Что нам делать с Сынмином? [сынбины, хенликсы]

***

Когда он очнулся, то понял, что лежит головой у Чанбина на коленях, а тот сидит, откинувшись назад и закрыв руками лицо. Сынмин хотел было потрогать шею, чтобы убедиться, но резкая боль от крохотного движения убедила его гораздо быстрее. — Надо зализать, — тихо сказал он. — Сынмин, я укусил тебя. Ты понимаешь, что это значит? — бесцветно выдохнул Чанбин. — Еще пока не совсем. Но надо зализать. Мозг Сынмина отвергал значение произошедшего и выдавал информацию с уроков анатомии — метку на шее, которую оставляет альфа, нужно зализать. Метка альф болезненная, а в их слюне присутствует анестетик. Если укус был по согласию и в паре, то зализывание метки способствует скорейшему ее заживлению, избавляет от осложнений и помогает закрепить связь. Связь между альфой и омегой. А Сынмина куснул альфа. Сынмин повернулся набок, терпя почти нестерпимую боль, но пряча метку от Чанбина. — Что такое? — тут же спросил тот, заметив это изменение в поведении. — Метку зализывают, если хотят облегчить боль и закрепить связь, — сдавленно ответил Сынмин, — извини, я забыл это. Чанбин силой потянул его на себя, усадил на колени и заглянул в глаза. — Это пиздец, Сынмин, и это, блять, невозможно, но что я, по-твоему, совсем мудила? Он наклонился и на пробу осторожно лизнул языком рану. Сынмин протяжно застонал. — Больно, да? — тут же отстранился Чанбин, а Сынмин спрятал покрасневшее лицо в руках. Потому что укус в целом действительно болел сильно, но от легкого касания языка альфы по телу прострелила острая искра удовольствия. — Это приятно. Чертовски приятно. — Тогда иди сюда. — Нет! Не надо, зачем ты? Сынмин не мог скрыть боль и панику в глазах. Он правда не понимал. Точнее, он еще мог понять, почему они с Чанбином провалились в этот омут похоти — ведь феромонов они выпустили, наверное, столько, сколько при гоне, но теперь они успокоились, и Чанбином, конечно же, могло двигать желание заботиться, но сейчас-то он точно был в своем уме и знал, что лижет метку не на омеге, а на другом альфе. Ему должно быть неприятно. Чисто физиологически. — Ты мне нравишься, — вдруг сказал Чанбин, сверкая безумием в глазах и хватая Сынмина очень крепко, будто предупреждая, что слезть с колен или отодвинуться он не сможет. — Нет. Это невозможно. Я альфа, и ты тоже, — Сынмин уставился на него недоуменно и даже прекратил попытки отстраниться. Он, конечно же, о таком слышал — альфы спали с альфами, но, когда такое происходило — их считали извращенцами. Больными. И себя-то Сынмин мог понять — он просто не мог подойти к омеге, не испытывая боли и тошноты, но Чанбин же явно говорит о другом. Не о реакции тела, с которой ничего не поделаешь. Он как будто говорит о… чувствах? — Знаю, что невозможно, — вздохнул Чанбин, — и я даже не дергался раньше в твою сторону, но раз тебе один хрен нравятся альфы, то, получается, проблема решена? Чанбин пожал плечами и начал зализывать метку, заставляя Сынмина ерзать и стонать, тяжело выталкивая из себя едва связанные предложения. — Мне не нравятся альфы. — Да неужели? То-то ты на их запах ведешься. — Это не одно и то же. — С точки зрения человеческой природы, наверное, нет. Но с животной — ты родился альфой, предпочитающим альф на уровне феромонов и запахов, так что тебе просто нет смысла мучить себя омегами. Тебе нравятся альфы. На инстинктивном уровне. — Но ты ведь нормальный альфа. С твоими инстинктами, в отличие от моих, все в порядке. — Да, но я по-человечески тебя люблю. Сынмин всхлипнул от очередного касания языка. Член в штанах пульсировал, и он готов был кончить снова. Поэтому слова Чанбина воспринимались смазанными и нереальными. Ему тяжело было удерживать нить разговора и уж тем более поверить в его суть. — Но альфы… — Ты самый обычный альфа, пока не возбужден. Но, когда ты возбужден, твои феромоны становятся такими, что мне хочется тебя сожрать. Будучи просто человеком, я бы удержался от того, чтобы укусить тебя, понимая, какие это проблемы нам сулит. Но альфа внутри меня… Сынмин, ты прижал меня к своей шее, заставив вдохнуть твой запах, и мой внутренний альфа сделал тебя своим, не успел я и глазом моргнуть. Чанбин слегка сжал на метке зубы, не клыки, а Сынмин высоко застонал и кончил в штаны без стимуляции. Он посмотрел