12. Зыбко

      Марк Жонсьер научился объятьям. Пришлось. Ради сохранения костей в целости. В случае чего регенерация, несомненно, привела бы организм в порядок, но кубарем лететь по асфальту высокоскоростной трассы он не хотел в любом случае – приятного мало.       Руки Жонсьера настолько плотным кольцом облепили живот Лу, что иногда она ощущала, как желудок здоровался с позвоночником, вдавленный внутрь. На спину навалилось сжатое в каждой мышце тело Марка – Жонсьер, конечно, заявил бы, что не боится. Просто, чем крепче держишься за водителя, тем безопаснее. Заявил бы, что никогда больше не подпишется на столь безрассудное развлечение. И вообще – следует предать смерти существующие в целом свете байки, до последнего.       Лу ставила все премиальные от Лиз Ганиман на то, что именно в похожем русле текли мысли попутчика.       Собиралась ли Лу сбавлять с учетом этого скорость? Не-а.       Она так долго ждала стоящей оттепели! Так мучительно долго мечтала обкатать новехонькое железо, ожидающее своего часа непозволительных два месяца – Лу питала железную уверенность, что для мотоцикла нельзя придумать ничего хуже простоя. Душа рвалась к дороге, к скорости. Изнывала по ним. Словом, вряд ли даже семибалльное землетрясение вынудило бы сдать назад.       Заветная весна вернула в жизнь Лу не только лучи потеплевшего солнца, но и то, что было в разы теплее, в десятки раз значительнее любых неурядиц и проблем – любимое дело.       Откровенно говоря, Лу в голову не приходило разделить первую прокатку с кем-то, кроме Марка. Он же саму возможность этого проспонсировал. Таскался с ней по мотосалону и без единой претензии выносил многочасовые придирки, которыми Лу осыпала модель за моделью, параллельно вступая в споры с консультантами. Находила само собой разумеющимся, что за сумму, покрываемую сертефикатом, приобретение должно иметь лучшие характеристики. Жонсьер выступал, что называется, группой поддержки. Безмолвной, однако удивительно весомой фигурой, одного взгляда на которую хватало, чтобы воспрянуть духом и продолжать отстаивать свое мнение, когда консультантишка вдруг оказывался в чем-то упорнее.       Она и представить не могла, что верхом на байке группа поддержки понадобится уже Марку. Думала – насладится человек. Не меньше, чем сама кайфовала от процесса.       Похоже, воплощением наслаждения он нашел бы остановку.       Увы, исполнять прихоти Жонсьера в планы Лу не входило – по крайней мере те, что шли вразрез с ее собственными.       Километр за километром, поворот за поворотом медлительное сердце отплясывало все быстрее, ладони все увереннее сжимали руль, а зоркие вампирские глаза подмечали все больше ярких, стремительно проносящихся мимо, деталей. Огни вечерних фонарей горели фанфарами. Дорожная разметка устелила путь ковровой дорожкой. Лу без преувеличения чувствовала себя на вершине. В своей стихии.       Марк, замерший статуей позади, напоминал, что не нужно увлекаться чересчур. Серьезно, он не то что не шевелился, кажется, как дышать – позабыл.       Лу тормознула на ближайшей заправке минут через пятнадцать – чтобы поездка случайно не прикончила и без того на ладан дышащую менталку Жонсьера.       Стаскивая с головы шлем в цветочек, Марк, на удивление, не отпустил в его адрес нелестные кометарии – что случилось вначале. Он долго смотрел перед собой пустыми глазами, моргал – явно пытаясь сморгать, избавиться от воспоминаний о пережитом. Шоковая терапия внепланрвом курсом не пришлась ему по вкусу.       – Да ладно, – фыркнула Лу. – Сам же можешь скорость в два раза больше развить.       – Когда мне все подконтрольно – другое дело. Пожалуй, на ногах передвигаться предпочту.       Ноги Жонсьера, к слову, не особо слушались. Как только он слез на землю и побрел туда, откуда они приехали, силуэт зашатало из стороны в сторону. Неужели укачало?       Пытаясь задавить смех, Лу крикнула вдогонку:       – Ну че ты?! Я не буду больше гнать. Мааарк! Марк!       – Отстань, Рид!       Жонсьер размашисто махнул рукой. Она вообразила, что в довершение выражения недовольства Марк, подобно ей самой, вскинул к небу средний палец. До того ворчливо и оскорбленно звучал.       Ржач все же выбрался на волю. Пусть сценарий в жизнь не воплотился – отношение Жонсьера к байкам оказалось донельзя уморительным.       Разобравшись с теперь бесхозным шлемом, Лу развернула транспорт и неспешно поплелась позади Марка. При всем желании оставить его в покое не смогла бы – после инквизиторской ждала вторая работа. Да и желания такого в принципе не водилось.

