13. Срок

      Лу заметила Авраама спустя несколько секунд невыносимого страха. Ганиман находился по другую сторону от арены. В толпе прочих кандидатов. Шокированный, застывший от неверия.       Как это возможно? Что он здесь делает? Как его имя вообще оказалось в злосчастном списке дуэлянтов? Почему не сказал, что собирается принимать участие? Почему Лу не расслышала стук его сердца, когда народ стал стягиваться в колизей?       Вопросы крутились в голове ураганом. Рука Жонсьера, схватившая плечевой сустав, не успокоила. Стало только хуже. Марк пытался придать ей смелости, показать, что рядом. Но в сути своей жест был полон отчаяния не меньше, чем размышления Лу: он оказался между двух огней. Ему придется наблюдать или кончину юноши, которого нянчил с пеленок, или вампирши, которую десятилетиями готовил к тому, чтобы она выжила. Лу избегала смотреть на Жонсьера. Не могла оторваться от Авраама. Верила, что подставила обоих.       Со спины к Ганиману приблизился охранник. Неаккуратно, с силой пихнул в лопатку, вынуждая шагнуть ближе к рингу. Авраам против воли пошатнулся. Сдвинулся. Все его тело сковало нежеланием приближаться. Самостоятельно он ни за что бы не решился вступить в бой.       Лу чувство разделяла: никто из них не сможет убить второго. Нет. Это же как перерезать глотку самому себе, когда безоговорочно ценишь жизнь.       Сюзерен ждал представления. Владыке не было дела до моральных дилемм, до того, что его приказ провел багровую черту в судьбах двух до смерти привязанный друг к другу вампиров – как не было дела до остальных деталей. Лу ощущала на себе взгляды. Зрителей. Лиз и Михаила. Василиска тоже. Вероятно, приспешники, находящиеся рядом, указали монарху на участников первой битвы. Внимание душило, облепило со всех сторон.       Тошнота усилилась от мимолетной мысли про предков Авраама. Неужели Ганиманы настолько мерзавцы, что при угрозе для безопасности собственного сына выбирают верными псами торчать около короля вместо того, чтобы спуститься? Как Марк находился поблизости к Лу, так и Миша должен был положить свою тяжелую, широкую ладонь на плечо Аврааму. Если не словами, – на которые он обычно предпочитал скупиться – то присутствием выразить хотя бы подобие поддержки.       Его не было. Авраам совершенно один переживал мгновения панического ужаса. Охрана все агрессивнее напирала. На Лу в том числе. В случайном порядке могло достаться и Жонсьеру, так что она отмерла уже после первых двух тычков.       Шла и не чувствовала ног. Лу чудилось, она просто плывет, течет – захлебываясь то ли страхом, то ли сожалением. Тоска за жизнь друга одолела с макушки до пят. И не только потому, что эта самая жизнь висела на волоске конкретно в данный момент. Трясло от беспощадного осознания: целый век существование Авраама равнялось длинному, безотрывному мучению, пытке равнодушием, безучастием; жестокостью. Конечно, Лу знала, что ему тяжело – видела воочию, через что Авраам проходит. Пусть не на всем пути, но на половине. А сейчас масштаб трагедии сложился полностью. Преодолеть столько откровенного гадства и в попытке обрести свободу снова упереться в выбор без выбора – словно финальное подтверждение парадигмы. Из клетки нет выхода. Ты навсегда заложник среды.       Лу сбежала по крутой стене к арене – угол и ускорение вынудили почти скатиться вниз. Авраам преодолел расстояние прыжком. Они замерли лицом к лицу, разделенные грядой серых каменных плит под ногами. Одно на двоих их обуяло оторопение. Одинаково тяжелым ощущался воздух вокруг.       – Чего же вы ждете? – плюнул сверху Сюзерен Василиск. – К бою.       Глаза Авраама, и без того стеклянные, невидящее помутнели сильнее. Комментарий правителя напомнил, что тянуть бесконечно не выйдет. Рука Ганимана, повинуясь приказу, схватилась за рукоять. Из набедренного чехла, висящего на правой ноге, наружу скользнул клинок среднего размера. С широким эфесом и зубчатыми краями.       Лу хорошо знала этот и похожие мечи – в роду Авраама такие имели все: вроде семейная черта. Михаил изготовил клинки класса «Клык» себе, супруге и отпрыскам, уверенный, что лучше оружия не существует. Высокому, чаще выбирающему проворство, а не прямой таран, Аврааму стиль фехтования отца не подходил. Тем не менее Миша без исключений инорировал неугодное, уверенный в своей правоте.       Фехтование в целом было чуждо Аврааму. Из-за Кармен. Из-за насилия, сидевшего в корне ремесла. Порой они с Лу устраивали шуточные сражения. Кончались которые неизменно скоротечно – солидарно установленной ничьей и неловкими пояснениями. Лу всегда прерывала поток его самобичевания. Дурашливыми играми, отвлеченным смехом и улыбками.       Садились на траву – размышляли, кем могли быть родные мать и отец Авраама, учитывая, что у него все никак не выходило мириться с правилами вампирского сообщества, не выходило задавить чуткую натуру в угоду обстоятельствам. Во дворе обязательно появлялся Марк Жонсьер – выносил кровь и опускался на землю за компанию. С интересом выслушивал гипотезы. Наставлял Авраама, что совсем неважно, откуда он взялся и по какой причине душа его лежит к вещам, которые не по нраву остальным. Пытался убедить, мол, оставаться собой – главная ценность выбора. Хмурился, замечая над бровью или под носом Авраама росчерк грязи – после пусть и непродолжительных, однако битв идеальная чистота невозможна при любом раскладе. Тянулся к его лицу – стереть пятно, на правах старшего, наставника как-никак. Ганиман уворачивался, всем видом показывая: «Мне уже не тридцать лет!» Оба отступать не думали. Пока валяли дурака, Лу отмечала: вот где она, причина. Если любовь и принятие дарит хоть один близкий, убежать от себя настоящего не так-то просто.       Подчеркивая глубокое уважение, Авраам десятилетиями, в любых обстоятельствах – даже в таких расслабленных и неформальных – обращался к Жонсьеру официально. Притом взгляд, которым он Марка одаривал, выглядел более личным, чем все взгляды, которых Лиз и Михаил удостоились за столетие.       Лу обнажила сталь. Медленно, через силу заставляя кисти работать. В глазах застыли слезы. Мозг, остервенело пытающийся придумать способ не затевать спарринг, подбрасывал обрывки счастливых беззаботных воспоминаний, и из-за этого хаотичность мыслей лишь увеличивалась. Теплый ветер, мягкий газон, радостные, как дети, она, Жонсьер и Авраам. Все на одной стороне. Все живы, в безопасности. Так прекрасно, так далеко, будто иллюзорная вуаль...       Гипноз. Можно попробовать наложить морок на ближайших охранников, на самого Сюзерена, черт бы его побрал! Александр, несомненно, отобьет атаку на своих начальников – Михаила и Лиз брать под контроль смысла не много.       Сука. Нет смысла рассматривать гипноз за вариант спасения. Сверхъестественные проявления строго запрещены на территории колизея. Обряд Инициации веками проводился для оценки уровня владения холодным оружием в чистом виде. Без всесильной подоплеки исцеления, телекинеза и гипноза. Охрана заметит красные глаза из любой точки помещения и моментально обезглавит нарушителя.       Давным-давно она читала об условиях проведения сегодняшнего экзамена. Подписывать себе смертный приговор бездумными порывами было настолько же бессмысленно, насколько и глупо. Как тогда поступить?! Как сбежать?       – Я не стану убивать Лу.       