Солнечное утро. Финал. [хенликсы]

***

— Прогуляемся? — тихо спрашивает Хенджин, гладя его по щеке и заглядывая в сонные глаза. — Который сейчас час? — хрипит Феликс, тяжело поднимается и трет глаза, — где Сынмин? — У себя в комнате, сказал проваливать с его глаз и не мешать. Еще сказал, что времени у нас до обеда, а может, и до вечера. Феликс замирает, потерянно глядя куда-то мимо, а потом молча кивает и стекает с постели. Хенджин знает, что у них еще полно времени до того момента, как у Сынмина начнется активная фаза гона, но именно сейчас, когда они так близко к своей цели, он смотрит на странно безмолвного Феликса, рыщущего в поисках своей одежды, и впервые задумывается — так ли он хочет эту метку?

***

Спустя час они идут по почти безлюдной набережной реки Хан, кутаясь в свои куртки и ни о чем не разговаривая. Хенджин кидает на Феликса косые взгляды — на том огромная бесформенная куртка, оверсайз штаны, все безликого темно-серого цвета, без бирок и каких-либо брелков. Под капюшоном шапка-бини, из-под которой не торчит ни единой светлой пряди, а еще на нем маска. Все веснушки замазаны тональником, а на шее — Хенджин видел, когда Феликс собирался, — пластырь, который скрывает запах. Их не должны видеть вместе, не должны узнать. — Ты в порядке? — все же спрашивает Хенджин, вытаскивая руку из своего кармана и ныряя к Феликсу. Он сжимает чужую маленькую горячую ладонь и радуется, что сейчас они выглядят неузнаваемо для окружающих. Просто два неприметных парня, решивших прогуляться рано утром в промозглую осеннюю погоду, в самый ветренный день. Звучит как сумасшествие, но кто ж знал, что гон у Сынмина начнется именно в такой день. — Правильно ли мы поступаем? — тихо хрипит Феликс. Хенджин видит только его глаза, большие, раскосые, и сейчас в них тьма, они быстро бегают по улице, словно мониторят каждое случайное движение, чтобы в случае чего они могли расцепить руки и отпрыгнуть друг от друга. — Мы ведь этого хотели. Да и Сынмин согласился, уступил нашим уговорам и не пил таблетки. Только ради нас, между прочим, не пил, так что… — Этот день должен быть особенным. Но почему я чувствую только беспокойство и тошноту? Феликс бросает на него косой взгляд, и Хенджин вздыхает, прижимаясь к нему ближе, а потом и вовсе выдергивая руку из чужого кармана и обнимая Феликса за плечи. Для друзей это нормально. Для обычных людей, гуляющих по обычной улице в обычный вторник, это нормально — просто обняться и идти вместе вразвалку. И Хенджин старается звучать как можно мягче для Феликса: — Потому что альфа внутри тебя знает, чем этот день закончится. Возможно, сегодня все и правда получится, и ты… в ужасе? — Я в ужасе, определенно, — кивает Феликс и отворачивается, молча глядя на дорогу. Хенджин знает, что он сейчас жует губу, обдумывая какую-то не дающую ему покоя мысль. — Расскажи мне, Ликс. Что тебя мучает? — тихо просит Хенджин, крепче сжимая чужое плечо, — то, что мы собираемся сделать… между нами не должно быть тайн и молчания. Если ты сомневаешься и больше не хочешь этого… — Я завидую, — вдруг говорит Феликс, заставляя Хенджина глубоко вздрогнуть, — завидую тому, как это получилось у Сынмина с Чанбином. Как бы это сказать? Естественно? Они просто прикоснулись друг к другу и, это просто случилось. Никаких месяцев подготовки, никакой нервотрепки, никаких таблеток и чужих волшебных феромонов. Это просто они, то, что они чувствуют друг к другу. Я просто завидую, что у нас так не будет. Что мы будем вынуждены сидеть под дверью чужой спальни, чтобы наши инстинкты были усыплены достаточно, чтобы мы могли друг друга укусить. Мне это не нравится, Хенджин. — Но ведь ты загорелся этой идеей. Я думал, ты этого хотел? — Я и сейчас хочу. Хочу, Хенджин. Но не так. Я не знаю, как это объяснить, не знаю, как выразить засевшее внутри чувство, но… Я как будто просто знаю, что если даже все получится — это будет не то. — Ты же буквально предлагал привязать тебя к кровати или усыпить снотворным. Хенджин теряется. Он понимает чужие чувства, он знает, о чем говорит Феликс, но все же чужое желание отступить в самый последний момент его ранит. — Знаю. Но еще я знал, что ты никогда на это не согласишься. Помнишь, что ты сказал? Что ты хочешь прочувствовать все это в полной мере, что в момент, когда связь между нами возникнет, ты хочешь на полную чувствовать свою принадлежность мне. Или мою — тебе. Изначально для меня важной была только метка, сам факт ее наличия, но сейчас — для меня намного важнее то, что она значит. И я боюсь, что мы потеряем эту значимость, если укусим друг друга под воздействием чужих феромонов. Вдруг в этот самый момент для нас это не будет ощущаться… никак? Вдруг мы лишимся