на Чанбина обреченно. — Бин, нам нельзя этого делать, прекрати, пожалуйста. Нам нельзя метить омег, а уж тем более друг друга. Меня выгонят из группы, потому что, будь я омегой, еще можно было как-то объяснить, что в группе у участников серьезные отношения, и метка — это серьезный шаг, почти как юридический брак, и омега в таких отношениях защищен и его нельзя с альфой разлучать. Но еще раз, я альфа. Меня выкинут с позором и будут называть альфой-шлюхой-извращенцем. — Тогда поставишь метку мне, — слишком серьезно ответил Чанбин. — Чего? Ты в своем уме? Еще утром ты даже не знал ничего обо мне, а теперь говоришь мне поставить метку? Алло, Бин, мы просто потрахались, и ты не удержал клыки во рту. Это ужасно, и я не стану делать то же самое с тобой, потому что не хочу искалечить тебя и сломать твою дальнейшую жизнь. — Думаешь, я тебя искалечил? — рыкнул вдруг зло Чанбин. Сынмина затопила его боль, слепя на несколько секунд. Теперь Сынмин чувствовал малейшее изменение феромонов и настроения Чанбина. Так тоже не должно было быть, но было — Сынмин, словно маятник, чувствовал тончайшие колебания. Он вел себя так, как омега вела бы себя рядом с альфой, привязавшим ее к себе навсегда. И он знал, что по большому счету в сложившейся ситуации вины Чанбина нет. Если уж сам Сынмин со своим телом и феромонами справиться не может, то откуда Чанбину было знать, к чему это все приведет? Альфы ведь не метят других альф. Просто не могут подпустить их к себе. Даже если трахаются — к запаховой железе прикоснуться все равно не могут. — Нет, — тихо проговорил Сынмин, чувствуя отчаяние, — не ты. Просто я таким родился. Мне, видимо, и правда суждено всю жизнь прожить шиворот-навыворот, но ты-то нормальный. Если отойдешь от меня подальше, вновь хвостиком за омегами начнешь бегать. Тебе незачем подписываться на одну со мной судьбу. — Ты слышал вообще, что я сказал? Я понимаю, что как у всякого альфы, у тебя вся кровь прилила к члену, и ты ни черта не слушал. И мог не заметить главного, но я повторюсь. Я люблю тебя. Как человек. Уже давно. А теперь знаю, что могу любить и как альфа. — Но… — И хрен я куда от тебя отойду. К моему счастью, это я укусил тебя, а не наоборот, так что я не позволю тебе просто сбежать. — Даже если я этого захочу? Чанбин недовольно посмотрел на него и ощутимо ударил в плечо. — Ну давай, скажи, что хочешь убежать именно от меня, а не от проблем, которые нас потенциально ждут. Еще удар. — Давай, давай. Говори: «Чанбин-хен, ты мне даром не сдался». Еще удар. И еще. — Просто представь, что проблем с принятием таких отношений нет. И ты можешь быть рядом с любым человеком, который тебе приятен и вкусно пахнет лично для тебя. Все еще хочешь свалить в закат? Удар. — Да хватит меня бить! — возмутился Сынмин, — конечно, я бы никуда не свалил, если бы такое одобрялось обществом. Но компания меня выкинет вон, даже спрашивать не будет, что я там думаю. — Да забудь ты про компанию! Лучше скажи, что именно думаешь обо всем этом ты. Сынмин посмотрел на него. На Чанбина. На родного близкого Чанбина, к которому он тянулся, с которым любил проводить время, с которым делился переживаниями, с которым много раз ездил в совместный отпуск, потому что им нравилось отдыхать и веселиться вместе. Сынмин не помнил, чтобы Чанбин серьезно ухлестывал за омегами. Точнее, он, конечно, сыпал комплиментами и даже мог распространять убийственные феромоны в воздухе, но это происходило только тогда, когда вокруг была толпа народа, куча альф и омег, и не было ни одного шанса, чтобы какой-нибудь омега всерьез на нем повис и попросил уйти с ним. Чанбин никогда ни с кем не уходил. Сынмин знал точно, потому что Чанбин всегда уходил с ним. С вечеринки пораньше, если у айдолов в компании или между компаниями была какая-то тусовка, в гримерку группы, если на записи становилось уж слишком шумно, в самый угол сцены, если на репетиции перед премией или концертом веселье начинало переливаться через край. Чанбин всегда уезжал, уходил или отходил в сторонку вместе с Сынмином и никогда не возвращался назад. Тогда Сынмину отчего-то казалось, что Чанбин его жалеет, что уходит с ним не потому, что и правда хочет уйти с вечеринки, а потому что знает, что Сынмину посреди вопящей толпы не слишком комфортно. Но сейчас Сынмин с удивлением