Двое альф в одной постели. [сынбины]

***

Пальцы впиваются в бедро и ведут с нажимом, царапая ногтями, и Сынмин стонет, протяжно, громко, переставая стесняться и отдавать себе отчет в своих действиях. Он не в порядке. Совершенно не в порядке. А Чанбин прижимается сзади, спустив с него мягкие домашние штаны и белье, и рисует ногтями узоры на его коже, причиняя одновременно и легкую боль и заставляя выгибаться и скулить, прося о большем. Сынмин знает, что останутся полосы, и прямо сейчас жалеет, что Чанбин не может выпустить когти, потому что ему бы хотелось иметь на своем теле и такую отметину. Сынмин представляет, как клыки и когти Чанбина увеличиваются, как он впивается ими в его бедро, как оставляет пять длинных кровоточащих полос. Как они воспаляются, кровоточат, как они набухнут, когда начнут заживать. Как останутся длинные светлые шрамы на его смуглой коже. Сынмин думает, что, если однажды Чанбин позволит ему остаться рядом в гон, он обязательно об этом попросит. Это будет похоже на татуировку. Только лучше. Это еще больше подчеркнет его принадлежность этому альфе. Будто ему мало метки. Сынмин хихикает и изгибается, захлебываясь стоном, когда Чанбин ведет рукой наверх, но не по бедрам, а ныряя пальцами между ними, задевая, касаясь так, как никто никогда альфу трогать не должен. — Пожалуйста, — хрипит Сынмин и дергается. Чанбин держит его руки за спиной, не позволяя касаться себя, поэтому Сынмин скашивает взгляд на свой прижимающийся к животу покрасневший член и всхлипывает, понимая, что Чанбин собирается играть с ним еще долго, а он уже готов умолять. А Чанбин только хрипло рычит ему прямо в ухо, будто бы разом теряет все слова и не может ничего нормально сказать. И Сынмин хотел бы рассмеяться над ним и пошутить, но Чанбин вдруг касается губами его метки, влажно лижет языком, а потом транслирует Сынмину прямо в мозг мысль о том, как кусает его снова, разрывая клыками тонкую кожу, впрыскивая прямо в железу яд, связывая их навсегда. Он не делает этого в реальности, но представляет так ярко, так четко, что Сынмин вскрикивает и бьется в его руках, содрогаясь в оргазме, болезненно поскуливая оттого, что Чанбин так его и не тронул и рук не выпустил, не позволив позаботиться о себе самому. Сынмин снова смотрит вниз на свой член и понимает, что он и не думает опадать. Ему слишком мало кончить вот так, ему мало Чанбина, который его толком и не коснулся, только транслировал свои похотливые желания через их связь. — Тише, перебудишь своих соседей, и они придут ругаться. Чанбин забавляется, а Сынмин хнычет и ругается, потому что ему прямо сейчас совершенно плевать вообще на все. Он хочет Чанбина, хочет его касаться и хочет, чтобы тот касался в ответ. В его воспаленном мозгу кроме этой никаких других мыслей нет, поэтому он слабо пытается зарычать, сообщая Чанбину о своих желаниях. — Да что ты, — фыркает Чанбин и снова лижет аккуратную, успевшую наконец зажить метку, — и чего тебе хочется, м? Сынмин хочет ответить, но Чанбин склоняет голову и прихватывает губами его плечо, мягко целуя, а потом и прикусывая. И Сынмин рвано выдыхает и больше совсем не может говорить. Он просто издает звуки, нечленораздельные, нечеловеческие, прямо сейчас он животное, которое хочет альфу, и плевать ему на все остальное. — Эй, Сынмин-а, — Чанбин выцеловывает его шею, облизывает ухо и снова возвращает руку на бедро. Он гладит, массирует и царапает, упивается своей властью, и Сынмину ничего не остается, кроме как сдаться и потерянно скулить, позволяя ему наслаждаться. Когда