***

      Перед тем как спуститься на этаж Совета, Лу попросила сторожил-татуировщиков присмотреть за байком. Малость перетерла за жизнь, вручила каждому по пачке сигарет – согласились, как шелковые. За небольшое время службы во внутренних вампирских структурах удалось уяснить, что мужики эти только на вид страшилы: если знать, что и под каким соусом подать, то с ними можно наладить подобие общего языка.       Сейчас дипломатические навыки позволили Лу обеспечить безопасностью имущество. Завтра – кто знает – возможно, голову.       Впрочем, изнутри все равно царапалось нехорошее предчувствие. Термитник как-никак. Близкий к Центру, да. Но не совсем его часть. Старая половина города научила с большой настороженностью относиться к своим улицам. Уже глубоко под землей она твердо решила не приезжать больше на ночные смены на новеньком байке. От мародеров и неугомонной тревожности подальше.       Начальница поприветствовала Лу и Марка коротким, почти отсутствующим кивком, опустила голову и дальше уставилась в документы. Будто ее ничто не прерывало. Лиз моментально забыла, что кто-то, помимо нее, находится в кабинете. Сосредоточенность на бледном лице горела единственной отчетливой эмоцией.       Лу заняла место Александра. Жонсьер потеснил Лорди. Бугай с глуповатой мордой не сразу разобрал, что пора уходить – он пялился на семейный портрет Ганиманов с видом ничего не понимающей рыбы-капли. Прогрузился, лишь когда Марк тихо, сдавленно прочистил горло.       Глифман предпочел подождать коллегу у двери, а не выходить вон сразу. Лу про себя часто отмечала странность дуэта Лорди и Александра – чертовски непохожих друг на друга вампиров отличала крепкая дружеская близость, едва ли не братские узы. Предполагала, что прочным клеем их соединили десятилетия совместной работы.       В последний миг, уже ступив одной ногой за порог, Глифман мазнул по Лу вопросительным недолгим взглядом. Она осторожно постучала ногтями по наручным часам, прижала к ладони большой палец, подразумевая жестом: «Четыре часа». Сделала все украдкой – чтобы не оторвать Ганиманшу от бумаг и не расстраивать Марка. Он не одобрял шаткое сотрудничество Лу с одним из церберов. Хоть и не выказывал прямо, что против тайной игры в «кошки-мышки» – по хмурым бровям все было заметно.       Александр спрятал мимолетное согласие за привычной непроницательностью серых глаз и на этом – вместе с напарником – удалился.       Лу истуканом стояла возле Лиз – как днем делала то же самое возле Иво. За тем исключением, что Приор, в отличие от председательницы Вампирского Совета, не мог в любую секунду послать ее на другой конец организации за кипой отчетов или приказать заварить чай – для подобных целей у него в штате числилась Даниэль.       А Лу и Марк в разные дни исполняли роли и секретарей, и посыльных, и нянек, и сопровождения – в зависимости от того, какую задачу Ганиманам требовалось решить. Обслуживали, выясняли, охраняли – спектр поручений был так же велик, как и оклад, капающий на счет ежемесячно.       Сперва с трудом давалось свыкнуться с быстрым, наполненным до краев темпом вампирской должности, с желчным характером Лиз, с практически повсеместным ледяным равнодушием Михаила. Спустя считай полгода она притерлась к вынужденным шероховатостям и даже начала находить в положении дел приятности: в особняке Ганиманов, куда стала вхожа, как к себе домой, чаще виделась с энергичной очаровашкой Виолеттой, с дорогим, любимым Авраамом. Прочее – терпела. И вполне успешно.       К середине ночи Лиз отослала Лу принять доклад у группы патрульных, вернувшихся с запада городских окраин. Ликвидация следов существования вампирского сообщества считалась одной из самых важных и ответственных задач, лежащих на плечах младших работников. Вся информация по правилам передавалась Советникам: вернее, должна была передаваться. Лиз Ганиман предпочитала делегировать нудные аудиенции на приближенных слуг – чтобы те потом сообщали ей статистику без лишней мишуры: трупы в цифрах, остались ли свидетели, по душу которых стоит послать дополнительных гипнотиков или киллеров, что с записями инцидентов.       Форс-мажоры случались нечасто. Сегодня, к примеру, внештатное чуть не рассмешило Лу: двое вампиров просто не явились на пост, потому что наклюкались текилой до невменяемости. Бессмертные существа периодически безумно напоминали Лу некоторых нерадивых солдат Корпуса. Сохраняя серьезную мину, она пригрозила присутствующим, что отработка, которая светит прогульщикам, настигнет команду целиком, если алкоголики через полчаса не окажутся «на ковре» у Лиз. Перепуганные вампиры засуетились и поклялись доставить коллег на место как можно скорее. Разбежались – кто куда.       Вот, собственно, и все неприятности. Отлаженная до зевоты система давала сбои редко. Да и Лу уже чувствовала себя ее частью – при любом раскладе.       Через гарнитуру сообщив Жонсьеру итоги разговора, она узнала, что сам Марк направился к Михаилу. Договорились встретиться на полпути. Лу, помимо прочего, успела перехватить для них обоих еду в отделе банка крови. Жонсьер давно доверил ей ключ-карту от своей ячейки, так что забирать его порцию выходило всегда без проблем.       Лу нагрузила сумку алыми пакетами и направилась к пыточным.       Рабочее пространство мужа Лиз находилось на уровень ниже остальных помещений. Сильно ниже, точнее говоря. Чтобы вопли и болезненные стоны пленных не сильно беспокоили чуткий слух остальных служащих.       Столкнулись с Жонсьером у лифта. Марк держал поднос с чайником и чашкой. В перерыве Михаилу, кажется, опять приспичило потешить замашки аристократа. Выяснилось, что Ганиман питал слабость к черному, ароматному чаю не меньше, чем Марк – к кофе. Лу то и дело хихикала, что старикашки поголовно одинаковые. Разумеется – украдкой.       Створки железной коробки распахнулись перед длинным, узким коридором, который обрывался на другой стороне простой офисной дверью. Если сначала уверенность Михаила, что от него никому не сбежать, выглядела для Лу излишней самоуверенностью, то по прошествии месяцев вопросов не вызывала. «Миша» – как его часто называла Лиз – звание палача оправдывал на все сто.       Когда Лу и Марк вошли, Ганиман стоял к ним спиной со скрещенными позади руками. Он неотрывно любовался результатами своего труда. За стеклянной стеной, меж четырех стальных цепей болтался обессиленный, едва держащийся в сознании, вампир. Одежда на нем истлела, тело покрывали уродливые ожоги.       – О, вот и вы, – обрадовался Михаил, принимая от Марка чашку. – Благодарю.       Наблюдать, как сияли его глаза в антураже жестокости, было жутко. Небезызвестный Жан-Франсуа хотя бы делал вид, что добряк. Ганиман, методично потягивающий чай, выпячивал маньячность на всеобщее обозрение с неподдельным удовольствием.       – Ну что, Людвиг, – Михаил зажал одну из кнопок на панели рядом со стеклом, – ты же объяснишь своим отпрыскам, почему не забывать мои ножи перед очередной вечерней прогулкой важно?       – Дааа, – прохрипел пленный за стеклом; губы двигались беззвучно, однако сиплый голос вскоре вырвался через динамики – просто с небольшой задержкой.       – Славно, – очередной глоток. – Но для профилактики…       Палец Михаила сместился с продолговатой черной кнопки на квадратную красную – Людвига окропило пламенными всполохами. В стены камеры были встроены огнеметы, устроившие осужденному душ из невыносимых мук. Вампир пытался вырываться, орал. Теперь его крик не транслировался прямиком к Ганиману. Вопли и звон цепей тонули в звукоизоляции.       Лу привыкла смотреть на подобные зрелища. Держала лицо ровным, лишь изредка косясь на Марка. Жонсьер тяжело переносил «Огненную клетку», частенько жмурясь или блуждая глазами где угодно – лишь бы не по участнику пытки. Учитывая его неприятельственное отношение к пламени в целом, Лу без труда догадывалась, что однажды – а, может, и не однажды, – Марк сам бывал подвержен этой участи.       Даже в деле Генри Леона – когда свора подозреваемых, доставленных из подземного убежища, насчитывала несколько десятков голов, наказание огнем Михаил выбирал чаще всего. После часов гипноза. После суток один на один с порезами от клинков – вампиры встречались еще и с огнеметом.       На памяти Лу Ганиман серьезно расстроился, получив от жены наказ публично обезглавить случайного пленника – чтобы выставить виновным хоть кого-нибудь и прекратить нарастающую в народе панику. Остальных порешал тихо, втайне. Не забывая прерываться на чай.       Лу определилась, что в следующие разы станет брать на себя обязательства официантки. Чувствовать сдержанную и притом все же отчетливую панику Жонсьера больше не хотелось. Не хотелось заставлять его вариться в персональном котле заживо.