чувствительности, не поймем? Сынмин ведь потерял сознание, когда Чанбин его укусил. А вдруг, если мы вдохнем запах Сынмина, почувствуем его феромоны, вдруг мы больше не почувствуем друг друга? Вдруг эти укусы будут безболезненными, безвкусными, блеклыми? Я боюсь этого, Джин. Боюсь, что я не почувствую тебя, а второго шанса у меня уже никогда не будет. Метку нельзя поставить дважды. Хенджин молча смотрит вперед, а потом послушно позволяет подвести себя к ограде, останавливается и вглядывается в серую гладь воды. Ветер разукрашивает поверхность реки причудливой рябью, и Хенджин смотрит и смотрит, утопая в своих эмоциях и чувствах. Он хочет поспорить с Феликсом, хочет закричать, обвинить его в слабости, хочет потребовать прекратить так говорить, но Хенджин знает, что он прекрасно понимает, что Феликс имеет в виду. Сам Хенджин ведь тоже представлял себе все иначе. Что им не будет нужен третий, что единственный, кто им будет нужен — это они друг другу, и все. Что однажды, в теплый солнечный день, они проснутся в одной постели, будут сонно обниматься, даря друг другу ласковые поцелуи, что спустя несколько минут тихой ласки, он окажется на Феликсе, оседлает его бедра и будет двигаться на нем, лаская их одновременно, пока они оба не сдадутся, пачкая подрагивающий рельефный живот Феликса семенем, и Хенджин не повалится на него сверху, тяжело дыша и скалясь, потому что ему будет чертовски мало вот так, только руками. И он уткнется Феликсу лицом в шею и будет дышать часто-часто, не в силах прийти в себя, а потом почувствует чужие пальцы между своих ягодиц. Все внутри отзовется дрожью на это движение, особенно тогда, когда Феликс уберет руку, просунет ее между их животами, собирая сперму и вернется к его заднице снова, уже со смазкой. Хенджин представляет, как будет рычать и беспомощно скулить в чужое ухо, поддаваясь, позволяя, соглашаясь с тем, что Феликс, его альфа, делает с его задницей. Хенджин мечтает о том, что, когда пальцев станет слишком много, когда животное внутри него будет выть от ощущений и непонимания, когда собственный до боли возбужденный член, зажатый между их телами, будет истекать без внимания, тогда Феликс разведет его ягодицы в стороны, крепко впиваясь когтями, и толкнется внутрь, заставив зашипеть от растяжения и заполненности, вот тогда, на миг ослепнув, он потеряется в себе, в своих чувствах, своих ощущениях, в чужом дымном давящем запахе, и вот тогда Феликс вонзится в его шею клыками, делая своим навсегда. Их будет только двое, и они будут принадлежать друг другу. Без условий и какого-либо воздействия извне. Только они сами и их чувства, возведенные в абсолют, не источившиеся со временем, окрепшие в более глубокую осознанную связь. Он позволит Феликсу укусить себя. Он будет альфой, будет в сознании, будет возбужден до предела, взвинчен, но все равно он настолько утонет в своем желании и своей любви к этому человеку, что он просто позволит ему сделать это с собой. Животное, альфа внутри него, наконец уступит человеку, и это будет честный поединок с самим собой, который он выиграет. Хенджин всегда мечтал об этом так. Что будет хрипеть, потеряв себя, а Феликс будет толкаться в его тело, рыча и слизывая кровь с его меченной шеи. Что после Феликс уложит его на спину, любуясь как солнечные блики играют на его смуглой коже. Как Феликс будет целовать каждый сантиметр его тела, как Хенджин будет чувствовать его любовь и восторг на глубинном уровне. Как Феликс опустится ниже, как проведет влажную полосу языком, прослеживая всю длину его члена, и как этого будет достаточно, потому что чужой восторг и желание выкрутят Хенджину эмоции на полную, заставив кончить от самого легкого прикосновения. Хенджин хотел бы, чтобы после они валялись вдвоем в постели, заглядывая друг другу в глаза, щурясь от солнца, пробивающегося в окно, и Хенджин касался бы пальцами веснушек на лице Феликса и улыбался бы ему счастливо и умиротворенно, потому что знал бы, что в этот день их битва закончилась. Что теперь он принадлежит этому человеку, и что однажды, в такой же счастливый солнечный день, Феликс точно так же будет принадлежать ему. Хенджин мечтает об этом. А не о холодном коридоре перед дверью несчастного, мучающегося от боли и жара Сынмина, феромоны которого могут их опьянить до такой степени, что из них уйдет присущая альфам агрессия. Хенджин тоже не хочет так. И он все еще не до конца верит, что это возможно, но он тоже хочет, чтобы они сделали это из любви, а не из отчаяния. Он не хочет этого легкого, как сказал бы Феликс, читерского пути. Он хочет их собственный путь, сложный, тернистый, почти невозможный. Ведь именно из-за этого их история станет такой особенной — они сломают