Чанбин сначала сжимает, а потом звонко шлепает его по ягодице, Сынмину кажется, что это слышит вся их общага. Стыд перед другими все же обжигает щеки, потому что Сынмин вдруг думает, что другие знают, что именно Чанбин с ним делает. Что, даже будучи альфой, он отдает всю власть, весь контроль над собой другому альфе. Они знают. Все они, вся группа, часть стаффа, боссы компании. Десятки людей знают, что и кто с ним делает, и Сынмин задыхается, на секунду ослепленный этой мыслью, а потом его отпускает, когда Чанбин потирается об него, наконец отпуская руки, и тихо мурчит на ухо: — Хочу тебя поцеловать. Приподнимись, пожалуйста. Чужая нежность странно воздействует на сознание, Сынмин отвлекается от своих мыслей и снова тонет в чувствах Чанбина — в его трепетности, когда он склоняется из-за его плеча, чтобы дотянуться губами до губ, в его осторожности, когда он приоткрывает рот и позволяет Сынмину скользнуть языком между его губ и с интересом касаться клыков, чуть увеличенных даже в спокойном состоянии, как и у всех альф. Чанбин вдруг рычит, и сознание Сынмина сносит волной его страсти, его желания, и Сынмин просто позволяет развернуть себя, уткнуть головой в подушку, позволяет Чанбину навалиться сверху, притираясь в самом однозначном жесте. Сынмин лишь лениво разводит ноги в стороны и приподнимает задницу, чтобы Чанбину было удобно, а тот рычит почти как животное, и его клыки сжимаются у Сынмина на загривке, уже не дразня и не обозначая укус. Он и правда кусает, и весь мир Сынмина схлопывается до этой точки, где его альфа держит его зубами за холку, подмяв под себя. Сынмин не знает, откуда в нем это, почему он такой, почему его организм работает именно так, но прямо сейчас он растекается лужицей вместо того, чтобы сойти с ума и желать драться и мстить. — Бин-и, — слабо выдыхает Сынмин и склоняет шею набок, подставляясь, позволяя, — Бин-и, я хочу… — Я тоже, поэтому, Сынмин, я должен тебе кое-что сказать. Чанбин разворачивает Сынмина к себе, тянет за руку, чтобы тот приподнялся, и Сынмин натурально падает на него, урча и постанывая, лижет языком все, до чего дотягивается, и Чанбин гладит его по спине, пытаясь успокоить, но Сынмин стонет только громче и лезет целоваться, пытаясь обвиться вокруг него словно удав. Сейчас он не похож на альфу. Он и на омегу не похож, потому что ни одна омега так на Чанбина не реагировала. А Сынмин льнет к нему, ластится, издает десятки разных звуков, переходит с урчания на скулеж, а потом на капризные стоны, а еще пытается уронить его вниз и усесться сверху, и Чанбин уступил бы ему, он очень сильно хочет утонуть в этом тоже, лишиться разума и сознания и просто позволить чувствам взять верх, но он не может. Он знает, что отвечает за Сынмина, что вся ответственность лежит именно на нем, поэтому, обхватывает Сынмина за шею сзади и легко сжимает, пытаясь немного привести того в чувства. — Сынмин, послушай. — Чанбин, мне кажется, я… кажется, я хочу этого. Правда хочу. — Я тоже. Поэтому я полагаю, что вести должен ты. — Чего? Сынмин отшатывается от него и забавно садится на задницу, глядя совершенно круглыми глазами. Чанбин ласкает взглядом его длинные ноги, его бедра со следами царапин, его член, тяжело раскачивающийся между ног и пачкающий смазкой живот. Чанбин хотел бы его, хотел бы взять, присвоить себе, окончательно сделать своим, быть его альфой, как был бы для омеги. Но он знает, что на нем лежит ответственность за них обоих. Особенно когда Сынмин буквально превращается в лужу рядом с ним. — Что? Но почему? Почему я, а