Меч Авраама звонко ударился о каменный пол. Звук эхом разнесся в пространстве. Отрезвил, вернул в настоящее. Обозначил последний вариант, в суматохе паники спрятавшийся в самые недра памяти.       Точно. Убегать не обязательно. Можно просто уйти. Сложить оружие. Отказаться от права биться за выход из рода. Тогда все последующие столетия придется провести в роли отпрыска. Отступникам непозволимо заявлять о лидерстве даже в случае убийства главы ветви: своей или чужой. Нельзя и дышать в сторону следующих экзаменов. Их положение в обществе ниже, чем у канализационных крыс – по крайней мере, жизнь отобрать никто не посмеет.       В учебниках писалось, что за время после Шторма ни разу не происходило подобного исхода битв: поскольку нового противника при отказе от сражения одного из участников оставшемуся выдать невозможно, бастардами признавались оба сразу. Те, кто ярлык на себе нести не хотел, налетали на безоружного противника до того, как монарх согласился бы отпустить беглеца.       Лу испытывала глубокое безразличие по отношению к своей репутации. Она до дрожи не хотела всего двух вещей: причинять вред Аврааму и умирать от оружия лучшего друга. Ноги стали ватными, невесомыми от облегчения. Сценарий, который предложил Ганиман, подходил им обоим. Да, продолжать вариться в вампирском кругу с учетом перемен будет еще сложнее, но вместе они как-нибудь адаптируются. Вынесут любое дерьмо.       Лу расслабила пальцы левой руки. Опустила веки, чувствуя, что вздохи наконец даются легче. Почти расправила правую ладонь, предвкушая рокот упавшего металла.       Голос Михаила – ледяной и непоколебимый – заставил хватку вновь сделаться крепкой. Ганиман обращался далеко не к Лу; его веление колючими иглами прошлось по затылку. Ввело организм в состояние готовности.       – Дерись. Ничтожество.       – Нет, отец. Только не так.       – Не смей позорить семью. Ты же сам хотел этого! Сам еще вчера заливался геройскими речами о том, что достоин распоряжаться своей жизнью самостоятельно! Так где же твое хваленое достоинство, Авраам Ганиман?! ТЫ ХОТЬ ДОГАДЫВАЕШЬСЯ, КАКИХ УСИЛИЙ НАМ С ТВОЕЙ МАТЕРЬЮ СТОИЛО ТВОЕ ВОСПИТАНИЕ?! ВЫРОДОК! ОТВРАТИТЕЛЬНО ЖАЛКИЙ ВЫРОДОК! ПАПОЧКА НЕДОСТАТОЧНО ЛЮБИЛ ТЕБЯ?! ТАК ЭТО ПОТОМУ, ЧТО ТЫ НИЧЕГО ИЗ СЕБЯ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ! НИЧЕГО! АБСОЛЮТНО НИЧЕГО СТОЯЩЕГО! ШЛЮХА, КОТОРАЯ ПАРУ РАЗ ТЕБЕ УЛЫБНУЛАСЬ И РАЗДВИНУЛА НОГИ, ВДРУГ ВАЖНЕЕ ТВОИХ ВЕЛИКИХ ПЛАНОВ?! ВАЖНЕЕ СОБСТВЕННОГО ИМЕНИ?! ТОГДА НЕТ НИЧЕГО БОЛЕЕ ПРАВИЛЬНОГО, ЧЕМ УЧАСТЬ ПРИКОНЧИТЬ ЕЕ СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ! ДЕРИСЬ ИЛИ СДОХНИ! ВИДИТ БОГ, Я НЕ ПОЗВОЛЮ СРАМОТЕ В ТВОЕМ ЛИЦЕ СТУПИТЬ И ШАГУ ЗА РИНГОМ! ПРИДУШУ! СОЖРУ! ТЫ ДУМАЛ, ЧТО МОЖЕШЬ ОТМАХНУТЬСЯ ОТ МЕНЯ, А ПОТОМ ПРИБЕЖАТЬ ОБРАТНО, ЕДВА ДЕЛА ПРИМУТ НЕПОДХОДЯЩИЙ ДЛЯ ТЕБЯ ОБОРОТ?! КАКОЙ ЖЕ ТЫ ИДИОТ, АВРААМ! Я ПРОСТО НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ ИЗ ДЕСЯТКА МЛАДЕНЦЕВ В ТОМ ЗАДРИПАННОМ ГОРОДИШКЕ МЫ ЗАБРАЛИ НЕ КОГО-ТО ДРУГОГО?! КАКОЙ ДЬЯВОЛ НАСТАВИЛ НАС НА ЭТОТ ПУТЬ?! БУДЬ УВЕРЕН, ИМЕННО ЕГО РУКОЮ Я ПРИКОНЧУ ТЕБЯ, ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ! НЕ ПОДНИМЕШЬ! КЛИНОК! И НЕ ВООРУЖИШЬСЯ ИМ! КАК ПОДОБАЕТ! ВАМПИРУ!!!       Лу открыла глаза – как только холодный расчет сменился истошными воплями. Лицо напротив на протяжении крика исказилось неописуемое количество раз: Лу отчетливо улавливала, что мерзкие оскорбления попадали точно в цель, что Авраам становился сам себе омерзителен от слов отца – больше, и больше, и больше.       Лу тирада Михаила прошибла насквозь: непрерывным, гигантским потоком. Авраам же стоял под пулеметной очередью. Каждая пуля в ней изрешетила его плоть – чтобы от духа вообще ничего не осталось.       Авраам заплакал. Впервые Лу стала этому свидетелем: прежде насколько бы плохо ни шли дела, он держал черты скованной, непроницаемой маской. Время от времени через нее просачивалась грусть. Реже – злоба. Растерянность, усталость. Теперь вместо человека Лу наблюдала отчаяние. Обнаженное, вырвавшееся на волю последней потугой. По смуглым щекам текла влага. Из горла рвались хрипы. Авраам Ганиман рыдал.       Кошмарнее всего в его состоянии было смирение. Он сломался окончательно, поверил, что упреки чокнутого тирана – чистая правда. Что другого пути нет. Что тот, кто годами имел над Авраамом власть, никогда не ослабит удавку на его шее. Безумные, нещадные обвинения оказались эффективнее всякого гипноза.       Корпус Ганимана за мгновение практически приник к земле – Авраам наклонился за мечом быстрее звука. Рванул на Лу прямо в полусогнутом положении. Выпрямился по пути. Завел оружие с левого фланга, неумело поддержал выпад, пружинисто оттолкнувшись от плитки опорной ногой.       Уворачиваясь, Лу могла думать исключительно о том, как это гадко. Видимо, Миша всего день назад довел сына до того сильно, что после длинного спора Авраам решил участвовать в сражении на мечах. Несмотря на опасность и низкий уровень владения клинками. В свою очередь Ганиман-старший – стремясь преподать отпрыску извращенный урок, – разрешил авантюру, впоследствии запретив отступать. А Лу, по уши занятая обдумыванием победы, взяла и не заметила его отчаянно трепыхающееся сердце в куче присутствующих.       – Прости. Прости меня. Мне так жаль. Так непередаваемо жаль, что я слабак. Что не могу справиться со страхом…       Авраам еле заметно шевелил ртом. Обессиленный, поглощенный истерикой. Торопливый шепот казался Лу наждачной бумагой, обернувшейся вокруг груди:       – Убей меня, хорошо? Убей, пожалуйста. Я не могу. Не могу, не вынесу жить больше. Я не хотел, чтобы так случилось. Зато без альтернатив вижу самый верный выход. Пусть это будешь ты. Не он. Он лишил меня воли, но жизнь я ему не отдам…       Лу скрещивала сталь друг с другом, блокируя чужое оружие движение за движением. Догадывалась: вместо спарринга Аврааму как никогда нужны объятия. Крепкие, неразрывные. Приблизиться безопасным образом пока не представлялось возможным – она поставила на искренность. На ласку в собственном шепоте. Теплила надежду, что, подготовив почву, сможет составить правильную комбинацию. Сможет достучаться до его ошпаренного, израненного разума.       – Что ты такое говоришь? Спокойно, мой дорогой, мой хороший… Стой. Остановись, ладно? Я сама прекращу бой. Откажусь от него. Мы уйдем. Спрячемся. Я никому не позволю тебе навредить. Я, Марк, Вальдемар, Бернадетт… Мы все встанем за тебя горой. Надерем зад любому, кого твой папаша к нам подошлет. Ему самому тоже. Больше всех ему…       – Он найдет меня. Где бы я ни прятался. Так всегда было. И будет. Я не имею права подвергать кого-то еще опасности. Особенно вас. Я так вами дорожу…       – А мы тобой. Авраам, позволь нам это показать. Позволь попробовать…       Ганиман не воспринимал доводы, отличающиеся от его убежденности. В беспамятстве мотал головой. Прижимал к стене. Вопил. Со стороны зрители могли бы назвать ор боевым кличем. Лу, запертая с ним на арене, понимала, что на самом деле так он пытался отгородиться, обозлить, настроить против себя.       Она скорее добровольно шагнула бы в лаву, чем начала Авраама ненавидеть. Между тем, как выйти из беды, сохранив и себе, и ему жизнь, не представляла. Продолжала отмахиваться столько, сколько позволяли ресурсы выносливости.