***

      Аделин ожидала встречи в беседке, увешанной декоративным плющом. Лозы опутывали сетчатые стены, свисали над арочным проходом зеленой шторкой. Миниатюрный, облаченный в светлое, старушечий силуэт проглядывался сквозь нее издалека.       Александр Глифман замедлился на подступах к парку, с печалью разглядывая женщину, которую когда-то без памяти любил. Которую – как он сам неоднократно упоминал – не забывал ни на секунду.       И пусть все было искусственным: и растение на деревянном укрытии, и иллюзия, что между вампиром и матерью Приора Инквизиции не существовало десятилетий разлуки – именно эти условия помогали Лу гарантированно получать практику гипноза с потрясающими результатами.       Зимой Аделин Мартен предпочитала видеть Александра в уютных, крытых кафе или музеях. С наступлением марта согласилась организовать променад на улице.       Глифман крепче схватился за букет белых лилий, обмотанный голубой лентой, глубоко вздохнул и бодрым шагом направился к Аделин. Лу замерла у лавки, стоящей под двумя гнутыми елями, опустилась на неровные бревна, присыпанные талым снегом, и стала наблюдать. С приличного расстояния.       Вереница плюща отъехала в сторону. Голова Аделин повернулась на шелест. Сухие губы обронили:       – Алекс…       – Твои любимые.       – И зачем ты вечно тратишься?       – А ты почему сидишь на холодном?       Двое в беседке засуетились: Александр стянул с себя пальто, разложил его на скамье, пригласил мадам Мартен перебраться на мягкое. Престарелая леди упиралась недолго, но все равно выказывала непреклонный характер некоторое время. Когда сдалась, утопила нос в тычинках лилий.       Цветы не занимали Аделин дольше пары мгновений. Глифман обосновался напротив, и она потянулась к его щеке. Сморщенные пальцы нежно прошлись по гладкой, пышущей жизнью коже. Прижались.       Александр сомкнул глаза. Губами припал к внутренней стороне ее ладони. Так они и сидели замерев. Как будто вернулись на двадцать семь лет назад.       Лу не вторгалась и старалась не пялиться – полагалась в основном на слух. Сторожила безопасность матери Иво больше из-за его просьбы, нежели по необходимости. На первых порах, да – ожидала, что Александр накинется на бывшую возлюбленную, вонзится в нее клыками, выпьет. Время показало: Аделин совсем не была для него «бывшей» – скорее, очень-очень неудавшейся любовью. Перед этой женщиной он трепетал, ее боготворил, впитывал каждый момент, что она позволяла находиться с собой рядом.       Марк Жонсьер рассказал Лу – когда речь зашла о детстве Иво, – что рядом с его матерью подозрительно часто крутился один юркий обворожительный вампир. Аделин вышла замуж по расчету: наследница уважаемой в городе семьи Чистых другую партию заполучить и не могла. Супруг ей понукал. Сыном обзавелась Аделин поздно. По всей видимости, роды и незавидный холод внутри дома привели состояние ее психики в упадок. До малыша дела толком не было никому из родителей – разве что прислуга хлопотала по поводу естественных потребностей будущего Приора. И вот такой опустевшей, сломанной куклой Аделин Мартен впервые встретила Александра Глифмана.       Кажется, это случилось на одном из советничьих приемов: улыбчивый, слегка грустный молодой человек, сопровождающий Лиз Ганиман, запал в душу уставшей аристократке. Попросив кого-то из знакомых представить ее мадам, Аделин подобралась к Александру поближе. С восторженным видом слушала брехню Ганиманши про металлургический бизнес, а сама не сводила глаз с ее охранника.       Глифман заметил едва ли прикрытый интерес к своей личности. Решив не упускать возможности, взял Аделин прямо в доме советника: через несколько часов пылких переглядок, заперевшись с ней в подсобке на первом этаже, пока второй непрерывно полнился разговорами, любезностями. И он, и она хотели лишь отвлечься, сбросить напряжение. Но после намертво увязли друг в друге. Влечение не угасло, страсть перетекла в привязанность, во всеобъемлющую потребность близости, которая будет посложнее телесной.       Дополнительным камнем преткновения служил супруг Аделин: властолюбивый, непреклонный. Цепляясь за чистоту крови и репутацию повсеместно, он никогда не согласился бы на развод. Аделин тщательно скрывала непозволительную связь, зная, что муженек лишится рассудка и придушит ее голыми руками, если все вскроется.       