понимает, что возможно он никогда не знал истинных мотивов Чанбина. Что возможно они лежали на поверхности, но Сынмин никогда и не пытался их разглядеть. И вдруг Сынмин осознает все случившееся так ярко и четко. Он еще в школе понял, что красивой истории любви с омегой ему в жизни не светит. А потом встретил Чанбина. И был счастлив. Был очень счастлив ровно до этого момента. Теперь у него на шее огнем горит метка, в ушах стучат набатом слова о том, что никуда его Чанбин не отпустит, а нос и голову забивает возмущение и переживание альфы, на коленях которого он сидит. А потом у Сынмина срабатывает инстинкт. Потому что Сынмин тоже альфа, и даже если его человеческая сущность склонна что-то анализировать, сомневаться и поступать правильно, то животное в нем хочет лишь одного — взять свое. Он рычит, сжимает шею Чанбина рукой и вжимает его в спинку дивана, наваливаясь всем весом. Чанбин сказал, что не отпустит его. На нем метка Чанбина. И он не отпустит. Сынмин не может выдавить из себя ни слова, из горла вырываются только клокочущие хищные звуки, поэтому он просто позволяет своей природе взять вверх и впивается в губы Чанбина. Он кусает и лижет. И рычит. Глухо, надрывно, не понимая, что с ним. Цепляется руками за Чанбина, сжимает его бедра коленями, будто пытается раствориться в нем. А потом замечает, как Чанбин гладит его по волосам. Замечает, что глаза Чанбина опасно блестят, и он дышит через раз, но старается удержать себя на месте и не вступить в борьбу с взвинченным альфой у себя на коленях. — Если бы не все это дерьмо, — Сынмин не узнает собственный голос, — я бы уже попросил тебя переехать ко мне. Возможно, уже бы помогал паковать вещи. Чанбин улыбается и успокаивающе оглаживает его всего. — Но я могу спросить о твоих чувствах? — Чувствую, что теперь принадлежу тебе, и это не работает только в одну сторону. Это невозможно объяснить, но да. Я буквально чувствую тебя. — Да, но, — Чанбин зачесывает пальцы в свою светлую челку, — а до этого момента? — Ты и так знаешь, Бин. Ты был со мной все это время. И я не думаю, что оказался бы в подобной ситуации с другим альфой. Не позволил бы прикасаться к себе. Но с тобой — я этого хотел. «Мы можем наделать глупостей. Которые потом нельзя будет исправить. Плевать, если с тобой». Мозги Сынмина встают на место. Вся сложившаяся ситуация становится видна как на ладони, но паники больше нет. Им нужно обсудить случившееся с компанией. Не позволить на себя надавить. Найти пути решения. А еще, несмотря на то, что сам же сказал ранее, он хочет поставить метку Чанбину. Однажды. Хотя бы попытаться, потому что это именно то, о чем мечтает каждый альфа. Пометить, присвоить, забрать себе. И Сынмин, конечно же, тоже этого хочет. И мысль не о какой-то мифической омеге, а о конкретном Чанбине, вызывает в нем ворох чувств и эмоций. Радостных, волнительных. Это простая мысль о метке захватывает все его внимание. Он этого хочет. И он должен сказать об этом Чанбину, потому что это будет честно. — Я хочу пометить тебя, Бин. На самом деле, я хочу этого, хоть и понимаю, что это только добавит нам проблем. И если по итогу разговора с компанией, мы найдем какой-то выход из этой ситуации, и мне не придется покидать группу, но и метка у тебя не появится, это вовсе не означает, что я не сделаю этого, когда мы будем свободны от обязательств и контрактов. Сынмин серьезен, и Чанбину это нравится. Сынмин чувствует чужое растекающееся внутри довольство. — Наши родители будут не в восторге. — Хорошо, что мы не единственные дети в семье. О внуках нас, видимо, уже не попросишь. — Что будем делать с гоном? — Некоторые даже семейные пары гон и течку вместе не проводят. Если у нас не получится вместе, то просто будем пережидать этот период с подавителями. И ты, и я ведь раньше именно так и поступали, и это время для нас проходило спокойно и без осложнений. Чанбин кивает, соглашаясь. — Надо идти к Чану, а потом к менеджеру сдаваться. Тянуть нет смысла и скрываться тоже. Действительно, Чанбин не из тех, кто скрывается, он надежный и идет решать проблемы сразу, и Сынмин чертовски его любит за это. Они идут в душ, который, к счастью, этому маленькому танцевальному залу полагается, смотрят друг на друга, кивают и выходят в коридор, чтобы решить свою дальнейшую судьбу.