не ты? Разве ты не хочешь? Сынмин сбит с толку и подползает ближе, аккуратно касаясь ладонью его бедра и мягко поглаживая. Словно щенок лапкой трогает хозяина, выпрашивая угощение и пытаясь понять, не сильно ли хозяин обидится на шалости. — Хочу, — Чанбин ласково гладит его по волосам, а потом спускается ниже, касаясь пальцами скул, щек, очерчивая подбородок, — я очень сильно этого хочу, но я думаю, что так будет правильно, Сынмин. Особенно сейчас, когда мы еще не знаем, как все пройдет и чем это закончится. Чанбин встает и раздевается, снимая с себя остатки одежды, приносит бутыль со смазкой и вкладывает ее в руки Сынмина. — Это должен сделать ты. Я тебе доверяю, и я хочу тебя. Правда хочу тебя так. Чанбин откидывается на спину, разводя ноги и приглашающе кивая Сынмину, и с улыбкой разглядывает как тот медлит, как закусывает в отчаянии губы, как нервно вертит в руках смазку, и как дергается и течет его член, явно выдавая заинтересованность. Чанбин все еще с трудом может поверить в то, что между ними происходит, но единственное, что он знает — это то, что он и правда хочет Сынмина. И когда он закрывал глаза и представлял, как это могло бы быть, он всегда, абсолютно всегда почему-то представлял, как Сынмин склонится над ним, коснется губ и толкнется внутрь, заполняя собой, связывая новой, ранее им недоступной связью. Чанбин всегда представлял, что он окажется под Сынмином, не наоборот. У этого желания есть и логичная сторона — прямо сейчас Сынмин слаб, податлив, он доверчиво заглядывает ему в лицо, смотрит круглыми глазами, когда выдавливает на пальцы смазку и потерянно разглядывает, как она стекает вниз, пачкая постель. Чанбин знает, что если что-то пойдет не так, что, если Сынмин сойдет с ума и проявит агрессию — он сможет его остановить. И одновременно Чанбин понимает, что его самого такой вот Сынмин не одолеет никогда в жизни. Он и так всегда был слабее физически, а сейчас, когда он подчиняется каждому слову — Чанбин просто боится к нему прикасаться. Чанбин просто не верит в собственную адекватность, поэтому справедливо решает, что это он должен открыться перед Сынмином, отдать ему себя, вложив в чужие руки власть над собой. — Давай же, смелее, — шепчет он, протягивая к Сынмину руку, — я и правда хочу этого и я… я немного к этому подготовился. — Ты знал? — обалдело спрашивает Сынмин, — ты планировал это? Ты пришел ко мне заранее зная, что ты… — Да. Поэтому я хотел распалить тебя, хотел, чтобы ты изнывал от желания. Мне кажется, нам будет трудно друг с другом, но я все равно считаю, что мы должны попробовать. — Я думаю, что нам друг с другом будет хорошо так, как никогда не было с другими, — очень серьезно говорит Сынмин, и Чанбин почти верит, что тот окончательно пришел в себя. А потом Сынмин склоняется над ним, накрывая собой, мягко, но настойчиво целуя, и Чанбин радостно отвечает ему, улыбается в чужие губы, ловит чужой вздох и пропускает тот момент, когда скользкие пальцы касаются его между ног, гладят по кругу, а потом давят на ободок, медленно, но неумолимо стремясь проникнуть внутрь. Чанбин протяжно стонет и сжимается, отворачивая голову и слепо глядя в стену. Все его тело бунтует против этого, альфа внутри в ярости, он не хочет, не может позволить этому случиться. — Знаю, — печально отвечает ему Сынмин, упираясь лбом в плечо, — знаю, что нельзя, что неправильно. Я знаю, чаги-я. — Я и правда этого хочу. Я пробовал сам, пальцами, и было… иначе. — Как это было? — Сынмин ложится на него, щекочет волосами лицо, касается обнаженной грудью, и