Почти так и вышло. Случайно увидев любовников на чердаке собственного поместья, месье Мартен набросился на обнаженного Глифмана с кулаками. В потасовке на пол полетел подсвечник, висящий у входа. Пламя разлетевшихся свечей стремительно охватило комнату – Александра разом след простыл. Потому как вампирская регенерация крайне плохо справлялась с исцелением ожогов, а в отдельных случаях не спасала от смерти никак: раз уж контакт огня с телом слишком сильный и постоянный – чтобы спасаться, кровососы привыкли улепетывать.       В огненной ловушке сгинул особняк Мартенов и его глава. Та же участь ждала бы Аделин и ребенка – бросила их даже прислуга. К счастью, Марк вовремя ринулся внутрь – чтобы вытащить Иво. В процессе успел подсобить и беспомощной женщине, по душу которой малыш беспрерывно плакал: «Мама-мама».       Так Мадам Мартен стала вдовой в сорок восемь лет. Глифман отыскал ее, уже когда пожар удалось потушить: в пылу ссоры раскрыл, кто он такой. Пообещал Аделин, что всегда будет рядом, что обратит – и ее, и Иво, стоит тому немного подрасти, – мол, теперь ничего не мешает им всем быть вместе. Аделин взорвалась пуще прежнего: помимо вполне весомых обвинений в трусости и малодушии, окрестила Александра сумасшедшим, заявила, что видеть его не желает и лучше добровольно последует следом за мужем, чем позволит ему сновать около своего ребенка.       Смертельная опасность перемкнула правильный тумблер в голове у Аделин. С тех пор она избегала заводить новые романы и потеплела к мальчику, осознав, насколько несправедливо жестока была с родным сыном под гнетом обстоятельств.       Учитывая всеобщую шумиху вокруг инцидента, Совет Вампиров дорого спросил с Александра за случившееся: осудил за незаконное раскрытие тайны вампиризма, внушил Аделин Мартен, что она никогда не знала никаких лишних подробностей о нем и запретил Глифману иметь малейшие контакты с пассией.       За прошедшие годы все само собой улеглось: безупречная выслуга вернула Александру имя в среде ему подобных; обида Аделин притупилась, обросла налетом тоски. Иногда с бокалом вина в руках, она рассказывала сыну, что любила всего только раз в жизни – Иво без уточнений знал, что речь не об его отце.       Как только в голове у Лу сложился пазл о связи этих людей, она просветила Иво – тогда не так много дней утекло с первого приема у Ганиманов, злоба развязала язык. Лу испытывала раздражение, хотелось плюнуть ядом во все, что Мишу и Лиз окружало: в Александра в том числе.       Приор разразился непривычными, хоть и довольно сдержанными смешками – из серии истерических, тех, что не удержать за зубами, как ни старайся. Посмеялся – только его мать могла угодить впросак из-за увлечения вампиром. Потом поправился: наверное, это у них семейное. Он-то с Марком еще года в два познакомился.       Когда встал вопрос о прокачке гипноза, Лу наобум спросила, слишком ли нагло с ее стороны вернуть в жизнь Аделин Александра – без сделки Глифман работать уже отказался. Да и сделка его, вероятно, могла заинтересовать лишь вполне конкретная.       Иво пялился в окно на сияние мегаполиса – привычно засиделся в кабинете допоздна. Черные глаза потяжелели. Приор минуту размышлял в тишине. Лу успела решить, что стопроцентно услышит отказ.       Однако он оказался не так уж категоричен – тихий, усталый голос скорее сквозил сомнениями. В самом себе – что еще больше удивило.       Иво поделился, что в последнее время совсем не в силах подобающе часто навещать старую, одинокую мать. В его положении любой свободный час обязательно уходит на рабочие неурядицы. Мама все понимает и не винит, но в алкоголе тонет чуть ли не с головой.       Приор заметил, что Глифман последний мерзавец, конечно – и все же, может быть, его компания вытащит Аделин из клетки затухающего разума.       Сошлись на обязательном присутствии Лу на каждом из контактов.       Александру пришлось принять условие – иначе она обещала сдать и себя, и его прямо в когти Лиз. Запрет, который на Глифмана наложили, ведь носил бессрочный характер.       Обычно авантюрили по субботам. В этот день Ганиманы давали всем четырем прислужникам полноценный выходной – вызывали только экстренно и пропущенный отгул в таком случае переносили на другую дату.       Александр Глифман трагически нежился с Аделин. Чтобы не множить проблемы, он невербально гипнотизировал возлюбленную – на всем протяжении свидания заставлял ее видеть себя стариком. В поддержку легенды о том, что тоже обычный человек, которого не пощадили годы. Якобы разлука с ней – и расстоянием, и временем – была хуже смерти. Мадам Мартен смеялась, звуча при этом рыдающей. Когда они, звонко причмокивая, принялись целоваться, Лу обнаружила, что умеет сосредотачиваться на прохожих поразительно профессионально: будто от пристальности разглядывания зависело существование всей планеты.