***

Когда Феликс заходит в студию Чана, Сынмин стоит в сторонке и тихо офигевает. Чанбин с Чаном подрались. На полном серьезе. Такого у них еще не было, и Сынмин, наверное, в глубине души предполагал, что в агрессивном состоянии Чан возьмет верх, но вот у него разбита губа, ссадина на щеке, и он держится за ребра, а Чанбин рычит и готов наступать с новой силой. Ну это логично, думает про себя Сынмин, потому что Чанбин защищает свое, а Чан просто злится. Хотя, с другой стороны, Чан думает о защите группы, тогда, получается, он тоже защищает свое. Непонятно. Именно в этой прострации и рассуждениях о судьбе, своей и группы, Сынмина и застает Феликс, принося с собой запах морской соли и дыма. Очень специфичный запах. Сынмину, в принципе, нравится. — О, а я хотел спросить… Это что такое? Феликс замечает пыхтящих потрепанных хенов, а потом переводит взгляд на Сынмина, и его голос в восклицании уходит сильно вверх: — А это что такое? Сынмин-а! Тебя пометила какая-то омега? О боже мой, они же это могут сделать только после того, как сами получают метку. Погоди, ты пометил какую-то омегу? Феликс таращится на него, и в его чистом невинном лице читается — «ну еб твою мать, Ким Сынмин, от тебя я такой херни уж точно не ожидал, нормальным же прикидывался». Сынмин готов его разочаровать. — О нет, Феликс, эти два идиота пометили друг друга! Чан орет на английском, но Сынмин прекрасно его понимает. Феликс таращится еще сильнее, и, кажется, пора уже переживать за его глаза. — Точнее сказать, Бин пометил меня. Я его пока не трогал. — Пока?! — ревет Чан. Чанбин в ответ оглушительно рычит, и его феромоны начинают давить уже даже и на Сынмина. Феликс морщится и спокойно зажимает нос. — Прекратите, как будто от вашего проявления маскулинности метка сама собой рассосется. Если уж так вышло, надо не орать, а решать, что делать дальше. Причем решать быстро. Феликс спокоен, если не сказать флегматичен, он почти никогда не злится как альфа, и несмотря на очень необычный и довольно сильный запах, его подавляющие феромоны почти не чувствуются. Он мог бы напоминать омегу, особенно внешне, но гон у него случается по расписанию, и тогда в их общежитии Сынмин явственно чувствует, что здесь живет четыре альфы. Но Феликс продолжает быть спокойным и на выкрутасы других не реагирует. В приоткрытую дверь внезапно влетает Хенджин с воплем: — А где Феликс, я видел, как он… Хенджин будто бы ударяется в невидимую стену, застывает, потом весь дергается, ершится, выпускает когти и такой убийственный запах, что все страдальчески стонут и расползаются от него по углам. Кроме Сынмина и Феликса. Потому что Феликс трет виски и ноет, чтобы хотя бы Хенджин взял себя в руки и прекратил, а Сынмин и не такое видал. В гон Хенджин реально превращается в зверя, на него не действуют подавители, и он совсем слетает с катушек. А еще когти и клыки. Которые он и в обычные дни выпускать умеет. Что тоже нетипично для альфы. Хотя Минхо тоже так может. Классная у них группа. Столько талантов. Сынмин хочет фыркнуть и как-нибудь на эту тему пошутить, но запах дорогого ликера пьянит и уже режет глаза, и Феликс страдальчески промаргивается и бьет Хенджина по плечу. — Да, хорош уже, хочешь, чтобы весь этаж знал, что мы тут повздорили? — Я это не контролирую, — рычит на него Хенджин, а потом резко сдувается и отползает в еще один не занятый пока угол. Хенджин грустно и виновато сопит и тихо гудит: — Прости, Ликс. — Это пиздец, — вслух говорят Чан с Чанбином. Но хоть где-то у них взаимопонимание. И тут Хенджин отвлекается от Феликса и из своего угла поворачивает голову к Сынмину. — Аа? Он забавно таращится, моргая большими круглыми глазами и вытягивает губы в трубочку. Хенджин реально