***

      Лу неслась в темноте ночи, не разбирая пути. Врезалась в столбы, в деревья. Спотыкалась о выбоины в старом асфальте. Падала и поднималась. Бежала стремительно – преследуемая не врагом или монстром, а необратимостью своего поступка. Дышать было нечем: она не могла перестать реветь. В висках оглушительно шумел пульс. Ладони непрерывно тряслись.       Марк Жонсьер кричал что-то вслед. Лу не отвечала и не вслушивалась. Его зов растворялся в гуле поездов, стучащих массивными колесами по рельсам. В вороньем карканье. В выстрелах, глухо хлопающих вдали.       Лу не различала, впереди или позади стреляют. Не знала, куда движется. Промышленный городок, расположенный ближе всего к развалинам, слился в темное, неразборчивое пятно. Дезориентирующее, опасное.       Лесом пробираться было бы проще – минимум свидетелей, минимум индустриальных препятствий. Вот только, вырвавшись из колизея, Лу не думала об удобствах. Вообще ни о чем она не думала кроме того, что хотелось исчезнуть с лица Земли. Ужас колотился в желудке в немыслимой концентрации. Приправленный отвращением и горем. Стыдом, болью.       Жонсьер выбил у нее из рук зажигалку за мгновение до того, как Лу подожгла бы себе волосы, не позволяя сгинуть в пламени заживо.       Лу материлась, кричала, шипела, выворачиваясь из хватки Марка. Колотила его спину кулаками. Он не реагировал. Шершавые пальцы ездили по макушке с отросшими корнями. Ловушка превратилась в монотонный маятник. Ненадолго Лу замерла, провалившись в ощущение спокойствия, которое дарило положение.       Но стоило ей заглянуть в его лицо, слезы снова хлынули рекой. Марк смотрел без крохи обвинения. Без гнева. Ему было тяжело, печально. Он испытывал тоску, сострадание.       Точно так же в последний миг на Лу смотрел и Авраам.       Почему ей повезло знать таких замечательных людей? Чем она заслужила их доверие? Их преданность?       Сопля ничтожная! Несправедливо занимающая свое место. Неужели ничего нельзя было придумать? Лу не сумела ничего придумать. Еще и утешение почему-то получает. Смешно. Отвратительно. Так нельзя.       Она оттолкнула Жонсьера рывком. На сверхскорости полетела вперед, обронив, что не хочет ранить его сильнее. Попросила оставить в одиночестве. И больше не сказала ничего. В городе переключилась на менее подозрительный, невампирский способ передвижения.       Разумеется, Марк пошел следом. Разумеется, повиноваться не собирался. Ну да – как будто впервые им не слушать друг друга приходилось.       К мало-мальскому облегчению, держался на расстоянии. Лу оставляла без ответа все просьбы, которые доносились от Жонсьера. Слышать его давалось не легче, чем видеть. Лу боялась, что после очередного: «Постой» – действительно остановится. Как боялась сейчас даже прохожих. Боялась, что, впечатавшись Марку в грудь, зачеркнет тяжесть содеянного.       По правилам вампирских законов наказывать Лу было некому и не за что. Она карала себя сама. Как могла – удирала со всех ног, желая стереть их в пыль. Лишь бы стало больнее.