***

      Расценка у Александра была непреклонная: одно занятие за одну встречу. Деловой подход. Равноценный обмен. Установившаяся система устраивала Лу: практика случалась почти еженедельно. Если Аделин по тем или иным причинам не могла уделить внимание Глифману, спокойно пропускали. После первых тренировок выяснилось, что время от времени передышки не лишни. Голове приходилось тяжело. Нагрузка сдавливала черепушку так плотно, что отходили мозги часами.       От парка направились прямиком к церберу домой: в захламленную книгами и старой мебелью квартирку. Лорди Кэмбелл откисал в продавленном кресле посреди гостиной. У Лу глаза на лоб полезли, когда она увидела, что в руках у него классический детектив про Шерлока Холмса. Порой всерьез сомневалась: умеет ли Лорди читать?       Судя по всему, да. То ли тщательно навык прежде скрывал, то ли сам не помнил, что способен складывать буквы в слова. Малюсенькие крысиные глазки ездили по странице медленно, но увлеченно. Это «Этюд в розовых тонах» его поразил?       – Не беспокой нас, – твердо проговорил Александр, проходя мимо приятеля.       Лорди замычал согласием в ответ и облизал палец, чтобы сменить разворот. Лу следовала за учителем молча: шок до сих пор не давал отвесить сцене внятную оценку.       Из проходной можно было попасть в две раздельные комнаты. Лу видела своими глазами только ту, в которой обитал Глифман.       Лорди неизменно держал личные хоромы запертыми. В общее пространство выбирался по праздникам. Даже жилье церберы арендовали одно на двоих: не то, скрывая под маской крепкой дружбы гей-драму, не то, привыкнув всюду быть вместе, пошли по пути наименьшего сопротивления. Александр забил квартиру литературой. Лорди мастерски огибал стопки книг и в отместку включал галопанель на грани терпимости вампирских органов чувств. Своего рода симбиоз: «Терпим друг друга, а то по-другому разучились».       Захлопнув дверь в свое обиталище, Александр отрезал себя и Лу от невиданных умственных усилий Кэмбелла. Спальня, кабинет, спортзал – у этих стен было несколько назначений разом. При всей многогранности помещение мало чем отличалось от остальной квартиры: та же пыль в воздухе, те же горы фолиантов и отсутствие свободного сантиметра – за исключением коврика посередине. Едва Лу на него ступила, приготовилась защищаться.       Не зря.       Глифман не распылялся на вводные пояснения – бил всегда сразу, точечно и, значит, больнее. Его гипноз накрыл мысли всемогущей дланью, вынудил, потребовал вспомнить что-нибудь важное, ценное.       Образы пробрались наверх один за одним. Лу сама их вытащила – в панике, пытаясь защитить дорогое, мимолетом уцепилась то за улыбку Йонаса, то за мамины теплые руки. Улыбка вмиг стала посмертной гримасой, мягкие пальцы вполне крепкой здоровьем женщины – иссохшимися серыми палками. Мучения близких выглядели настолько правдоподобно, что сомневаться не приходилось – они все погибли. Все страдали.       Тина собственноручно сунула голову в петлю. Иво прикончил фанатичный смертник, прыгнув на него с бомбой под жилетом. Доган холодным трупом три дня провалялся в окровавленной ванной. Кей шагнул с дамбы, которую в начале совместной службы с восторгом показал Лу. Ивонна навсегда осталась замурованной в подвале под столовой, там умерла от голода. Питер приложится затылком о лестницу – его любопытные темные глаза уставились в потолок пустыми стекляшками. Виолетта стала вампиршей и в приступе голода разодрала Мати. Шазу обезглавил Михаил. Марк…       Марк повис в огненной ловушке. Не кричал. Не дергался. Понурив голову, смиренно ждал итога. Лу кожей чувствовала жар на его коже. Легкими – своими или его? – пыталась вздохнуть. Не могла. Тихо звала дочь. Дочерей. Просила, молила простить. Больше всего на свете хотела послушать старую эстонскую колыбельную напоследок. А может, французскую? Неважно. Лишь бы еще раз услышать голос отца.       Как же его звали? Джерри? Нет…       ВАЛЬДЕМАР-ВАЛЬДЕМАР-ВАЛЬДЕМАР – истошно вопила вторая половина. Лу разорвало надвое. Части не понимали друг друга. И так плохо было: смотреть, как страдает первая, но не иметь возможности спасти. Осталось слушать кого-то. Себя?       Он не позовет на помощь. Ни разу не звал. Гляди внимательнее, догадайся, успей. Не успела? Ладно, тогда ему конец. Он умирает, умирает. Он уже мерт…       Сукин сын не посмеет! Никто не посмеет! Не может этого быть. Невозможно. Бред. Неправда.       – НЕПРАВДА!       – Зачем Вы так кричите, Лу?       Водоворот мыслей стих, оборвался за раз. Она хапнула слишком много воздуха, словно и правда выбралась из-под воды. Мутотень перед глазами сфокусировалась на серых радужках. Кажется, последнее, что Лу видела перед тем, как ее накрыло, такие же – только алые.       В ушах встал звон от собственного голоса. Другой голос: ласковый, успокаивающий – почти растворился в вопле. В ультимативном приказе. Побороть морок получилось, лишь с натугой собрав всю волю и выплеснув ее одним импульсом.       Лу закрыла распахнутый рот. Втянула клыки. Поморщилась от ощущения холода на скулах. Мужская ладонь, облаченная в кожаную перчатку еще с улицы, касалась лица, фиксировала взгляд напротив Александра. Она дернулась, отстранилась. Глифман отступил на шаг, уперся ягодицами в торец рабочего стола. Черед теоретической части в планах его уроков наставал после первой проходки по мозгам. Разбор полетов. Хотя в случае Лу – падений.       – Мы практикуем невербальное воздействие, забыли? Попробуйте прогнать меня из своей головы, не используя вампирски усиленный голос.       – Проще сказать, чем сделать.       – Я выучил, куда целиться. Прикажете смягчиться?       – Какой толк от таких попыток? Я выставила блок, знала, чего ждать. И один хрен провалилась моментально. Атакуйте по новой.       – Ваша главная ошибка в том, что, вместо того, чтобы встретить страх прямо, прочувствовать и, следовательно, понять ложную природу, Вы усугубляете положение, убегая в одни воспоминания, затем в следующие. Разум должен оставаться полностью структурированным, подвластным его владельцу – чтобы никто иной не начал наводить там свои порядки. Бояться это естественно, Мадемуазель. Но подумайте вот о чем: половину всех видений на Вас насылал вовсе не я.       – Нагнетаю?       – Мягко говоря.       – Крэп, защита сильно труднее нападения...       – Разумеется. В роли агрессора часто нет смысла заботиться о сохранности «материала». Тогда как собственные мысли важны нам, потому что из них мы буквально состоим. Понятно, что спотыкаться, путаться приходится чаще.       – Не два же занятия подряд.       Александр качнул головой. Легко, снисходительно дернул уголками губ. Невысокий рост делал его фигуру располагающей, приятной. Черные перчатки и рубашка с подтяжками контрастировали: интеллигент, прячущий за внешним фасадом смертоносную силу, был одновременно воплощением мягкости и мощи. Лу ложных надежд не питала: видела, что внутри у него сидит достаточно гнильцы.       Надо сказать, не страшилась ее, находя Глифмана достаточно похожим на себя: слуга, гипнотик, приторно улыбающийся каждой вампирской шишке, только бы не прикопались и позволили спокойно жить. Не оправдывая стиль его личности, Лу понимала Александра – сама вампирской внутрянкой засмердела. Участь у кровососов, видимо, такая: неизбежно чернеть.       – Отдышитесь и продолжим.