как пиздец. Самый агрессивный и неуправляемый в гон альфа, который в спокойном состоянии выглядит как самая дорогая и шикарная омега. Он ломает мозг всем, но прямо сейчас разряжает обстановку своей смешной моськой. — Сынмин-аааа, — тянет он, очень быстро моргая, — это что еще такое? — Его пометил Чанбин, — пожимая плечами, отвечает Феликс. Как само собой разумеющееся. Что у них там в Австралии за нравы вообще? Сынмин беспомощно смотрит на Чанбина. Им в любом случае надо все объяснить и лучше начать не с боссов компании, а с людей, которых они считают семьей. — Значит, такое возможно, получается? — не унимается из своего угла Хенджин. Он успокоился, поэтому в студии остается витать лишь послевкусие дорогого ликера. — Стоит признать, что это вышло случайно, — начинает Сынмин, — но при этом вам стоит знать, что я плохо реагирую на феромоны омег и нормально — на феромоны альф. — Ну это было понятно, — фыркает вдруг Хенджин. Феликс удивленно на него таращится. — Ты знал? — А ты сам подумай, Ликс, он со мной в гон чуть ли не за ручку сидел, с ложечки кормил, сносил побои и был весь расцарапанный, но послушно терпел. А вот от Джисона он как от огня бегал, стоило тому хоть немного к течке приблизиться. При этом ты знаешь, какой я ужасный в этот период, и какой очаровашка Джисон. — Нууу, — протянул Феликс, глядя в потолок и что-то обдумывая. — И с другими альфами так же. Он помогал Чонину и Чану, никогда от тебя не отмахивался, а от Чанбина и вовсе не отлипал. Не совсем типичное поведение для альфы, но это можно было бы понять, если бы с омегами он вел себя так же. Ну, мы бы сказали, что человек он такой, с открытой душой. Но нет, от всех омег он как от чумы шарахается, не знаю, как вы этого не заметили. — Я думал, он просто стеснительный, — прогудел Чан. — Но на примере Джисона можно было заметить — он начинает его избегать, только когда Джисон начинает швыряться в нас феромонами и строить глазки, в остальное время он прекрасно с ним общается. Это реально заметно — течные омеги вызывают у него ужас. Сынмин вздохнул. Он думал, что до его причуд никому дела нет, и другие альфы на него и не смотрят, если он не пытается отбить у них омег. А Хенджин вон какой глазастый оказался. — Я пью подавители обоняния, и они в целом справляются с запахами омег, но Хенджин прав, течка — это особый период, и мои лекарства совсем перестали справляться с Джисоном. Это, кстати, еще одна проблема, которую я вам доставлю, если меня из группы не вышвырнут. — Но подожди, — перебил Феликс, отмахиваясь от мысли о выгоне из группы, — ты можешь переносить других альф? То есть, ты будешь спокоен, если альфа подойдет к тебе близко, и, к примеру, тронет шею? Сынмин кивнул. Феликс тут же приблизился к нему, глядя настороженно, потянулся и носом провел рядом с меткой, не касаясь, но ощутимо вдыхая запах. Сынмин так же наклонился к нему и полной грудью вдохнул запах соли и дыма и уже мысленно телепортировался в Австралию, как… В студии раздался вопль и рык, и Феликс исчез из-под его носа. — Отойди от него! — зарычал Хенджин, оттаскивая Феликса и выпуская феромоны. Опять. Сынмин устало вздохнул. Чанбин заорал, чтобы Хенджин вел себя нормально, а не как скотина, и вдруг все заткнулись. В гробовой тишине, все смотрели на держащего за предплечье Феликса Хенджина. Он раздувал ноздри, оглушительно пах, а Феликс стоял с ним спокойно, хоть и морщился. — Да вашу ж мать! — заорал Чан, — только не говорите, что вы, блять, тоже! — Мы не можем поставить друг другу метки, — спокойно прокомментировал Феликс, — в крайний раз, когда Хенджин попытался, я сломал ему руку. И поверь, я этого не хотел. В смысле — руку ломать. Чан смотрел на него так, будто бы кусочек его солнечной