когда понял, что по щеке скользнула горячая слеза. — Иди сюда, — пророкотал Чанбин, протягивая ему руку. — Нет. — Иди сюда, я сказал. Чанбин обнял его за шею и потянул на себя. Они ни в первый, ни в десятый и даже ни в сотый раз лежали вот так — обнявшись на тесном диванчике, переплетаясь конечностями. Но еще ни разу Сынмин не боялся Чанбина и не чувствовал себя таким напряженным, опасаясь сделать лишнее движение. — Расслабься, — глухо проговорил Чанбин, — и, если тебе это нужно, сделай это. Сынмин вздрогнул, понимая, что тот предлагает сделать. — Ты ведь альфа. Если ты меня не раздражаешь, это вовсе не значит, что я не раздражаю тебя, когда прикасаюсь к этому месту. Я не хочу тебя злить, мне не нужны проблемы с разъяренным альфой. И вообще, зачем тебе это нужно? — Как быстро ты стал считать меня врагом, Сынмин-а. Ты правда думаешь, что эта твоя особенность вдруг отвернет меня от тебя и заставит чувствовать к тебе отвращение? С какого такого хрена, скажи мне, пожалуйста. Живо проглоти сопли и обними меня как следует, иначе я решу, что твой треп про доверие и гроша ломаного не стоит. Сынмин приподнялся, заглядывая ему в глаза, он чувствовал, как кривятся собственные губы и как хочется разрыдаться. — Правда можно? Ты не понимаешь, а что если я… — Да просто сделай это. Не укусишь же ты меня, в самом деле? — Я не знаю, — тихо выдохнул Сынмин. Он видел, как поменялось лицо Чанбина, и как он тоже приподнялся на локтях, равняясь с ним лицом. — Подожди-подожди, ты не только успокаиваешься, когда чувствуешь запах других альф? Тебя это возбуждает? Сынмин отчаянно мотнул головой. — Я не знаю, я никогда этого не делал. Я дышал вашими феромонами издалека, а когда помогал парням в гон, обычно сам пил подавители как при собственном гоне, просто так, на всякий случай. Чанбин смотрел на него растерянно, а потом уверенно кивнул: — Ладно, иди сюда, только постарайся держать свои клыки при себе. Я надеюсь, они у тебя как у нормального альфы только в гон вылазят. Он потянул сопротивляющегося Сынмина на себя, вжимая в запаховую железу. Сынмин застонал. От окутавшего его ощущения безопасности и спокойствия. От благородных ноток в древесно-мускусном запахе Чанбина. От того, как расслаблялись его мышцы с каждым новым вдохом. Он потерся носом о чужую запаховую железу, зная, что так запах Чанбина останется на нем, как на омеге. И сейчас ему было плевать. Он никогда не был так близок с другим альфой, но, что самое главное, он никогда так не был близок с Чанбином. Его захлестывали волны дурмана, тело казалось легким, и он, не в силах противиться инстинктам, жарко облизал шею Чанбина. Тело под ним напряглось, Сынмин как будто почувствовал перекатывающиеся мышцы под кожей, а также изменившийся запах. Запах, который стал дурманить еще сильнее. — Сынмин, что ты делаешь? — Прости, Бин. Кажется, я… Я так чертовски хочу этого. Он провел языком еще раз, а потом присосался к шее Чанбина, оставляя следы, втягивая кожу в рот, проходясь по ней зубами и языком. И Чанбин вдруг застонал под ним. Сынмин никогда не испытывал такого вожделения к реальному человеку. Конечно, пока он взрослел, его фантазия подкидывала всякого, но это были размытые образы, а к омегам даже в гон он не испытывал осознанного влечения, только животный инстинкт, который требовал трахать омегу ради размножения, а не получать и дарить удовольствие. Но сейчас чувство привязанности к Чанбину из головы горячей лавой, трансформируясь, перетекло в пах. Сынмин застонал, засовывая руки Чанбину под майку, лаская и сжимая пальцами кожу. — Черт возьми, Сынмин, остановись. Пожалуйста, остановись! Чанбин положил ему руки на плечи, ощутимо сжал, но не оттолкнул. Как будто не посмел. Или не смог. Или не захотел. Или был в шоке и не понимал, что происходит. А Сынмин вот примерно понимал, что с ним творится прямо сейчас, он и раньше предполагал, что с альфой он может почувствовать что-то такое, но вот что творилось с Чанбином — было загадкой. Несмотря на слова, он и пальцем не пошевелил, чтобы отцепить Сынмина от себя. — Попробуй тоже, — прошептал Сынмин, смелее, сходя с ума от чужого запаха и собственных желаний, — потрись носом или оближи. — Я, блять, чувствую, что ты альфа! Я не могу тереться о других альф! — рыкнул на него Чанбин, и по телу Сынмина прошлась горячая волна — не страха — удовольствия. — Но ты стонешь. И в бедро мне упирается скорее всего не твой телефон. Сынмин был логичен даже в такие моменты. — Мы можем наделать глупостей. Которые потом нельзя будет исправить. — Плевать, если с тобой, — Сынмин тоже рыкнул, понижая голос, проявляя свою натуру и силой вжимая Чанбина в свою шею. Тот замер на несколько мгновений. Рвано хватал ртом воздух, щекоча кожу. А потом с силой уткнулся носом Сынмину в шею, глухо низко зарычал и толкнулся бедрами. — Мы альфы или кто… Как это, блять, работает? — взвыл он, видимо отбрасывая сомнения и без стеснения залезая Сынмину в штаны. Сынмин сделал то же самое, прижимая Чанбина за затылок ближе к своей шее, толкаясь в его руку и издавая отчаянные стоны. У него никогда такого не было. Ему никогда не было так охуенно. Ладонь Чанбина сжимала его крепко, почти до боли, нос он заменил языком влажно облизывая запаховую железу и пуская слюну. Сынмин немного переместился. — Хочу взять нас обоих. У них рвало крышу и отпускало тормоза. Его длинные пальцы обхватили собственный член и крепкий толстый член Чанбина. Идеальный. Кажется, он сказал это в слух. Плевать. Ему не стыдно. — Ты идеальный, — сказал Сынмин еще раз, чтобы наверняка. Их члены были влажными от выделявшейся смазки. Как если бы они были с омегами. Но они были друг с другом и оба были альфами. Сынмин застонал слишком отчаянно, дергая бедрами, дроча им обоим. — Пожалуйста, ты можешь тоже нас ласкать? Бин, пожалуйста. Чанбин, продолжая вылизывать его шею, опустил руку вниз и стал пальцами рисовать на их головках узоры, размазывая влагу и поочередно надавливая ногтем на уретру. Сынмин тонул в его запахе, заполнившем, кажется, всю комнату, тонул в наслаждении, которое они друг другу дарили руками, а еще он никогда так четко и явственно не ощущал собственный запах, сплетающийся с чужим. Так правильно. Сынмин задвигал рукой резче, впился второй рукой Чанбину в бок, и почувствовал, как чужой член напрягается в его руке. Следующее, что он почувствовал — это оглушительная, пронизывающая боль в шее, заставляющая ослепнуть и потеряться в пространстве. И он кончил от этого ощущения, разрывающего все рецепторы в клочья.

***