***

      С тех пор как Лу заново оседлала мотоцикл, обитатели детского дома, к которому она вместе с Джоном и Йонасом числилась приписанной, встречали ее еще более восторженно, чем раньше. Вот-вот сошедший с конвейера матерый зверь со сверкающим красным корпусом и острыми черными вставками привлекал внимание детских душ, головы ребят прилипали к окнам, рты распахивались широко. Если приезд или отъезд Лу выпадал на время, отведенное под прогулки, дети толпились у ворот и забора – всякий хотел расслышать рев мотора, рассмотреть следы от шин на дороге, почувствовать причастность к вещи по-настоящему крутой.       Лу оценку малышни разделяла: байк действительно придавал ей соответствующей статусности. В какой-то мере более весомой по сравнению с чванливостью зажиточных Чистых. Всем здесь не хватало свободы – оттого дети понимали на уровне подсознательных ощущений, что значит для Лу ее увлечение.       Привычные рабочие задачи пролетели быстро: прокурировать занятие, разобрать гуманитарные коробки, помочь уборщице привести в порядок спортивные залы после больших внутренних соревнований по волейболу – Лу не заметила, как утекли часы. Мыслями полностью находилась в волнительной задумке.       От спортивного крыла понеслась к раздевалке. В шкафчике с личными вещами откопала небольшие коробки. В кармане куртки взяла зажигалку и упаковку тонких свечей.       – Лу!       Питер наткнулся на нее в коридоре. Заговорщически хихикая, утянул за собой к пустующим во время обеда физиотерапевтическим кабинетам.       Внутри одного из них в растерянном одиночестве сидела Ивонна. Развернув коляску на звук открывающейся двери, поинтересовалась:       – Что ты задумал, Пит?       Подозрительное недоверие быстро сменилось искренней радостью. Глаза Ивонны по-доброму сузились, стоило ей заметить позади товарища Лу.       – Тссс, я протащила запрещенку.       Шепот прокатился по воздуху едва ли не громче предыдущего вопроса. Сложно давалось держать себя в руках. Ивонна послушалась: беззвучно ахнула, кивнула, сомкнула губы ровной линией.       Питер оббежал коляску, взгромоздился на койку за ней. Замер, когда тело прошибло скоротечной судорогой. В этот момент он уже вытянул руки, чтобы дотронуться до Ивонны, и его разозлило, что тик мог помешать. Миролюбивые черты мальчика исказились раздражением. Пит коротко цокнул, дождался состояния покоя, после наконец опустил ладошки на веки подруги.       Лу торопливо развернула десерт, воткнула в один кусок торта двенадцать тростинок, тринадцатой подожгла их по очереди и завершила композицию, еле уместив последнюю свечку на краешке бисквита.       Сюрприз поразил Ивонну: после того как способность видеть вернулась к ней, она с полминуты таращилась перед собой; голову на Лу подняла медленно-медленно, будто уверенная, что и она, и весь момент попросту раствориться.       – Я очень старалась выбить в волонтерке смену день в день, но не вышло… График там на месяца расписан. Надеюсь, ты не думала, что я забыла про твой праздник? Пусть с опозданием – с днем рождения!       – Еще раз, с днем рождения! Загадай желание.       Лицо Ивонны источало такой свет, который сложно вообразить у человека, не знающего лишений: ошеломленный, неверящий, тоскливый и в последнюю очередь – счастливый. В этом и подобных местах детей было слишком много, чтобы каждому, как это полагается, устраивать грандиозные почести по случаю для рождения: имениннику выдавали две мандаринки, химозный пакетированный сок и горсть натянутых улыбок. Никакого личного участия. Никакой безусловной теплоты. Нормально – для системы в целом. Отвратительно – для ее шестеренок. Чувствительных и одиноких.       – Так он стал твоим сообщником, да? Затащили меня сюда неизвестно зачем, а я – сиди и гадай, чего ожидать…       – Скажи еще, что не рада, – мягко пожурила Лу.       – Я в шоке.       – Значит, не зря мы сговорились. Дуй давай. Воск уже почти до крема сплавился.       Лу купила в некогда любимой кофейне около Инквизиции два кусочка потрясающего шоколадного торта. Бисквит, насколько она помнила, пропитывал вишневый сироп. Между слоями коржей пряталось ягодное конфи. На верхушке красовались фигурные рюши. Без излишеств – исключительно классический рецепт, доведенный кондитерами до идеала. Просто и одновременно божественно вкусно. Порадовать ребят, к которым особо прикипела за период многочисленных приездов сюда – в самый раз.       Почти постоянно Питер и Ивонна слонялись вдвоем. Сначала находили Лу, чтобы неустанно благодарить за помощь после первого приступа девочки, случившегося у нее на глазах. Лу отпиралась, мол, не за что – все равно, когда не надо, истуканом стояла. Но они сформировали свое, упорное мнение: во время припадка мало что сделать можно, такой уж недуг, безжалостный. Зато после не оставлять больного без компрессов и доброго слова сильно облегчает положение. Медсестры детдома, занятые многими больными сразу, Ивонну самой себе предоставляли. Пит был слишком мал, чтобы справиться с некоторыми тонкостями в одиночку, да и гнали его из медблока в шею – якобы шумел и путался под ногами.       А Лу с Йонасом тогда остались. За что детский дуэт коллективным решением и окрестил их добрыми героями. Со временем Питер каким-то чудом уговорил Иву посещать уроки рисования. Бережно надевал на нее наушники, если видел, что становится не по себе. Чем больше времени они втроем проводили бок о бок, тем стремительнее стирались грани, очерченные возрастом и остальными факторами.       