правила и будут вместе, потому что их любовь сильнее, чем животная химия их тел. — Енбок-а, — шепчет он, хватая того за руку и сжимая до хруста, — мы не станем этого делать сегодня. Слышишь? Не станем. — Но мы ведь уже договорились с Сынмином, — вяло и безжизненно отвечает Феликс, — некрасиво будет просто сказать, что мы испугались и передумали. Мы ведь так долго этого хотели, так планировали. Что он о нас подумает? — Да какая разница, что подумает Сынмин? Это наша жизнь, Ликс, и это наша с тобой любовь. Мы извинимся любым способом из всех возможных, но мы не станем этого делать сегодня. Точно не потому, что нам будет неудобно отступать перед другим альфой. — А если потом… а если мы никогда не сможем этого сделать и другого шанса не будет? — А куда ты Сынмина собрался деть? — хихикает Хенджин, — он с нами рядом будет еще несколько лет, так в контракте написано. — Нет, я ведь имею в виду совсем другое. А что если, мы никогда… — Значит, мы будем вместе, потому что нас связывает любовь, а не метки, — уверенно говорит Хенджин, чувствуя, как в груди наконец разливается тепло, и что этот мерзкий промозглый день наконец перестает быть тягостным и мрачным, — значит, мы каждый день будем выбирать друг друга и оставаться рядом, потому что это именно то, что нужно нашим сердцам. — Но мы все еще альфы, — Феликс поворачивается к нему и неслушающимися пальцами тянет маску вниз, позволяя увидеть свое взбудораженное лицо, — мы ведь все равно будем хотеть этого. И будем пытаться подчинить себе друг друга. — Да, и мне нравится эта мысль, — Хенджин наклоняется, спуская и свою маску, и коротко чмокает тут же задохнувшегося от возмущения Феликса в губы, — все, что с нами ни произойдет — будет естественно. Если однажды получится — я буду самым счастливым на свете, но, если нет — Ликс, клянусь тебе, я буду рад каждому дню, проведенному рядом с тобой. Мне не важно, альфа ты или нет, я люблю тебя. Да, метка — это то, что отчаянно желает животное внутри меня, но я не буду любить тебя меньше, если мне за всю жизнь не удастся тебя укусить. — Ты правда не обижаешься на меня? — спрашивает Феликс, и в его глазах виднеется тоска. И Хенджин хотел бы, чтобы Феликс чувствовал всю ту нежность, всю ту любовь, которую он вызывает внутри, чтобы Хенджину никогда не пришлось объясняться и постоянно его убеждать. С другой стороны, может, для них в этом и смысл? Они никогда не узнают сами, а значит, свои чувства будут должны показывать и доказывать постоянно, каждый день. И Хенджин впервые чувствует, что готов к этому. Что перспектива никогда не пробраться в голову Феликса больше не пугает и не печалит его, а лишь говорит о том, что ему нужно будет постараться. И он готов стараться бесконечно. — Все в порядке, чаги-я, — улыбается Хенджин и тянет Феликса за собой, отрывая их обоих от созерцания серой мрачной беспокойной глади холодной воды, — мы должны отпустить это и просто жить. Я думаю, у нас все получится — я имею в виду, у нас получится быть счастливыми друг с другом, и не важно, как именно это будет, с метками или без них. Я чувствую прилив несоизмеримой теплоты, когда думаю о тебе, и мне этого достаточно. Так что пойдем спокойно позавтракаем, а потом вернемся домой и будем комфортить Сынмина ближайшие пару дней. Он наверняка будет злым и недовольным, и наверняка прочитает нам целую нотацию о том, что мы безответственные, ветреные и нашему слову грош цена. На голодный желудок мы это не потянем, точно тебе говорю. — Может, позовем туда Чанбина? — с сомнением тянет Феликс, но улыбается вполне искренне и даже окончательно стягивает с лица маску. — Нет, Сынмин — это наша ноша на ближайшие дни. Мало того, что мы его обманули, получается, так еще и Чанбина ему подсунем, чтобы у Сынмина мозг коротнуло и он распереживался? Нет, мы просто сами побудем с ним рядом, поможем, как сумеем. Они ведь тоже всего этого боятся — гона, потери контроля. Мы не будем их подставлять, когда они сами к этому не готовы, да и наверняка даже не обсуждали такое. — Ладно, хорошо. Феликс улыбается. А через десять минут хохочет на всю улицу, тычет пальцем в вывески и вслух фантазирует, чего бы такого хотел поесть. Хенджин чувствует его умиротворение и радость. На каком-то глубинном уровне, или просто анализируя выражение чужого лица и интонации, он не знает, но все равно чувствует — все напряжение, вся печаль, что были в Феликсе пару часов назад, исчезли, испарились и теперь он просто стал собой — громким, счастливым и веселым. И он нравится Хенджину таким. И метки — это не то, что должно портить им обоим настроение. Ведь однажды для них наступит их солнечное ленивое утро. Однажды они будут связаны навсегда, Хенджин точно это знает.

***