***

      К рассвету Лу добралась до Лаграса: не запомнила, каким образом и какой дорогой. Доковыляла домой, огибая протесты на главной площади и стычки местных с теми, кто пришел из-за Купола. Каморка в подвале многоквартирной высотки встретила ее тишиной; беззвучными кадрами, сияющими с галопанели.       Жонсьер не вторгался: бродил вокруг. Стук его сердца то удалялся на соседние крыши, то звучал прямо за стеной. Надо отдать должное – за полвека Марк неплохо выучил реакции Лу на стрессовые ситуации и знал, что она прогонит, если приставать в неправильный момент.       О том, что Лу была не уверена, наступит ли отныне мистический «правильный момент», старалась не думать.       Тушка грузно рухнула в кресло перед журнальным столиком. Голова болванчиком упала набок. Пересохшие слезы неприятно стянули глаза. Лу их сомкнула, хоть и знала, что засыпать после всего – проигрышная стратегия. Сил не осталось.       Она сидела, потеряв счет времени. Кажется, Жонсьер решил, что ровное дыхание и неподвижная поза – какая-никакая гарантия безопасности. Больше его рядом не было. Или Лу провалилась в небытие настолько, что реальность смазалась.       – Мама? – сипло, неуверенно раздалось за спиной.       Юношеская бравада, которой обычно полнилось это слово, спряталась за настороженностью. Лу оглянулась машинально: не могла не повернуться, когда Пит звал. Когда звучал так потерянно.       Мигом неуверенность стала ужасом. Первобытным чувством, велевшем парню спасаться бегством. Питер секунду разглядывал рот Лу, измазанный кровью – затем метнулся в сторону дома. Наверняка жалея, что решился проверить, что там за странный шум на улице. Наверняка не понимая, почему вместо любящей доброй матери на лужайке над трупом незнакомого человека склонилось с хищным аппетитом чудище.       Лу ринулась за сыном. Ступени, ведущие на крыльцо, растянулись бесконечной вереницей. Спина Питера удалялась, шанс объясниться и успокоить панику дорогого существа ускользал безвозвратно. Крик, полный отвращением, стоял в ушах…       Образы из прошлого сменились видом потолка. В горле скреблись крысы. Сердечная мышца не успокаивалась.       До сих пор находясь наполовину в тумане сновидения, Лу откопала под завалами хлама сумку с алыми пакетами от Джона. Выпила целых три, питая ложную идею, что сытость отвлечет. Никогда толком не помогало. К сожалению, действенного способа бороться с нескончаемыми кошмарами Лу не знала.       На деле она догнала Питера еще до того, как первый перепуганный звук вырвался из его нутра. Гипнозом усыпила. Заставила забыть увиденное.       Сама забыть вердикт, что является монстром – аж спустя сорок с лишним лет – упорно не могла. Во взгляде самого честного на свете мальчика, самого храброго из всех, он горел ярким знаменем. Лу практически довела ребенка до седины, пытаясь его защитить.       Шайка преступников, по чьи головы ее с Жонсьером однажды отправила Лиз Ганиман, работала изворотливее, чем они предполагали. Долгие погоня и битва закончились спустя пять дней. Один вампир улизнул, скрылся.       В отместку за своих сообщников задумал выпить детей Лу, выследив ее повседневные маршруты передвижения. Если бы Иво тогда не перенес визит с семьей к Сарду на другую дату, Лу не успела бы вовремя вернуться домой. Не набросилась бы на кровососа на заднем дворе, полная яростью по самые гланды.       Будь Лу сопровождением, как и предполагалось по первоначальной задумке, мерзавец бы разорвал спящих сладких сном Ивонну и Питера в клочья. Едва она разобрала знакомые шаги и сердцебиение на подходе к территории, рванула стремглав. Разорвала чужака сама, не чураясь напиться тошнотворной вампирской кровью.       Пит услышал возню, борьбу. Испугался – понятное дело. Лу поклялась быть в десятки раз осторожнее, осмотрительнее – чтобы больше не подвергать близких опасности. А себя – риску обнаружения. Оба ребенка числились Нестабильными. Восприимчива ли при этом к гипнозу Ива, несущая в геноме наследие псионички и вампира, Лу проверять боялась. Жизнь на два фронта доказала, что незнание о темной стороне мира зачастую надежнее необдуманных решений.       Несколько десятилетий она неистово скучала по своим малышам. Иногда издали наблюдала за тем, как текут их будни, какими радостями и горестями Питер и Ивонна делятся друг с другом. Приблизиться возможности не имела. Срок ее первой невампирской личности давно истек. Когда всяческий макияж перестал достоверно имитировать возрастные изменения, Лу пришлось отступить. Притаиться скрытым наблюдателем на собственных «похоронах».       Инквизиция – благодаря осведомленному начальству в лице Иво – с сожалением огласила: уважаемые сотрудники, превосходные специалисты и национальные герои Лу Рид и Марк Жонсьер трагически скончались на переговорах с пришедшими с противоположного конца планеты людьми.       Примерно к году обращения Виолетты выяснилось, что исторические учения о населении Земли не стопроцентно верны: аванпосты выживших после Шторма имелись не только в Ливерсире. Из-за океана на Евразию приплыли американцы. Некоторые фракции, более стойко перенесшие катаклизм, еще в начале двадцать третьего века обогнули континент и нашли в подземных убежищах Восточной Европы потомков родины Ганиманов. Перемешавшись с путешественниками, они восстановили стойкость своей нации.       Моряки с запада разговаривали на языке, который в Нью-Пари знали как Древний Английский. «Островитяне» – так прозвали американцев со временем – и русские обрушились на Ливерсир почти одновременно. Языковеды и лингвисты государства работали в поте лица, чтобы коммуникация с соседними цивилизациями проходила гладко. Войной никто ни на кого не шел – по сути, одни исследователи встретили других.       Возникновение недопониманий во время притирок и установления связи было неизбежно – учитывая, сколько лет люди провели порознь, уверенные в своей исключительности. Стычки не раз кончались гибелью ученых и их сопровождения. Невампирский Совет Ливерсира посылал инквизиторских на защиту.       Лу и Марк «погибли» в одну из таких вылазок как невампиры, но продолжили торчать на переговорах вместе с Лиз. Вечноживущие обитальцы мира потекли по проделанным магистралям следом за смертными. МКУВ возобновил деятельность. Ганиманам досталось от международного суда за их самовольные решения прошлого, прошедшего в изоляции – из серии «династийных» амбиций и превышения полномочий. Лу не скрыла довольную ухмылку, увидев на Михаиле последствия излюбленных им же пыток.       Энн Рид все-таки получила завещание от имени дочери. Утонуть в горе не позволяла себе ради внуков. Молодые люди, пусть и стали к тому времени достаточно взрослыми, дабы перенести утрату стойко, над пустым закрытым гробом чуть не испустили дух. Лу не просто их вырастила – она стала неотъемлемой частью и Питера, и Ивонны. На кладбище половины от обоих опустились в яму рядом с деревянным ящиком.       Буквально каждая клетка в Лу вопила, что она должна быть рядом. Пятнадцать лет промелькнули, как одно мгновение. Крохотное, быстротечное. Времени под светом солнца не хватило.       Вне зависимости от желаний, необходимость соблюдать конспирацию вынудила на годы спуститься в подполье. Лу зарылась в работу. Бункер Совета Вампиров покидала, лишь пока ее командировали.       Скрывала лицо всевозможными способами, хаотично прыгала по съемному жилью в деревушках и городах, не задерживаясь нигде надолго. Если светилась больше допустимого, кантовалась в подвале особняка Лиз и в том же Совете. Чересчур яркие волосы приходилось без конца перекрашивать или держать под париками. Ночи и дни слились в непрерывную линию.       Лу напрягла слух, чтобы точно понять, поблизости ли Жонсьер. Хаос утренней рутины Лаграса полнился топотом ног, гудками машин, многочисленными разговорами. Ни одного вампира на мили окрест не было. Поморщилась сама от себя: прогнала его, поддавшись импульсам истерики. Никуда не годная.       Запах крови пропитал бронзовую накидку, въелся в пальцы, усиливая градус ненависти, которую Лу испытывала. Заклепка, закрепляющая плащ, колола ключицу. Раздраженно сдернув ткань, она направилась в душевую.       Закуток метр на метр с трудом вмещал лейку, огражденную от сколотой раковины аляпистой шторкой, и мутное зеркало.       Лу залезла под воду, не заботясь о ее температуре. Холодные, кусачие струи морозили, превратились в стоящую замену огню. Мочалка шоркала кожу с нажимом, на манер наждачки. Содрать прошлое не вышло.       Душ перестал кропить сверху, Лу застыла, окутанная мелкой дрожью. Боролась с навязчивой задумкой разбить череп о кафельную стену.       В отражении зеркала перекошенное выражение пялилось призрачной гримасой. Из шкафчика за ним Лу достала тюбик черной краски. Принялась скрывать неугодную рыжину у корней волос. Тело, готовое взорваться от злости, слушалось плохо: вскоре черными оказались и плечи, и шея. Криво состриженное каре пришло в надлежащий вид после очередного «заплыва».       Можно было бы плюнуть с высокой колокольни на внешний вид, но эмоций внутри крылось бесчисленное количество – оставаться с ними один на один Лу не собиралась. Поэтому заняла руки делом: завершив возню в ванной, кинулась разбирать завалы в основной комнате.       В конце откровенно поразилась: как при учете ее почти повсеместного отсутствия здесь, жилплощадь дотянула до уровня свалки?       Под завалами, в страницах пыльной медицинской книги обнаружилось нечто особенное: хрупкое, ценное. Находка отдавала теплом, сконцентрировала в себе отголоски надежды, несмотря на ощущение ее бесследной потери в общем.       Снова упав в кресло, Лу оглядела результат. Усмехнулась в мыслях: дочь по-любому не оценила бы апартаменты. При нехилой ограниченности передвижения она все равно предпочитала видеть вокруг полный порядок: по итогам работы с глиной и гипсом натирала доступные поверхности до блеска; даже за Лу уборочные процедуры по дому то и дело переделывала на свой манер. И тут нашла бы, за что упрекнуть – с привычной позиции перфекциониста.       К тому же не выносила Ивонна маленькие замкнутые пространства. Тем более на цокольных этажах. Когда ей было восемь, в детский дом перевели группу мальчишек из регионального учреждения. Хулиганам не понравилось, что какая-то девчонка вечно умничает и ведет себя подозрительно по-взрослому. В их картине окружения такими были стукачи. С которыми, как водится у всяческих банд в порядке вещей – «разговор короткий». Скопом четверо налетели на нее, зажали рот и затолкали в подсобку под столовой.       Девочка рухнула с коляски, отключилась, приложившись затылком о бетон. Пришла в сознание через два часа. Звала на помощь, плакала от обиды и страшных домыслов, что застряла в ловушке навечно.       Ее вытащила повариха, которая начала сервировать столы к ужину. Поначалу приняла скулеж и скрежет под ногами за писк детенышей кошки, родившей где попало. Просчиталась – обнаружила не зверят, а зареванного ребенка.       Мадам Пилинз позаботилась о том, чтобы виновников государство распределило в более соответствующее их поведению заведение: с дисциплиной ощутимо строже и муштрой по струнке. К Ивонне приписали общественного психолога. Следующий год она не говорила ни с кем – со специалистом и подавно.       Марк Жонсьер рассказывал, что еле удержал себя от порыва раздавить наглецов, стоило о ситуации прознать. Лу тоже закипала от одних воспоминаний об этой истории. Неважно, что пацаны уже старикашки, наверняка получившие за жизнь немало серьезных подзатыльников. Неважно, что Ивонну беда беспокоила крайне редко: страх не испарился полностью, но паникой не накрывал.       Просто Ива каждую свободную минуту проводила за пределами каких бы то ни было стен. Мечтательно разглядывала небо, дышала полной грудью, радуясь, что широта полей и лесов на самом деле не имеет пределов.       Дом, в котором Лу проводила счастливые мгновения с семьей, достался ей. И Питу, конечно. Мальчик, уже больше похожий на дедушку, с возрастом завел отношения и перебрался в соседний от столицы город. Сестра его до сих пор, должно быть, потягивала лимонад на скрипучем крыльце. Грелась в лучах летнего солнца, листая фэнтезийный роман Анджея Сапковского.       Мелькающие кадры телепередач мешали предаваться фантазиям с полным погружением. Лу собиралась выключить прибор – палец промахнулся. Пульт послал панели сигнал переключения вместо приказа отрубиться.       Церковный канал привлек внимание: остатки мнимого равновесия провалились комом в глотку, встали поперек гортани. Корреспондент интервьюировал того, чьи черты она узнала бы из тысячи. Чтобы понимать больше, Лу вернула голограмме звук.       «…Приоритетной задачей остается сохранение всего, что мой отец своими руками построил: порядка, мирной жизни, равенства. Неспокойные времена обычно выступают основой для смуты и беспорядка, однако рукою Единого скорбь сегодня останется единственным испытанием, которое настигнет наши души…»       Ладони говорящий сложил друг на друга в покаянии. Голова поникла, вопреки тому что мужчина старался смотреть в камеру. Неизменно ласковые морщинки около глаз потяжелели настолько, что создавалось впечатление, словно он состарился за одни сутки на тридцать лет разом.       В нижней части монтажеры приделали изображению пояснительную строчку: «КАРДИНАЛ ЭЛЛИОТ МАРТЕН». Лу затаила дыхание, ведь отчетливо видела на голограмме далеко не служителя религии – это был сын, потерявший родителя.       Позади него проглядывались очертания похорон: букеты с подношениями от многочисленных посетителей в траурных одеждах. После склейки камера совершила пролетку над местностью, кишащей надгробиями, забитой силуэтами, и остановилась на убитой горем вдове. Кристел выглядела бестелесной оболочкой себя прежней: разорванной надвое. Взгляд блуждал сквозь толпу – как если бы подсознание цеплялось за крохотную вероятность встретить там Иво, пока рациональный от и до ум твердил, что подобное невозможно. Больше невозможно.       Репортаж прервался. Оборвалось также вообще все, что осталось в глубине Лу.       Она перестала различать дальнейший бубнеж галопанели. Гогот города. Границы тела стерлись – осталась кромешная пустота.       Приближенное положение к Ганиманам означало, что Лу стала одной из немногих, кому накануне приходилось готовить развалины к экзамену. Она не успела проститься с Иво. Никак не вырвалась бы. Съемку похорон и ту лишь в повторе посмотрела.       Ему не исполнилось даже восьмидесяти шести. Полмесяца до именин не дотянул.       Покинув Инквизицию, Лу с трудом находила возможность выкроить лишнюю минутку, чтобы поздравлять Иво с праздниками. Звонила на порядок реже. Надгробная плита стала последним поводом исправить закономерность – и здесь не успела уделить должное внимание.       Пальцы продолжали теребить, поглаживать засушенные гортензии, полученные от Авраама в самом начале вампирского существования. Больше не с нежностью – в отчаяньи. Плакать было попросту нечем, все прежде вытекло. Лу сползла по спинке кресла, скрутилась на сидушке в позе эмбриона.       Хрупкие лепестки опадали на обивку, раненные прикосновениями. С каждым новым Лу считала, скольких близких лишилась и сколько еще потеряет.