Австралии, частичку его дома и его души при нем облили ядом и сожгли дотла. — Нет, Ликс, пожалуйста. Скажи, что это шутка. Очень несмешная шутка. — Какие уж тут шутки, — рявкнул Хенджин. — Но вы оба альфы. — А то мы не в курсе. Хенджин рыкнул, дернулся и взмахнул рукой, пытаясь загнать когти назад. — Я не могу спать с другими, на меня не действуют хреновы подавители. И это все после того, как я с ним познакомился. До него все прекрасно работало. Можешь спросить у Феликса сам, почему он, несмотря на кучу проблем, выбирает меня, но мой ответ такой — для меня других с момента, как я его увидел, больше не существует. Точка. Чан посмотрел на Феликса. Спокойного, флегматичного, улыбчивого Феликса, который стоически сносил вопли, истерики и приступы злобы Хенджина. Тот вздохнул и ответил: — Мы же не собираемся всерьез обсуждать уход Сынмина из группы? Все, что нам надо, это выслушать вопли начальства, а потом скрыть его метку. И все. Не надо объяснять, как она там появилась, ее нужно прятать. Знаете, есть такие специальные пластыри для омег, которые клеятся на запаховую железу, чтобы скрыть запах или уберечься от слишком приставучих альф? Вот пусть такой носит, а сверху тоналку, или одежду, которая эту часть шеи скроет. — Но все будут на это обращать внимание, — покачал головой Чанбин. — Ну и что? Альфа работает в дни своего периода, не щадя себя, но при этом уважительно относится к омегам и не хочет надоедать им своим запахом. Это даже звучит благородно. — Да, но это объяснение можно было бы дать, если бы Сынмин носил пластырь раз в три-четыре месяца, а он будет нужен ему постоянно. Люди могут решить, что у него появился ревнивый омега, который заставляет его прятать ото всех запах. — Ну и что? Слухи про ревнивого омегу в нашем случае не самый плохой вариант. Плюс, в отсутствие каких-либо доказательств, долго эти слухи не проживут. Сынмин кивнул. Уж его-то точно сложно было с омегой застать. — Это будет выглядеть странно только первое время. Потом все просто привыкнут к тому, что я решил носить пластырь. Ну вот такое решение. Некоторые так делают, чтобы избавиться от нежелательного внимания. — Фанаты решат, что ты зазнался, — устало сказал Чан, — что ты настолько уверовал в собственную неотразимость, что демонстративно и без надобности таскаешь пластырь, якобы пытаясь всем показать, что тебе все абсолютно не интересны. — Ну это уж слишком, — Хенджин покосился на него с удивлением. Чан протянул ему руку. — Хочешь, поспорим? Ставлю на то, что это будут первые комментарии и они будут преобладать. — Да, но вот тебе выбор для заголовка, — пожал плечами Феликс, — зазнавшийся донельзя Сынмин, или помеченный другим альфой Сынмин. Мне кажется, выбор очевиден. — Его рейтинг может упасть. — Или взлететь до небес, — не унимался Феликс, — какая разница, если ему не придется покидать группу и переживать тонну ненависти и хейта. Быть помеченным в Корее даже для омеги без брака — это буквально позор, что уж говорить об альфе. Об этом просто не должны узнать. Любой другой вариант или сплетня будут лучше, чем это. Все, что требуется от Сынмина — выходить из дома с пластырем и не снимать его, пока он опять не окажется дома. — От него пахнет Чанбином, — вдруг покачал головой Хенджин, — я сначала не обращал внимания, потому что был слегка не в себе после вашей потасовки, но вот сейчас чувствую — его запах изменился, и я знаю, что он изменился из-за запаха Чанбина. — А если бы не знал? Смог бы почувствовать изменения, смог бы определить, что это именно Бин? Сынмин смотрел на Хенджина с надеждой, потому что то, как они обсуждали сложившуюся ситуацию, давало шанс, что его не выгонят из группы и не покроют позором. — Не уверен. — Пластырь