Чанбин обнимает его за плечи, невесомо касается острых лопаток и облизывает пересохшие губы, чувствуя, как Сынмин снова касается его, снова трет скользкими пальцами сжавшийся вход. — Было больновато, но не критично. Было странно, но не ужасно. Было… недостаточно. Мало, неярко, будто должно быть иначе, но я прекратил, отступил, перестал. Я испугался, потому что я всегда думал, что это чувствуется отвратительно, но оно не было так. — Сколько пальцев? — Два. Я смог проникнуть в себя двумя пальцами. До костяшек, представляешь? — Чанбин дрожит, когда Сынмин надавливает подушечкой на мышцы, и они расступаются, позволяя продвинуться, буквально на сантиметр, но все равно пуская внутрь. — Хорошо, — шепчет Сынмин, касаясь языком его вмиг взмокшей кожи, слизывая пот, окрашенный феромонами, — что ты чувствовал? Тебе было стыдно? Ты представлял, что это будут не пальцы? Его собственный палец прямо сейчас скользит внутрь, и Чанбин старается не сжиматься, старается просто дышать, но все его тело каменеет, и Сынмин останавливается, заглядывая ему в глаза. — Я хочу этого, Сынмин. Если бы я мог, я бы позволил тебе все, но мое тело… — Знаешь, быть может, тебе стоит… Сынмин поднимается выше, его горло оказывается прямо напротив лица Чанбина. — Не кусай, просто вдыхай. Я попробую воздействовать на тебя, может, у меня получится тебя расслабить. Ведь тогда, когда ты поставил мне метку, ты ведь тоже должен был противиться тому, что альфа касается твоей шеи, но ты никак не реагировал. Может быть, сейчас, если я хорошо постараюсь, ты позволишь мне и это? Сынмин наклоняется ближе, и Чанбин жадно касается его шеи губами. Чужие феромоны, чужой запах обрушиваются на него с такой силой, что Чанбин видит перед собой только темноту, и все его тело расслабляется, вообще не понимая, где он и с кем. Наверное, это и правда работает, наверное, что-то в феромонах Сынмина все же есть, потому что когда Чанбин промаргивается и приходит в себя достаточно, чтобы осознавать себя, он чувствует, как Сынмин движется в нем двумя пальцами, иногда останавливаясь и разводя их, растягивая мышцы входа. Чанбин чувствует напряжение в животе, чувствует, как что-то внутри хочет взбунтоваться, поэтому обхватывает Сынмина за голову и прижимает к себе, буквально впечатываясь в него и рвано дыша чужим запахом. Сынмин пахнет лавандой. Тонко, освежающе, не сильно заметно. Но сейчас в его запахе отчетливо чувствуется не только лаванда, но и свежескошенная трава, лимонная горчинка, сладость других полевых цветов. Его запах — и многогранный, и цветочный, и травянистый, как будто прохладный, заставляет потеряться в себе и искать, с упоением искать все новые оттенки и грани, забывая, что в этот момент происходит с телом. — Сынмин-а, — шепчет Чанбин, прихватывая губами кожу, водя языком по шраму метки. Прямо сейчас он чувствует одно единственное желание — вцепиться в Сынмина клыками снова. — Эй, тише, — Сынмин вздрагивает, и его пальцы выскальзывают из Чанбина, — не сейчас, не надо. Иначе можешь со мной попрощаться. — Что будет, если я укушу тебя снова? — хрипло спрашивает Чанбин, ерзая и приглашая Сынмина вернуться к его занятию, — что вообще бывает, когда ставишь метку снова? — Не знаю. Альфы обычно так не делают, верно? Я имею в виду, что одного раза достаточно, потом у альф есть другие способы сойти с ума от омеги. Запаховая железа — манит к себе только для того, чтобы предъявить права, потом она не должна так возбуждать. — Но ты другой, я чувствую это желание и… Чанбин усилием воли загоняет лезущие клыки