***

      Дверь приоткрылась, и Мадам Леон заглянула в кабинет. Трель сирены запищала отчетливее. Лу поморщилась, стянула гарнитуру, отодвинулась от стола, проехавшись по полу колесиками компьютерного кресла. Перед самым уходом заблокировала линию связи закольцованным объявлением о техническом перерыве.       Коллеги вокруг тоже повскакивали. Недовольные внеплановым собранием, заворчали. Лу следовала за Тианой молча.       Красный свет мигал в коридорах, подкрепляя собой звуковой сигнал. Вампиры покидали рабочие места, собираясь в группы. Каждая такая группа держала путь в главную переговорку.       За круглым столом в комнате для совещаний сидели Теодор и Шарлотта Сарду, председатель Совета Лиз со своим мужем. Тиана, кивнув Лу, присоединилась к ним.       Остальные пришедшие забили пространство, как соленья в банке. На сирену слетелись все, кто был в бункере. Банкиры, полевики, связисты, охрана, клыкастые уборщики. Игнорировать призыв считалось непозволительным.       Вой заглох, когда появилась Виолетта Ганиман. В компании Матиаса. Недавно он отпустил бороду, отчего легкая приветственная улыбка затруднительно считывалась за массивной растительностью на лице. Виола показательно отвернулась, поняв, в чью сторону спутник кинул взгляд.       Привыкать не приходилось. Десятилетие минуло с кончины Иво. С тех пор как Лу в последний раз видела Авраама. Ну, примерно. Время перестало иметь различимый вес и значение. Она плыла в нем безразлично, не разделяя суток, смену сезонов. Абсолютно обоснованная ненависть Виолы больше не сковывала кандалами – Лу ничего не осталось, кроме как принимать ее, продолжая нести с собой тяжесть предательства, от которого во век не открестишься.       Слегка удивило, что Мати оказался в Совете. Тайное правительство, благодаря вложенным его отцом мудростям, молодой вампиренок не жаловал. Впрочем, очевидная причина присутствия стояла рядом с Матиасом.       – Теперь не ждем никого, – заговорил Теодор, сцепив пальцы-сардельки в замок. – Можно начинать.       Мадам Леон продолжила:       – Как вы знаете, беспорядки на улицах, учиняемые невампирами изо дня в день становятся разрушительнее…       – Следует ожидать разворота военных действий? – спросил Александр Глифман, зажатый толпой у стеллажей с документами.       Тиана вонзилась в гипнотика убийственным взором, не то, раздражаясь, потому что он встрял, пока она не закончила, не то, просто находя не лишним показать, какого невысокого об Алексе мнения. Верный прислужник Лиз и Михаила вызывал у нее едва ли не рвотные позывы любыми словами или поступками. Если Марку Глифман насолил, косвенно став причиной, по которой Иво очутился в опасности, то по поводу Мадам Леон детали были Лу неизвестны. Сколько бы она ни старалась узнать причину, Тиана неизменно уклонялась от ответа. Безрезультатные попытки перестали иметь смысл, и Лу их прекратила.       – Не совсем, – пояснила Лиз. – Прогнозы МКУВ-а показывают, что вооруженный конфликт невампиры начнут примерно через десять-тринадцать лет. Пока фракции сохраняют шаткое равновесие и состояние холодного противостояния. Несмотря на это, Комитет опасается за безопасность Сюзерена и его наработок.       – Чем невампиры способны навредить королю Василиску? – удивилась с порога Виолетта.       – Побольше уважения, Мадемуазель, – укорила дочь Ганиманша.       Виола скривилась – не желая играть по правилам матери. Потеряв брата, она обозлилась не только на Лу. Будто бы вообще на всех одномоментно: ничего не выдавало, что раньше эта девушка была олицетворением добродушия. Родственников Виолетта презирала особенно сильно. Память о том, как жестоко они обходились с Авраамом, перечеркнула в ней все крохи дочерней любви.       – Дело в том, – прочистив горло, вклинился Теодор Сарду, – что по отдельности опасность невампиры действительно не представляют. Однако тяжелые обстоятельства зачастую заставляют людей с корнями цепляться друг за друга – ради выживания. У Сюзерена есть недоброжелатели, и немало.       – Воспользовавшись ситуацией, шпионы вполне могут начать рейды несанкционированных обращений, – подхватила Шарлотта. – Обещание обретения вечной жизни для отчаявшихся похоже на чудесное спасение. Патруль уже сегодня приносит вести о смертях без регистрации. Это плохой знак. Волны новообращенных не должны привести к узурпации власти ни в коем случае. История циклична по своей природе, но сейчас мы не можем допустить ее повторения.       Шарлотта давно не использовала в невампирской среде фамилию своего мужа. Во всяком случае, Лу видела, что они оба – буквально одно целое. Зеркальные отражения. С одной на двоих манерой речи: одной убедительной вкрадчивостью, одинаковой привычкой чрезмерно расставлять в потоке слов паузы. Чистая порода «Сарду». Искусные кукловоды и политики замяли конфликт между двумя Ганиманами поразительно филигранно. Лиз молчала, прикрыв глаза. Виола внимательно разглядывала супругов – ожидая подробностей, вероятно.       Лу иногда забывала, что имя «Шарлотта» вампирша присвоила себе сама, отказавшись таким образом от прошлого с Вальдемаром Шафраном. Если бы карты легли иначе, и их роман сохранился, вполне возможно, она не превратилась бы в хладнокровный инструмент клыкастой системы. Шарлотта позволяла себе вспыльчивость только наедине с Шазой.       Лу мысленно благодарила Вальдемара, что его здесь нет. Они с Марком направились к границе Ливерсира: покуковать какое-то время в лесах; семейный детокс своего рода. Шаза чуть ли не силой утянул Жонсьера в поездку, чтобы организовать тому необходимый перерыв от бесконечных переработок. Лиз оформила отпуск без нареканий – служил Марк по привычке профессионально, верно.       После того как контракт с Ганиманами истек, Лу, в свою очередь, отказалась подписывать следующий. Устав от суетной работенки киллером, осела в отделе связистов, курирующих передвижение и назначения ликвидаторов. По молодости напрыгалась достаточно.       Она не могла сказать, что Жонсьер проникся к Мише и Лиз до глубины души, но за шесть десятков лет что-то объединило их: почти осязаемое, прочное. Лу не до конца различала, понимание или привычка держать друг друга на крючке.       Словом, становиться свидетелем очередной личной драмы не хотелось: Теодор испепелял бы Шафрана взглядом на протяжении всего совещания, – как бывало уже множество раз – а Вальдемар в открытую пялился бы на бывшую пассию. Тоска по Софии в некоторых вещах выражалась в нем отчаянным безрассудством, павлинистостью.       – С этого момента, – подвела итоги Тиана Леон, – вне зависимости от должности, каждый служащий Совета обязан посменно выходить в патруль, прочесывая Ливерсир на предмет подозрительных вампирских персон. Разнимать конфликты. Допрашивать. Патронам разрешается работать в одном периметре с отпрысками. Если вампир отказывается или не может назвать свое айди – неважно, ливерсирское или зарубежное – он должен быть ликвидирован сразу же. Те, у кого с собой оружие, приступят незамедлительно. Остальных распределим позже.       Лу носила на бедрах клинки, как многие привыкли носить в кармане ключи от дома. Старая параноидальная привычка повернулась боком – ввязываться в первый поток не было никакого желания. Бойцов ведь должен кто-то курировать – когда очередь оформляться дошла до нее, Лу спросила у Лиз, может ли она все же вернуться к работе в своем офисе.       – Увы, Мадемуазель Рид, – слабо улыбаясь, шепнула Мадам Ганиман. – Вынуждена отказать. Целесообразно отправить на передовую лучших фехтовальщиков. Оставшиеся операторы справятся с задачей связи.       Михаил позволил беспристрастию на лице мимолетно смениться кривой, колючей ухмылкой, стоило его супруге оценить способность Лу владеть мечами высоко. За все время он не сказал ни слова – жест притом выглядел красноречивее любых других возможных выражений. Лу на секунду увидела за ним отголосок скорби. Удивилась. Поправила мысль: это было разочарование, вызванное напоминанием позорного проигрыша сына, не иначе.       К собственной досаде, Лу не полностью избавилась от невампирской наивности спустя практически сотню лет жизни. Какая-то ее часть отчаянно желала улавливать, что Мишу гложет сожаление, что он не слабее нее мучается час за часом. В действительности Михаил Ганиман наверняка забыл, что такое душевные терзания, еще будучи обычным дворянином.       Лу выбралась из переговорной и стала ожидать Тиану. Мадам Леон не отправится резать глотки – чересчур важный у нее пост, чтобы идти на риски. Вместе с тем, до выхода на поверхность выпить по чашке чая им ничего не мешало. Тем более, договорились заранее.       Значительное время Тиана Леон была для Лу если не подругой, то товарищем. Определенно.       Она мало чем отличалась от Бернадетт или Вальдемара – старая, уставшая, со своими закидонами. Суровая и неприятная вначале, вдова Генри постепенно раскрылась с другой стороны. Горе обнажило в Тиане уязвимости, которые она веками привыкла прятать глубоко внутри. Выяснилось, что уязвимостями Мадам Леон, как и многие кровососы, считала простые человеческие качества. Любовь к лошадям, там; страх высоты.       Сперва Лу стала чаще здороваться с ней в Совете или на балах, пытаясь проявить минимальное участие после похорон Месье Леона. Потом разговоры их лишились всяких обиняков и начали виться длинными вереницами. Затем гостить друг у друга стало привычно. Бернадетт, как выяснилось, тоже Тиану знала неплохо. Часто зависали втроем.       С годами Лу разглядела в резкости ее черт привлекательную красоту. Утонченную, отстраненную. Право слово – как барышня барышню перед свиданием ждала. Забавно.       Вспомнилось вдруг, что Александр Глифман раньше частенько похожим образом дожидался Лорди. Наверное, никакая не романтика в корне таких отношений – нечто на нее смахивающее и одновременно кардинально отличающиеся. Платоническое единство, симпатия, которую не нужно подкреплять поцелуями и сексом – она просто есть.       Кэмбелл умер на одном из первых заседаний МКУВ-а, случившегося сразу за отключением Купола – защищая Лиз и Михаила. Давно это было. Лу поймала себя на том, что забыла, когда вообще ей в голову приходил Лорди. Даже его ближайший друг вроде как оправился от потери. Сейчас Александр работал в паре с Жонсьером. Обоим приходилось непросто – притирались и тихо недовольствовали друг на друга, пока не свыклись.       Слишком длинные жизни не приспособлены для долгих обид и нескончаемого гноения души от потерь. Боль превращалась в рубцы, ненависть тухла, заменяясь под соусом новых обстоятельств разными чувствами. У одних медленнее, у вторых быстрее. Переменчивость вампирского существования не обступала стороной никого.       Вышли Мати и Виола. Лу испытала приятное тепло от вида зеленых глаз вампиренка – это были глаза Софии. Пытливые, добрые. Мать жила в юноше отчетливее некуда. Единственный отпрыск Вальдемара без особых усилий превратился в мост между своим отцом, Ганиманами, Лу, Жонсьером. Между прошлым и настоящим.       Молодые люди двигались уже в дальней части коридора, и Лу подумала, что хорошо бы рассказать о недавнем собрании своему подопечному.       В конце переписки Тиана показалась перед Лу. Она не раздражалась длительностью ожидания – закономерно научилась не замечать течения какого-либо времени. Скорее радость ощутила оттого, что они могут немного передохнуть. Со дня смерти мужа Тиана не только полностью взяла на себя управление Банком Крови, но и в составе советников пахала за двоих. Измотанность сопровождала мадам Леон чаще жажды.       Правда, сразу, как узнала, с кем Лу вела разговор, расплылась в довольной улыбке. Да уж, вот где настоящая романтика. Очевидная настолько, что и не скажешь, что Тиане семь сотен лет. Как есть лицо очарованной школьницы. Подавив смешок, Лу пообещала передать привет.       Проследовали на кухню для персонала. В основном здесь хранили в морозильных камерах кровь. Некоторые тем не менее за беседами в перерывах потягивали прочие напитки ради их вкуса: от банальных кофе и чая до соков.       Лу щелкнула кнопкой на чайнике, повернулась к Тиане, которая разместилась на небольшом кожаном диване в углу помещения. После совещания большинство или успели заскочить за перекусом чуть раньше, или направились выполнять поручение, не отвлекаясь на лишние детали. Никого, кроме них, не было.       Исполнительность не входила в приоритеты Лу и Тианы – обе выдохлись, устали. Оттого рты не закрывались – обсуждать все подряд, как правило, куда проще, чем работать.       – Ты не в курсе, что Шарлотта имела в виду, упоминая повторение истории? – Вопрос Лу чудом не растворился в шипении закипающей воды. – Не слышала раньше, что Василиска пытались свергнуть.       Тиана растеклась по дивану, ответила неспешно:       – Да про Купол она говорила. Это же Василиск Периметр возвел в период Шторма.       – Нихера себе. У невампиров известна совсем другая версия. Я росла на легендах о коллективной доблести выживших, которые положили жизни, чтобы сколотить защитное поле.       – Брехня. Они тогда чахли, как мухи. Шевелиться еле могли. Ты думаешь, почему мы с Генри так высоко забрались по итогам двадцать второго столетия?       – Помогали Василиску?       – Ага. Одни из немногих были на его стороне. Вот он нас возле себя и оставил, когда бойня закончилась. Попыткой свержения все события с натяжкой назвать можно. Высшие чины хотели дать невампирам помереть. Как слабому виду. Идиоты. Сюзерен не гуманист, просто с головой на плечах. Он должен был заботиться о пропитании своего народа. На зараженных кроликах тысячи голодных голов долго не продержались бы. Среди некоторых людей проснулась устойчивость. Надо было уберечь скот и позволить ему размножиться.       Выходит, Ливерсир от вымирания спасли вампиры. Чтобы им питаться. Причина существования миллионов душ крылась в прожорливости кучки душ поменьше.       Будь Лу моложе, оскорбилась бы подобной информацией. Обвинила бы кровососов в алчности, в бездушной кровожадности. С учетом пройденного опыта, видела в ситуации иное ядро: огромная популяция выжила, сохранилась культура, наследие целого народа. Результат поступка весомее мелочной мотивации.       – Василиск лично перерезал несогласных часа за четыре. Все кончилось в один миг фактически. Мы с Генри вели переговоры с теми, кто сомневался. Теодор и Шарлотта сидели над чертежами системы защиты. Михаил и Лиз потом ее устанавливали… Сюзерен сам медик. Но обратился, насколько помню, к твоему Вальдемару за помощью – чтобы не упустить ничего, здоровье людей выровнять потихоньку. До приемлемого.       – Он мне не рассказывал, что доводилось работать бок о бок с Василиском…       – Немудрено. Мало кто любит вспоминать те времена. Основной конфликт, пусть и разрешился быстро, на многих отпечаток оставил. Наших охватила короткая гражданская. Отпрыски не принимали сторону патронов и наоборот. Мужья доносили монарху на жен и наоборот. Внутри сообщества пробежал раскол длиной до самого горизонта.       Лу вообразила: если Изольда находилась на момент переполоха в гуще, вероятно, не разделяла мнение брата. По крохам информации портрет личности успел сложиться крайне безжалостный. Интересно, удалось ли ей избежать кары Василиска?       – Получается, – хмыкнула Лу, – во главе страны одни ученые да герои. Нас ждет светлое будущее.       Уловив нотки сарказма, Тиана хохотнула:       – Дай бог.       – Что за наработки у Сюзерена сейчас? Вроде все живы-здоровы.       – Этого я не знаю. Он, как ты могла заметить, личность скрытная.       Лу задумчиво смотрела в глаза Тианы еще несколько секунд. Она казалась загипнотизированной собственным рассказом: взгляд ее потемнел. Видимо, и впрямь непросто было смуту пережить. Отмерев, кивком Мадам Леон указала куда-то за Лу.       Чайник, точно! Лишь бы не пришлось из-за неуемного любопытства греть его снова…