Ивонна изо всех сил раздула грудную клетку, зажмурилась. Выпуская струю воздуха на тринадцать свечей, чуть не выплюнула легкие целиком – по крайней мере, со стороны создавалось впечатление, что старание чревато чем-то подобным. Напрасно оно не прошло: огонечки схлопнулись одновременно, оставив после себя тонкие струйки дыма. Зрители наградили Ивонну аплодисментами.       – Загадала? – Не унимался Питер.       – Да.       – Ну?       – Ты же знаешь правило: если скажу – не сбудется.       – Зануда. Я тебе всегда свои желания рассказываю.       – Поэтому ни одно и не сбывается.       Чтобы дети не подрались, Лу скорее достала из торта лишние элементы, всунула в руки по пластиковой вилке. Оба оттяпали по половине от своих кусочков и вручили Лу. Прекрасно зная, насколько бесполезно с ними спорить, послушно схомячила подношение. Сладость оказалась ничуть не хуже, чем в прошлом.       Четко следуя рекомендациям Лу, Питер на протяжении аж трех недель рисовал и перерисовывал портрет Ивонны. Сегодня вручил его подруге, полный гордости за себя. Мог бы сделать это вовремя, однако терпеливо ждал, когда и Лу сможет принести свой подарок. Войдя во вкус, она связала девочке пестрые рукавички с цветочным узором – чтобы подходили под пальто.       Еще кое-что купил Жонсьер. Пришлось выдать презент за свой под номером два. Четыре дня назад Марк до самого утра пробыл на крыше напротив территории учреждения. Лу сидела рядом. Пообещала непременно передать подарок Ивонне.       Ничего особенного на первый взгляд – набор хороших стеков, силиконизированная доска. На местных уроках творчества – не профиля Лу – если доводилось лепить из самозастывающей глины, Ивонна творила произведения искусства. И творить именно таким образом любила. Придумке своего отца обрадовалась, кажется, сильнее всего.       Естественно, Марк знал, чем горело его чадо. Столько в сумме высидел на соседней крыше, слушая, как за стенами детдома текла жизнь Ивонны – сколько более везучие родители порой не уделяют внимания потомству. Впервые получив возможность прикоснуться к ее судьбе – хоть и через посредника – Жонсьер не промахнулся. Ивонна зажала упаковку набора слабыми руками, и руки эти выглядели удивительно сильными оттого, что им приходилось держать.       Лу внимательно наблюдала за эмоциями восторга, запоминала в деталях – собираясь потом в тех же деталях пересказать все Марку.       Он боялся за девочку. Боялся, что, заявив во всеуслышание: «Я ее отец!», подпишет ей смертный приговор. Смена семейного статуса входила в группу рисков обнаружения, так что вампиры мониторили браки и прочие процедуры в жизнях членов своего сообщества. Жонсьер предполагал: нет ничего проще, чем понять, что приемный ребенок не такой уж чужой по крови – при их-то похожести друг на друга. А следом отобрать ребенка, навредить ему, разобрать на атомы для изучения аномалии.       Поэтому даже теперь: с ушедшей в народ правдой о фертильности псиоников – он и не мечтал прийти за Ивой, рассказать про Джейн, укрыть под своим крылом. Вернее, мечтал, конечно. Довольствовался лишь этим. Лу давала девочке, что могла. Не только от себя – как бы и от него тоже. Пыталась, во всяком случае.       Через двадцать минут, после росписи в ведомости посещения, у самого выхода из детдома на Лу накинулся Питер. Несмотря на то что они расстались совсем недавно, несмотря на то что мальчик знал, что следующая встреча непременно состоится в конце следующей недели – его объятия ощущались крепче, чем перед прощанием навсегда. Притом в жесте не было и грамма отчаяния – чистое признание, теплота.       Лу привыкла обнимать его. Но теперь чувствовала, что он готов был взорваться – настолько мало мог передать теми способами, которые знал. Карие глазки горели благодарностью за веселье, за улыбку Ивонны, за время, уделенное их маленькому мирку, состоящему из двух покинутых сердец. Лу растрепала темную макушку, задержалась взглядом на вздернутом носе, на ямочках на щеках, и поняла, что попала в историю…       – Мне на день рождения тортик тоже принесешь? – шепнул Питер, видимо, боясь выдать окружающим страшный секрет физиотерапевтического крыла.       – Еще бы, – подхватила загадочный тон. – Жди лета, приятель.       Поблизости вдруг раздалось:       – Питер, беги в группу, пожалуйста.       Отлипнув от ребенка, Лу заметила директрису детдома – не ужасную, горгонообразную управляющую, а миловидную, заботливую женщину, знающую толк в ласке к своим воспитанникам. Все – от внешнего вида до голоса – выдавало в ней педагога на своем месте.       – Да, Мадам Пилинз.       Пит – обычно упертый, шебутной, непослушный – без вопросов удалился, сверкая пятками. Наверное, направился искать Ивонну, чтобы поделиться обещанием, которым его наградила Лу.       Она не отводила от мальчика глаза, пока тот не исчез за поворотом. Даже тогда – не сразу повернулась на Мадам Пилинз, загипнотизированная решением, родившимся мгновение назад. Или уже сидевшем так глубоко, будто оно впервые промелькнуло еще в хмурый осенний день, где-то между задорным мальчишечьим вопросом и колючими девичьими репликами.       – Мадемуазель Рид, – настойчиво позвала директриса. – Разрешите Вас на пару слов?       Лу все же сфокусировалась на ее объемном блондинистом каре, на подчеркнутых блестками веках. Автоматически кивнула. Жестом велела Йонасу и Джону не торчать у двери в ожидании.       Когда парни переступили порог, Мадам Пилинз неспешным шагом повела ее за собой по коридору. Начала вкрадчиво, с наставлением:       – Я безмерно ценю вклад, который Вы привносите в развитие наших детей. Но настоятельно прошу перестать оказывать повышенное внимание некоторым из них. Боюсь, это может обеспечить ребят ложной надеждой…       Лу собралась с духом.       – Как раз хотела детальнее обсудить с Вами этот вопрос…