обратно и присасывается к чужой шее, жадно порыкивая. Он оставит яркие следы, засосы, и Сынмин, скорее всего, не ограничится просто пластырем, но сейчас Чанбину плевать на то, что будет утром. Или через пару часов. Он терзает чужую шею, а Сынмин движется в нем своими длинными красивыми пальцами, и сейчас, осознавая это, Чанбин едва сдерживает желание свести ноги от возбуждения. Ему хочется этого, ему стыдно, странно, непонятно и до отчаяния хорошо. — Я могу попробовать… — начинает было Сынмин, а Чанбин даже не пытается оторваться от его шеи, глухо фыркает, пытаясь мысленно сообщить Сынмину, чтобы тот делал все, что захочет. Он чувствует, как Сынмин слепо копошится, пытаясь найти смазку, как шумит, чертыхается, пытаясь распределить влагу по своему члену, как он пытается занять более удобную позу с поправкой на то, что его голова зафиксирована и прижата к лицу Чанбина. Но он справляется, ерзает, дергается и наконец, давит головкой на вход, и Чанбин закрывает глаза, зубами раня метку и заставляя затянувшуюся кожу закровить. Он, к сожалению, не запомнит этот первый толчок, но по крайней мере он и не сожмет Сынмина как в тисках, не позволив двинуться ни на сантиметр. Чанбин сознательно отдает контроль, сознательно лишает себя сознания, чтобы Сынмин смог двигаться, чтобы он смог заполнить его, чтобы смог трахать так, как альфа бы трахал омегу. Но даже сквозь дымку дурмана, даже ощущая себя лежащим на лавандовом поле и гладящим мягкую сочную весеннюю траву, Чанбин чувствует давление внутри, чувствует дискомфорт и тяжесть, а потом ритмичные медленные движения и толчки — Сынмин скользит в нем неспешно, аккуратно, он как-то странно раскачивается, а потом Чанбин взвизгивает, отпуская наконец чужую шею, и выгибается на кровати, распахивая рот в беззвучном крике. Он чувствует, как Сынмин быстро выпрямляется, подхватывая его под одно бедро, и движется в том же направлении, заставляя сначала вскрикивать, а потом и просто скулить, не в силах выносить это ощущение. Чанбин никогда не знал, что его тело способно на такое, но сейчас ему кажется, что он готов кончить в любой момент, а Сынмин, на каждый толчок задевая что-то внутри, будто отправляет по его телу электрические разряды. — Сынмин… Он хрипло беспомощно зовет его, потому что он сам не способен ни нормально мыслить, ни понять, что с ним происходит. — Хочешь кончить? Или хочешь еще..? Чанбин и сам не знает, чего он хочет, он мечется по кровати, боясь, что сейчас просто скинет с себя Сынмина, и все это закончится. Он вдруг понимает, что не хочет, чтобы это закончилось просто так. Ему нужно совсем немного, что-то еще, что-то… Сынмин придавливает его, кладя руку на шею и сжимая пальцы. Он неожиданно сильный, и где-то глубоко внутри Чанбин вспоминает, что он все-таки тоже альфа. Сынмин чуть привстает, закидывает его ногу себе на плечо и сжимает в пальцах член, двигаясь чуть быстрее и резче, а Чанбина скручивает спазмом так, что он даже уже кричать не может, просто хрипит и скребет вылезшими когтями простынь. Он кусает собственные губы до крови, потому что это ощущается изумительно, сладко, невероятно, совершенно ново и так хорошо, что он почти не обращает внимание на дискомфорт, который появляется, когда Сынмин продолжает его трахать, несмотря на спазм мышц. — Если ты хочешь меня повязать, то я не стану сопротивляться, — едва слышно выдыхает Чанбин. — Не дури, — напряженно цедит Сынмин и, будто опомнившись от этого предложения, покидает его тело, и он гладит себя несколько раз, рычит и кончает, пачкая Чанбину живот