***

      – Тиана по тебе уже слюни пускает. Когда действовать начнешь?       – Да ну. Кто она и кто я?       – Попрошу, молодой человек. Ты мой наследник.       – Несомненно, это большая честь. Только, помимо чести, важен и опыт. Она прожила столько, сколько мне не снилось.       – Все впереди.       – Всегда ты в меня веришь.       – А ты не звонишь, не заходишь.       – Ужасный из меня воспитанник.       – Подлец вообще.       Лу крепко-накрепко стиснула Джона.       Она покинула Совет спустя час разглагольствований с Мадам Леон и успела достаточно раз упомянуть своего отпрыска, чтобы удостовериться: их бесконечный флирт сегодня-завтра перейдет на новый уровень. Реакции Тианы все до одной выглядели однозначно.       Надо было, чтобы кто-то из них решился. И жена Джона, и муж Тианы скончались много лет назад. До сих пор оба изнывали в сомнениях – достаточно ли утекло времени и залечились ли сердца для того, чтобы с железной уверенностью пустить туда кого-то нового?       Лу находила дуэт своих близких невероятно благотворным. И очаровательным – Джон мялся, как мальчишка. Тиана краснела от намеков, превращаясь в помидор.       Когда Лу обратила Джона, он стоял на пороге смерти. По иронии до крайности здоровый образ жизни не защитил его от стремительно развивающегося рака. Наблюдая за тем, как Джон угасал, она тоже чуть не скончалась. Попрощалась к тому моменту с мамой, с Иво. Йонасом, Дани и Гектором. Кей доживал последний десяток. Лу не вынесла бы кончины Собаки в придачу ко всему.       Джон мучился от страшных болей, от химиотерапии. Лу честно разжевала плюсы и минусы варианта спасения, не надеясь, что друг согласится.       Джон выбрал жизнь.       Комитет Обращения принял во внимание плачевное состояние его здоровья и одобрил кандидатуру всего за три месяца – по ускоренной программе.       В ритуальный зал Лу ввозила Джона на инвалидной коляске. С вампирскими клыками во рту он вышел оттуда на своих двоих. Снова стал тем, кем был до болезни – энергичным седым старикашкой.       Лу отстранилась, осматривая Джона с таким счастьем, будто они не встречались тысячу лет. Его алые глаза при виде ее сверкали похожим образом.       Он не выглядел таким же накаченным, как по молодости, но на развалюху не походил. Патрульные постоянно двигались, форма у них сохранялась соответствующая должности.       Лу исключительно в шутку Джона укорила минутой ранее – понимала, что занят он почти ежедневно. Трудится неустанно. Некогда распыляться на звонки и визиты.       Собака моментально начал полувековую отработку – как и Лу когда-то не хотела быть обузой для Марка Жонсьера, так и Джон не хотел сидеть у нее на шее. Радовался возможности заняться делом после больничной койки. Лу рвение поддерживала.       Часами выслушивала муки, настигшие его светлую натуру от первых убийств. Учила гипнозу и подарила клинки: разумеется, подобно своим, сразу два.       – Я собиралась, как сдам смену, детей навестить. Неспокойно сейчас. Пойдешь со мной?       – Давай. Я к своим тоже хотел. Можно по очереди.       – Отличный план.       Побрели по ночной улице в Центре плечом к плечу. Никто не озвучивал, что «визиты» такое название носят номинально. Больше каждый раз выходили подслушивания и подглядывания исподтишка. Альтернатив не водилось. Безопасность родных казалась им важнее собственных чувств.