скрывает не только метку, но и запах, так что люди либо не будут чувствовать его вовсе, либо будут чувствовать не четко, так что на это и можно будет списать изменения запаха. Никто же не станет отдирать пластырь, чтобы проверить Сынмина наверняка? Хенджин кивнул, а потом вскинул на Сынмина глаза, наклонил голову, повернулся к Чанбину и прищурившись спросил: — Я одного не могу понять. Сынмин предпочитает альф, окей, допустим, но Чанбин-то нет. Как так вышло, что он не просто Сынмина к себе подпустил, но еще и пометил? Чанбин не выпускает клыки в спокойном состоянии, значит, для этого нужен либо гон, либо предоргазменное состояние, верно? Чанбин дернул плечами. — Ты правда хочешь об этом поговорить? — Да, — Хенджин выпрямился, наступая, — мне интересно, как самый обычный альфа смог поставить метку другому альфе, пусть и необычному. Я понял, что Сынмин мог такое позволить, но как конкретно ты смог это сделать, я не понимаю. — Да зачем тебе вообще это знать? — взвился Чан, а потом закрыл лицо рукой, — нет, Хенджин, это идиотизм полнейший. — Почему это? Я хочу знать. — Феликс, неужели ты этого хочешь? Феликс поднял взгляд на Чана, очень печальный и какой-то темный взгляд. — Все альфы одинаковые, хен. Все мы хотим взять свое, оставить отметины. И я тоже хочу, хочу и не могу. Конечно, мне тоже интересно знать, как Чанбин это сделал. Чан отвернулся от них и грохнул стопкой бумаг об стол. А Чанбин вдруг заговорил: — Я вам не врач, но по ощущениям — это как будто бы Сынмин, когда возбужден, выпускает другие феромоны. Вот он обычный альфа, и я это прекрасно чувствую, а вот он меня обнимает, трогает мою шею, и меня это больше не бесит. Я все еще чувствую его так, как и раньше, и на вкус запах тот же, но он дурманит, пьянит и в него хочется вжаться и укусить. Что я, собственно, и сделал. Сынмин посмотрел на него. Странно, ведь ему казалось, что это его дурманит запах Чанбина. — То есть, когда Сынмин возбужден, его феромоны меняются и позволяют альфам нормально реагировать друг на друга? Хенджин хищно раздувал ноздри и смотрел на Сынмина плотоядно. — Ты меня не возбуждаешь, — на всякий случай помотал головой Сынмин, отходя от него на пару шагов. — Да, — елейным голосом ответил Хенджин, — но есть тот, кто возбуждает, а еще есть период гона, когда ты возбужден вне зависимости от того, где и с кем ты находишься. Если ты не будешь пить подавители, то альфы, находящиеся в одном помещении с тобой или, например, в одной общаге, смогут нормально вести себя друг с другом, верно? — Хенджин, блять! — А что, хен, один пластырь и правда может вызвать подозрения, но два, три или больше — нет. Ну, такая новая концепция у группы — все носим пластыри. — Ты хочешь трахаться у меня под дверью с Феликсом, когда у меня будет гон без подавителей? Ты охуел совсем? — Сынмин моргнул и почувствовал вдруг подступающее раздражение и желание стукнуть Хенджина, да посильнее. — Всего один разочек, чаги-я, — Хенджин мурлыкнул и теперь подбирался к Сынмину. Запах Хенджина был сладок и пьянил, но не бесил, наоборот, хотелось вдохнуть поглубже. Сынмин застонал от отчаяния. И перед ним моментально возник Чанбин. — Шаг назад, Хенджин-и, или я сломаю тебе что-нибудь на твоем красивом лице. — Эй-эй, полегче. Дым костра начинал пугать и предвещал пожары, а надвигающийся шторм чувствовался как наяву. Сынмин ошарашенно смотрел на грозного Феликса и скалящегося Хенджина, стоящих напротив набычившегося Чанбина. — Вот поэтому я и настаивал на группе из одних альф, — выдохнул откуда-то сбоку Чан. — Но в этой комнате омег и нет, вообще-то. — В этом и драма, Сынмин-и. Омег здесь нет, но альфы хотят перегрызть друг другу глотки, защищая своих альф как омег. Просто пиздец.

***