и грудь, а потом просто падает рядом, тяжело дыша. — Это было невероятно, — улыбается Чанбин спустя несколько долгих минут. Чужой запах окутывает его, кружит голову, будто Сынмин пытается его отвлечь. — И как ты сейчас себя чувствуешь? — Будто обдолбанный, — Чанбин смеется, поворачивается к Сынмину, закидывая на него одну ногу, — это действительно самая безумная вещь, которую я делал. Я и правда не верю, что все получилось. — А ты… ты все помнишь? — осторожно спрашивает Сынмин, касаясь его лица и заглядывая в глаза. Чанбин будто чувствует чужое присутствие у себя в голове, он буквально ощущает, как Сынмин рыщет среди его эмоций, пытаясь выцепить нужную. Сынмин ищет страх и разочарование, и Чанбину жаль, что Сынмин не верит в хороший исход их близости. А еще он восхищен тем, как быстро Сынмин из зависимого, обремененного чужими эмоциями партнера превратился в того, кто может использовать чужие эмоции себе на руку. Чанбин касается его лица, ласкает, дожидается, пока Сынмин прикроет от наслаждения глаза и перестанет терзать его сознание и только тогда говорит: — Нет, я совершенно точно помню не все. По сути, только кульминацию. И я, к сожалению, упустил самый главный момент, — фыркает Чанбин и клюет Сынмина в губы, пока тот в ужасе приоткрывает рот, чтобы принести извинения, — не паникуй. Это ведь нормально, да? Друг с другом мы обречены что-то забывать и что-то не помнить. Это обидно, но это дает нам шанс быть вместе — твои феромоны влияют на нас обоих, и именно благодаря этому ты позволил себя укусить, а я позволил себя трахнуть. Мне не жаль, что я не запомнил, как ты входил в меня. Мне не жаль, потому что это ведь повторится снова, не правда ли? — А ты хочешь этого? — Сынмин будто в душу заглядывает, и Чанбину одновременно и смешно, и он утопает в нежности к своему напуганному альфе, и он притягивает Сынмина к себе и шепчет ему на ухо: — Сделай это еще раз. Пальцами. Я хочу почувствовать, как ты трахаешь меня пальцами. — Ты точно уверен? — в голосе Сынмина такое неверие, что Чанбину приходится на него рыкнуть, приходится надавить, и феромонами, и пальцами на шею, задевая вновь потревоженную метку. И Сынмин стонет, выгибается, в его глазах на секунду мелькает нечто безумное животное, он кидается вперед, лижет губы Чанбину и даже не целует, просто кусает, неосторожно раня, и Чанбин уже хочет отстранить его от себя, как видит, что Сынмин снова тянется за смазкой. Его движения угловатые и дерганные, и он смотрит глазами с расширенными зрачками, заполняющими всю радужку, и скалится чуть вылезшими клыками, проводит скользкими пальцами по закинутому на него бедру и ныряет в ложбинку между ягодиц. И Чанбин прикрывает глаза, отдаваясь чувствам и стараясь контролировать собственное тело. Пальцы входят в него до стыдного легко, он растянут членом альфы, и это осознание заставляет глухо зарычать и снова сжаться. Но он опаздывает, потому что Сынмин уже в нем, его длинные пальцы внутри, и он не двигает ими вперед-назад как членом, он сгибает их внутри и оглаживает простату. Что-то ломается внутри Чанбина, что-то в голове вопит и воет, требуя прекратить, а что-то другое, одновременно с этим, заставляет утробно заурчать и спрятать лицо в ладонях. Ему хорошо и стыдно, и он задыхается и сжимается все сильнее, заставляя вдруг Сынмина несдержанно рыкнуть: — Ты кончишь, даже если сломаешь мне пальцы. Ясно тебе? Волна раздражения поднимается в ответ, но Сынмин обхватывает его свободной рукой за шею и утыкается прямо в запаховую железу, громко щелкая зубами, а потом