***

      В первую же вылазку Лу пришлось снести головы четверым вампирам. Одного порешал Джон.       С того времени почти каждую смену она приносила в Совет трупы. Потеряла им счет. Лица растворялись в памяти, едва тела укрывало белыми простынями. Лу знала, что не отмоется от крови никогда. Стольких за жизнь убила – хватит, чтобы заполнить Мировой океан.       В видениях во сне мертвецы преследовали, соединяясь в гигантскую разумную гору. В череде неразберихи – конечностей и голов – в ней всегда угадывался кто-нибудь из далекого прошлого. Еще эпохи церковного Переворота. Масса стонала, спрашивала: «За что?» Лу не понимала, какой ответ успокоил бы существо. Не понимала она и вещь куда фундаментальнее: как успокоить саму себя.       Гомункул трансформировался от раза к разу. Менял размер и составные части. Любая форма, любая конфигурация несла в себе якорь – основу, и основа эта жгла, воспаляла старый шрам. Самый большой, самый глубокий. Субстанция улыбалась.       Улыбкой Авраама Ганимана.

***

      Настал момент, которого Лу страшилась больше ужаснейшего из своих кошмаров. Он неотвратимо подступал год за годом, месяц за месяцем. Неделя за неделей все ближе. От него невозможно было проснуться, спрятаться или сделать вид, что он прошел мимо.       Реальность нагнала Лу быстрее, чем она рассчитывала. Мучительнее, чем представляла. Приговор времени отзвучал для ее ребенка. Ивонне осталось чуть-чуть.       Глухой, холодной темнотой над головой висело небо. Снег хлопьями осыпался на верхушки деревьев, на ресницы. Мороз скреб щеки и нос. Слезы текли по холодной коже, Лу не могла их остановить.       –...Лорен обязательно повидается с тобой. Приедем вместе на следующей неделе, хорошо?       – Племяшек моих не забудьте. Знаю, они пригород не любят, но любят трухлявую, ворчливую тетку. Постараюсь компенсировать ущерб…       Два старика в доме на краю поселения хрипло смеялись, строя планы, как ни в чем не бывало. Оба подозревали, что Ивонне не суждено пережить неделю, даже пары дней не пережить, если уж на то пошло. Невесомая надежда на призрачное завтра была единственным источником, из которого получалось черпать силы.       Пит приподнял голову сестры, зачерпнул ложкой новую порцию бульона, поднес к бледным губам. Суп прокатился по горлу Ивы кое-как. Глотать ей удавалось тяжело. Тяжело – удерживать душу в угасающем теле.       Она старалась изо всех сил – Лу прекрасно слышала, что ее сердце трепыхалось лишь на каких-то невиданных волевых усилиях. Все, только бы Питер успел уехать до того, как случится непоправимое.       За плечами Лу осталось множество похожих сцен, и она усвоила, что тяжелее всего умирающим от мысли, что родные запомнят их немощными, неспособными противиться слабости.       Лу стояла на опушке леса, безуспешно пытаясь задавить боль размером в сто квадратных световых тысячелетий. Уверилась, будет вспоминать спустя века другое: смех, улыбки, зеленое пальто. Несправедливо в голосе Ивонны укоренился страх – хотелось выкорчевать его, вновь услышать уверенную колкость, какая была присуща не бабушке, не женщине, не девушке, а девочке. Малышке, у которой впереди стелилась дорога без видимого финала.       Отмотать назад невозможно. Ивонна часто твердила, что у плохого есть конец. Что ж, у хорошего тоже – как ни пытайся извернуться.       – Она уходит, – выдохнула Лу, несмотря на то, что Марк Жонсьер еще не приблизился.       Он все равно услышит фразу. Сквозь всю чащу. Сквозь завывания ветра. Сквозь отчаянье, захлестнувшее шепот.       Следовало бы догадаться, что легче от озвучивания очевидного не станет. Дети прожили наполненную жизнь. А ей предстояло впустую жить дальше. Вот и плата за то, что Лу нечестно переиграла смерть, отодвинув собственную черту гибели на эпохи вперед – хоронить близких, не видя края гробам.       – Ты хочешь к ней? – Марк замер позади, и его вопрос – холодный, как нынешняя зима, повис в воздухе тяжестью.       – Хочу, – Лу не врала.       – Пойдем.       Им нельзя было. Он едва успел впору. Несся от Совета так, что и в покое дышал сбито. Лу целиком стала ледяной скульптурой, дожидаясь его. Хотя бы в последнюю минуту побыть рядом требовалось сильнее, чем следовать правилам.       После еды Ивонна попросила Питера свозить ее на их обожаемую с детства поляну неподалеку – подышать. Пит натянул на сестру два теплых свитера, штаны с подшерстком, ласково причесал пепельные волосы. Направился прогревать машину.       Лу и Жонсьер разминулись с ним, запрыгнув из тени заднего двора на крышу. Через чердак пробрались внутрь. Тихо ступая по доскам на полу, заглянули к Ивонне в комнату.       Лу с порога осознала, что она не собиралась никуда ехать – на самом деле просто спровадила Питера подальше. Сугробы нападали за ближайшие сутки внушительные: от расчистки автомобиля до попыток нормально завестись на морозе понадобилось бы не менее получаса. Ивонна планировала умереть так, чтобы Пит не беспокоился.       Окутанная полумраком спальня впустила гостей не протестуя. Лу не бывала здесь уже очень давно – запах у мебели и штор, на удивление, сохранился прежний.       Ивонна полулежала на постели, опираясь о стопку подушек, зажатых между своей спиной и изголовьем. Грудь вздымалась с трудом. Задернутые белесой пленкой глаза блуждали туда-сюда без какой-то определенной цели.       – Здравствуй, Ласточка…       Лу опустилась на край койки, недовольная собственным звучанием. Слова вырвались изо рта дрожащими. Специально прежде утерла все слезы, ритм дыхания выровняла, стремясь не расстраивать, и один черт не смогла взять контроль над эмоциями.       Ивонна пристально всматривалась в силуэт, прежде чем разобрала детали и убедилась в увиденном. Ее не испугала встреча с персонажем из прошлого. Более того, на губах залегла расслабленная, блаженная улыбка. Решила, вероятно, что попросту привиделось – мозг на грани существования подкинул знакомые образы, создавая подходящую компанию для непростого путешествия.       Жонсьер присел на корточки рядом, из весомой фигуры съежившись до маленьких размеров. Так поступают обычно, чтобы оказываться с ребенком на равных – сквозь внешнюю старость, Ивонна, конечно, была для него малышкой.       – Папа… Я не вижу… Папа, это ты?       Она заволновалась: голос колебался, стал тише. Марк старался выглядеть непоколебимым, но его ситуация тоже задела за живое. Ивонна ни разу еще так к Жонсьера не называла.       – Я, моя милая.       Ребенком Ива все видела. Понимала побольше некоторых взрослых. Когда Лу решилась их свести, ничем хорошим мероприятие не закончилась: многотонное молчание встало между отцом и дочерью. Марку Ивонна не позволила и звука вымолвить – пронзила презрением насквозь в первые же мгновения. По-прежнему безмолвно развернула коляску и скрылась в своей комнате.       «Я что, в зеркало не смотрелась, думаешь?! Пусть он провалится!» – вот как Ивонна заявила насчет визитера в ответ на попытатку Лу сгладить углы. Любые его причины не имели для нее значения. Подростком, девушкой и женщиной Ива не забыла об одиночестве покинутого всеми детства. Очевидно, ей нужно было, чтобы Марк Жонсьер явился сильно раньше. Вернее, не так: чтобы потрудился беречь ее с самого начала.       С тех пор о Марке с Ивонной не говорили. Он навещал дом Лу уйму попыток в сумме. Питер и тот успел по-своему к Жонсьеру привыкнуть. Ива упорно продолжала не замечать отца. Наконец, около бездны расстроенный ребенок спрятался за ребенком до боли печальным, сожалеющим:       – Я тебя обижала… Ты приходил, а я пряталась… Мне так больно было, так гадко. Я все гадала, издеваешься ты или глупишь. А сама не замечала, что поступаю точно так же…       – Нет, что ты. Это я тебя обидел. И готов был принять твою праведную ненависть, не мог отказаться от тебя.       – Я из окна смотрела и часто хотела крикнуть тебе что-нибудь, попросить прощения… Прошу сейчас, пока не поздно. Прости, папа. Единый, как же это было неправильно, как опрометчиво…       – Мне не за что тебя винить, солнышко. Значит, не за что и прощать.       – Разве я…       – Я тебя люблю. Ты не думай, что когда-то было иначе. Что бы нас ни разделяло, я всегда старался быть рядом, даже если не мог показать это подобающе. Мне невыносимо жаль, что у нас не получилось по-другому. Я ценю тебя больше всех на свете. Спасибо, что была моим смыслом.       – Как же так? Как же так, папа…       У Лу опять горели глаза: от острых слез, застеливших обзор; от глубокой радости с привкусом тоскливой горечи. Если подумать, кучу лет вместе с Жонсьером несла груз пропасти между ним и своей дочерью. Марк упал на колени, придвинулся совсем близко к кровати, подался вперед, и пропасть исчезла окончательно. Ивонна тихонько роняла слезы на плечо Жонсьера, он гладил ее по макушке.       Оставшиеся минуты не восполнят с лихвой то, что должно было наполнять многие-многие годы близости. Тем не менее облегчение немало стоит.       Долго в раскорячку Марк не простоял – решил подняться, обойти постель и лечь возле Ивонны. Перед тем как устроиться на его груди, она серьезно посмотрела на Лу. Никакие проблемы со зрением не помешали проницательному пониманию состояния:       – Не грусти, пожалуйста. Я спокойна, мне не страшно.       – Ты храбрая, я знаю.       Ивонна покачала головой.        – Совсем недавно я была в ужасе. Больше нет.       Ладошка Ивы устроилась на ее запястье. Стиснула так же, как раньше. Когда дети стали жить у Лу, закономерно переняли эту привычку.       Однажды Питер поинтересовался, почему Лу настолько любит рисовать. Она рассказала, что все от папы: тот часто после смен в шахте хватался за карандаши. По юности его не приняли художественную академию, пришлось крутиться иначе. И даже так Альфред Рид хранил веру, что мечту у человека отобрать невозможно. Если мальчишки на площадке сгоняли Лу с игрушечного мотоцикла, неуклонно убеждал, мол, все впереди, клал свою большую ладонь на ее ручонку, улыбался ярче всех. Его наследие в ее собственном ребенке напомнило Лу, что семья останется в памяти навечно.       Лу почувствовала, как часть решимости Ивонны перетекла через прикосновение ей прямо в вены. Это замечательно: сидеть и улыбаться вместе с таким чудесным созданием.       Ивонна отняла руку. Сняла с шеи кулон, который всю жизнь бережно носила у сердца. Трясущимися от возрастного тремора пальцами вынула свое детское фото. Потянулась к тумбе и на ощупь взяла из набора для вышивания иголку. Уколов большой палец, наполнила небольшой объем подвески с тайником красными каплями. Прочно закрыла и передала Лу. Объявила:       – Пусть немного моей крови останется с тобой. Как часть меня. Ты можешь взять больше, но лучше, когда я уже буду не здесь. Не знаю, больно ли и проверять не хочу…       Настала очередь Лу качать головой. Ни за что бы она не посмела выпить Иву. Намертво вцепилась в серебряную цепочку. Шутливый тон помог быстрее справиться с удивлением – разумеется, она о вампиризме Лу догадалась. Вероятно, по подозрительным крупицам, которые собрала за миллионы часов наблюдения. Похоже, скрывалась Лу не очень умело. По крайней мере, перед Ивонной.       Притом она ни разу ничего не сказала. Не перестала доверять, не усомнилась – приняла за данность. Лу не стала для нее «матерью» в полноценном смысле – все-таки мама у Ивонны уже была. Доставало того, что открывалась, любила и позволяла себя любить.       Воля Джейн из крохотного послания направляла Иву во всем. Как-то она обронила, что мама права по поводу человечества – Лу, Джон, Питер и Йонас, видите ли, прямое тому доказательство. Принимать в подарок самое дорогое, что у Ивонны от нее осталось, ощущалось наивысшим знаком почести.       Отец и дочь склеились. Ивонна показала Марку себя крошкой на снимке, попросила прочитать вслух надпись на обратной стороне. Он принялся рассказывать все, что помнил о Джейн Озборн.       Вели диалог тихо, уютно. Как будто не находились в разлуке кучу времени. Как будто дела обстояли естественнее: он умирающий старик, а она – заботливая женщина в расцвете сил, пришедшая, чтобы попрощаться с угасающем родителем.       Лу слушала. Неуместные разглагольствования не смогли бы обеспечить столько же, сколько давало смиренное наблюдение за их идиллией.       – Может быть, дальше Бог сделает меня птицей?       – Обязательно сделает.       – Я всегда хотела уметь летать, в бескрайнем небе. Куда приятнее, чем скучная ходьба, которая мне все равно не досталась.       – Представь как следует, что уже паришь, и все получится.       Ивонна замолчала. Закрыла глаза. Прижалась к Жонсьеру теснее. По всей видимости, поверила безоговорочно. Через несколько мгновений это случилось – замер ее последний вдох.       Поверила и Лу. Подумала, что такой дух, какой имела Ивонна, тело только сковывало. Посетило физическое ощущение холодного ветра, скользнувшего по шее. Окно было наглухо закрыто. Напольный обогреватель гонял в пространстве тепло. Разум подсказывал, что виноваты обыкновенные мурашки, случающиеся, когда происходит нечто, которого давно, в страхе ожидаешь. Взгляд Марка укрепил иррациональный довод сильнее, чем наиболее вероятный вариант: он тоже почувствовал, что Ивонна рванула потоком ввысь.       Рядом с телом пробыли самую малость. Скрежет машины Пита наказал – пора убираться. Снова чердак, снова крыша – прежним путем Лу и Марк оказались на улице.       – Все готово! Помчали, Ив…       Питер не закричал, как Лу предположила немного заранее. Замер в дверях. Придя в себя, медленно подобрался к сестре. Не обнаружив признаков жизни, припал к ней. Заплакал и обессиленно звал маму, не подозревая, что она до абсурда близко.       Лу хотелось уйти. Не слышать отчаянные стоны сына. Не слышать, как бьется в груди сердце, когда сердце Ивонны перестало.       Лу оцепенела: так и осела на снежное покрывало, окутывающее черепицу. Не могла терпеть крупную дрожь мучительной скорби. Все ее естество нацелилось на побег. Однако двигаться не получалось. Небосвод придавил слабую, никчемную плоть весом половины мира.       Марк стоял сбоку, устремив внимание на горизонт. Боковым зрением Лу видела, что выражение на лице Жонсьера максимально бесстрастное, подчеркнуто никакое.       Это слишком для них обоих. И сколько бы жизнь ни преподавала один и тот же урок, проще отнюдь не становилось.       Через пару лет умрет и Питер. Потом его дети. Приемная дочь Догана. Дети Эллиота. Все невампиры смертны. Всем отведен мизерный клочок существования. Никто не в безопасности.       Ха! – забилось истерическое замечание в голове, – клыки вовсе не гарантия абсолютного иммунитета. Уж Авраам Ганиман, будь он жив, подтвердил бы.       Почему вне зависимости от того, сколько кто пробыл на свете, терять всех одинаково отвратительно? С годами отпускать должно было стать проще. Должно было.       Лу в шредер словно лезла при мысли о гибели любого из значимых людей. Наверное, проблема не в совместном времени как таковом. Виноваты чувства, которые привязывают настолько неразрывно, что когда разрыв все же происходит, от тела буквально отрывается кусок мяса.       Жонсьер принялся моргать, сжал переносицу – в какой-то степени, видимо, переварил недавнюю сцену.       Он сейчас что-нибудь скажет. Что-нибудь сделает. Оглянется. Дотронется. Попробует исправить положение. Точно зная, что ничего исправить нельзя, приложит все усилия, чтобы помочь Лу прийти в норму.       Хватит. Ровно в эту секунду она поняла, что самая большая беда из всех возможных – его участие. Небезразличее.       Однажды Марк тоже погибнет. Оставит Лу наедине с вечностью и сжигающими воспоминаниями о том, что они были дороги друг другу. Кое-что все-таки усвоила: чем выше ценность связи, тем непоправимее последствия в итоге.       Лу хотелось уйти, перестать усугублять, избавиться от ужаса потерь. И Лу ушла. До того, как Марк Жонсьер уничтожил бы ее изнутри своим исчезновением.