влажно проводя по ней языком. Что-то ломается в Чанбине, снова, в очередной раз, что-то переворачивается с ног на голову, и он скулит понимая, что не может сбросить с себя Сынмина, не может заставить того прекратить и сам не может оттолкнуть его. На самом деле он и не хочет прекращать, и ему кажется, что его мозг превращается в желе, и он с силой толкает Сынмина назад, оказываясь сверху, седлая и все еще сжимая его пальцы в себе, не позволяя их вытащить. — Я искусаю тебя всего, вдоль и поперек, ясно тебе? На тебе живого места не останется, и все будут знать, что ты мой, и… Его рык переходит в хрип, а потом во вскрик, потому что Сынмин гладит его, давит внутри, массирует, и этого так много, что Чанбин теряет связь с реальностью, просто радуясь, что может хоть как-то потереться хотя бы о живот Сынмина. Чанбин кусает его за шею, с другой стороны от железы, оставляя еще одну отметину, и просто распластывается на нем, пьяно возбужденно порыкивая и слизывая чужую кровь, по вкусу напоминающую вяжущий травяной отвар. — Ты сумасшедший, — смеется спустя время Сынмин. Он обнимает ласково, невесомо гладит по спине и пояснице, а потом ерзает, призывая Чанбина скатиться на кровать. Его лицо становится задумчивым, почти печальным. — Наш секс будет только таким, да? Только борьба, кто сильнее и кто подавит другого? Чанбин лениво тыкается лицом в Сынмина, без разбора куда, просто слизывает вкус и пот с кожи, тихо мурча. — Это… было предсказуемо, Бин. Прости, если я перегнул палку. — Знаю, что предсказуемо, и я не говорю, что это плохо. В любом случае, может, однажды мы найдем способ быть мягкими друг с другом? — А если нет? — Сынмин приподнимается на локтях и теперь он смотрит обеспокоенно. Чанбин пытается внушить ему умиротворение, старается расслабиться сам и изгнать печаль и страх из чужих глаз. — Мы альфы, Сынмин, это наша суть — бороться и побеждать. И я ни за что не променяю это на что-то другое. Сегодня я проиграл тебе, а в следующий раз будет наоборот. Мне это нравится, я больше не хочу какую-нибудь сладкую послушную омегу. И в любом случае, каким бы ты ни был, ты же знаешь, что ты мне нравишься. Уже очень давно. И для меня и такой секс — все равно секс, и мне было хорошо с тобой. А дальше будет еще лучше. — А если ты устанешь от этого? — Мы это уже обсуждали, — Чанбин устало потягивается, сладко хрустнув спиной, — не знаю, с чего ты решил, что секс для меня что-то изменит. Мои чувства к тебе — это самое важное и ценное, что у меня есть. Это моя константа. — Я хочу, чтобы мы были на равных, — тихо отвечает Сынмин, — во всем, в каждой мелочи. Я готов это равенство пообещать, но я хочу его и от тебя. Пока я связан с тобой, пока эта связь односторонняя, я просто хочу знать — ты готов слушать и слышать меня, Чанбин? — Откуда в тебе это? Почему сейчас? — Потому что ты едва можешь меня остановить, когда мы в постели. Но я тебя — не смогу никогда. Сейчас это стало очевидно. Чанбин смотрит на него удивленно, а Сынмин вдруг мурлыкает и склоняет голову, и он очарователен в своем флирте, и Чанбин подвисает с открытым ртом, разглядывая как тот альфа, который трахал его десять минут назад, тоскливо жмется к нему и совсем тихо шепчет: — Мне страшно. Что я все сделал неправильно, что это не повторится. Вдруг ты причинишь мне боль? Неспециально, конечно, но… инстинкт альфы насовсем подавить ведь невозможно. А еще я вижу, как мой запах, мои феромоны влияют на тебя, и это… вдруг однажды это сломается, вдруг однажды я не смогу подавить в тебе глубинный инстинкт ненавидеть других альф и не подпускать их к своему телу. Что мы будем делать тогда, Чанбин? Что мы будем делать с поправкой на то, что я люблю тебя, и я к тебе привязан навсегда? Чанбин глубоко вздрагивает, глядя на Сынмина пораженно. Его слова отозвались где-то в сердце, сдавили, заставили задохнуться, а потом отпустили, расцветая внутри радостью и предвкушением. Сынмин не первый раз говорит, что любит его. Но первый раз Чанбин смотрит в его глаза и не чувствует в себе желания спорить и обвинять его во лжи. Сынмин любит его, любит его как альфу, и он полон нежности, терпения и заботы, но также его переполняет, страсть и желание. Он тоже альфа, и он не отвернулся, не сбежал, он двигался внутри, рычал и наверняка тоже хотел пометить. Чанбин вспоминает, как Сынмин щелкнул зубами возле его шеи, и его затапливает волна блаженства. Между ними словно есть обещание, которое они дают друг другу и однажды обязательно исполнят — Сынмин реализует свой инстинкт альфы, оставив на нем метку, а Чанбин получит Сынмина себе. Навсегда. Без условностей и возможности уйти. И Чанбин довольно урчит, чувствуя мандраж и возбуждение от этой мысли. Сынмин связан с ним, но, когда у них будут парные метки… эту связь не сможет разрушить ни одна сила в мире. Сынмин молча улыбается, глядя на него, он точно чувствует, знает, что сейчас происходит в голове Чанбина, и это на самом деле немного пугает. Они уже сейчас почти одно целое. И это все еще непривычно, но наполняет сердце Чанбина надеждой. — С нами все будет в порядке. Мы пройдем этот путь, научимся друг друга любить. И, я не верю, что это говорю, но проникающий секс — не самое главное в жизни, — выдает Чанбин, желая Сынмина немного успокоить. Но Сынмин только хмыкает, оскалившись. — А мне вот казалось, что в жизни альфы это как раз самое главное. — Да, но… слушай, в конце концов, у других ведь получается. У других альф. А у них нет волшебных примирительных феромонов. Как-то же они справляются. Почему мы не справимся? Почему ты сомневаешься в нас? Сынмин-а, прекрати разводить панику на пустом месте. — Я не сомневаюсь, я просто хочу сказать, что нам потребуется время. Вероятно, очень много времени. Я просто хочу знать, ты готов нам его дать? Готов ждать месяцами, а может, и годами? Прежде чем станет по-настоящему легко? — Сынмин-а, — улыбнулся Чанбин, притягивая Сынмина к себе, чтобы коротко поцеловать, — мне легко прямо сейчас, разве ты не видишь? Мне легко с тобой. И я хочу большего, я готов к большему. — Это было так странно, — беспомощно выдохнул Сынмин, — странно и больше страшно. Но… — Тебе понравилось? — лукаво спросил Чанбин. Он не видел Сынмина в момент, когда их тела соединились, он почти не помнил его реакции в самом начале. Но зато он помнил, как Сынмин очень быстро из состояния лужицы превратился в жадного требовательного альфу. — Это было… слишком хорошо. — Ну вот видишь. Дальше будет лучше. В следующий раз я на полном серьезе собираюсь помнить и осознавать весь процесс. И я не вижу ни одной причины, почему у нас этого не получится. Сынмин мягко тягуче рассмеялся, а Чанбин прикрыл глаза вслушиваясь в его голос, в его мелодичный низкий смех, и позволяя мерному урчанию вырваться из собственной груди. Прямо сейчас он хотел отдохнуть, может даже, немного поспать, поэтому он подгреб Сынмина под себя, лизнул один из его укусов и тихо засопел, убаюкиваемый чужими щенячьими разглагольствованиями. Сынмин продолжал что-то расслабленно говорить, и это звучало как колыбельная. Самая лучшая и самая красивая из всех возможных.

***