***

      Меньше недели понадобилось на подготовку необходимых документов. В автоматическом режиме Лу оформила очередное невампирское имя, фальшивую биографию. Конвертировала сбережения – до последней копейки – в международную валюту. Уволилась из Совета. Избегала пересекаться со многими людьми, сознательно отвергая вероятность соблазна изменить план. Доложила в МКУВ о решении уехать – зеленый свет получила быстро.       Джон согласился составить компанию – для него не имело значения, в каком месте и каким способом завершать отработку. Лу покрыла его штраф за преждевременный разрыв трудового договора.       Он был ее отпрыском, и Лу не собиралась оставлять подопечного без поддержки, как та же Изольда оставила Марка или Михаил – Авраама. Чисто с наставнической стороны вопроса. Походят по Земле вместе, а когда Джон ощутит себя готовым для отдельного существования, Лу отпустит его в свободное плавание.       На данный момент все рисовалось лишь примерным планом. Что до конкретики: Лу не знала, осядет ли где-нибудь основательно или предпочтет кочевать. В первую очередь жизненно требовалось выбраться за пределы государства.       Бывший Периметр больше не ограждал территорию страны физической преградой. Теперь на его месте пролегала условная граница с нейтральной территорией. Разведчики превратились в пограничников, затесавшихся в ряды среднестатистических солдат.       Через опущенное окно машины Лу протянула Кармен свежие загранники: свой и Джона. По древним устоям: вампирам в проверяющее – вампиры. Даже выезжали клыкастые через отдельный от остального народа блокпост.       В очереди автомобилей красовались только они: впереди Лу, позади. Червь шевелился под солнечным сплетением – опасным звучало каждое медленное сердце, за исключением того, что принадлежало Джону.       В зеркале заднего вида Лу заметила знакомые номера.       Если старый учитель следит до такой степени в открытую, то всю свою хватку явно растерял.       Ага, Александр же прямо обязан докладывать Лу о передвижениях и ни в коем случае не мог направиться куда-то в одну с ней дату просто по случайности. Бред. Нервы ни к черту совершенно.       Пора переключиться. Начать сначала. На французской земле не держало ничего.       Впредь не оглядываясь, Лу покинула Ливерсир.