***

      – Потрясающе!       – Не то слово!       – Охеренно!       – Уже лучше!       Ветер свистел оглушительно, шлемы делали коммуникацию затруднительной. Лу и Авраам выкрикивали слова невпопад, резко, как если бы обвиняли друг друга или спорили – напор тем не менее не отменял радости, ребячьего восторга в интонациях обоих.       Когда Лу заехала за другом после его отработки у Бернадетт, сперва просто хотели найти подходящее местечко для тихого, приятного разговора за перекусом. Поездка быстро набрала градус: стоило газануть, Ганиман выдал такой протяжный, звонкий вопль, что не показать ему, на что способен стоящий байк, казалось преступлением.       Задуманный пикник как-то естественно отошел на второй план. Она наворачивала круги по знакомым кварталам Центра. Авраам в плену эмоций произносил фразы, какие по твердой уверенности Лу еще не слетали с его губ. Да уж, мать с отцом уронили бы надушенные нагрудные платки от изумления, услышь они изречения идеально воспитанного сына.       Ну и хер с ними! Неоднократно Авраам пытался втягивать Лу в общение с другими относительно молодыми отпрысками Нью-Пари – чтобы не страдать в их компании в одиночку на светских раутах и обедах в собственном доме. Излишне говорить – успехом попытки не увенчались. Тоска смертная постоянно одолевала стремительно; проще оказывалось бесконечно искать надуманные предлоги и сбегать в какой-нибудь укромный уголок вдвоем. Как Авраам не свихнулся за пятьдесят лет бесконечных лобызаний и лицемерия, Лу не представляла. Что ж, теперь хотя бы время от времени он познавал натуральное веселье. Она готова была все свободные часы на недели вперед катать друга – жаль, графики совпадали не то чтобы часто.       После безумных виражей, приправленных адреналиновым скачком, опуститься на мягкий плед под цветущим деревом понравилось Лу и Аврааму ничуть не меньше, чем гонять. Сидели безмолвно, переваривали день, смотрели на розовый закат и потягивали разбавленную водой кровь из термосов. Один раз пришло в голову кинуть парочку таких в багажный отсек, и Лу приноровилась постоянно замешивать себе «коктейль» в качестве пайка. Если не принюхиваться, от каркаде по виду ни за что не отличить.       Ганиман разместил шлем в цветочек на коленях и разглядывал поверхность с дизайнерским интересом. Пожалуй, единственный из всех друзей Лу нашел его «ничего-таким». Не нелепым.       Разделенная с Авраамом трапеза тем более была приятной: и далеко не потому, что на природе все вкуснее.       – Я тебе подарок приготовил.       – За какие такие заслуги?       – За длинный язык.       – Верю. И где он?       – Про язык не у меня надо спрашивать. А подарок – у Месье Люмьера. Передал ему, когда ты в детский дом укатила.       – Отвоюю с боем, значит, как вернусь домой.       Ганиман довольно прикрыл глаза, наслаждаясь потоком ветреных завихрений, всколыхнувших его кудри. Усталый, на самом деле глубоко обозленный – он в эту секунду выглядел удивительно умиротворенным. Выразительный профиль молодых черт лица скрывал за собой годы тягот. Пурпурный синяк на шее проступил отчетливее, потому как Авраам наверняка выбился из сил и держать регенерацию одинаково на всей площади тела давалось непросто.       Свежие побои, большая часть которых, судя по всему, скрывалась под одеждой, могли означать несколько вещей: рядовую вспышку скверного настроения Михаила; плату за незначительную ошибку в мастерской. Но Лу догадывалась, что вероятнее последний вариант – отец Авраама каким-то образом прознал про Сильвию, и «внеплановый» роман сына его не обрадовал.       Лу поняла все еще в ателье: когда увидела чрезмерно широкую улыбку; услышала миллион лишних извинений; заметила, как часто взгляд Авраама метался к телефону, на экране которого можно было мельком разобрать: «Шляпка бохо». Так Ганиман записал номер возлюбленной после ее первого заказа у мадам Роузвуд. Как и всех остальных постоянников записывал – по первой ассоциации, чтобы быстро вспомнить предпочтения клиентов и предоставить им подобающий сервис. На более личную формулировку не решался, боясь обнаружения семьей.       Это не помогло. Лу не допытывала Авраама. Знала – как только он почувствует готовность поделиться, поделится. Вместо допросов попыталась переключить его внимание на скорость, на ощущение безопасной близости с тем, с кем не страшно.       Завела руку Аврааму за голову – наклонила, опустила себе на плечо. Поглаживала волосы и приготовилась замереть надолго – если ему захочется вздремнуть.

***

      Лу припарковалась в гараже, спешилась. Пробралась внутрь не огибая снаружи, через главный вход – просочилась в межкомнатный проем, ведущий в столовую.       Однажды Лу перестала от Жонсьера уезжать – решила, что с бесконечными ночевками и бессмысленным мотанием туда-сюда снова обосноваться в своей комнате с корнями логичнее всего. Жилой блок в Термитнике видел ее в лучшем случае семь дней за месяц, так что по итогам перешел во владение Тины полностью: она как раз без конца и края грызлась с Люком – Лу настояла, чтобы Малая не отпиралась от предложения жить в ее бывшем обиталище и всегда имела надежный тыл. Еще не хватало – от мужика-абьюзера зависеть. К сожалению, вариант расставания Тина пока наотрез отвергала.       Но за стенами личного пространства хотя бы могла выдохнуть. Марк со знанием дела кивал: «Правильно». Лу не выносила Люка до такой степени, что в пылу вообще все про него Жонсьеру выкладывала. Повелось, что кости подонку перемывали вместе. «Это неприемлемо», «мужчина не должен так себя вести» – сетовал Марк. Она поддакивала, добавляя сверху нецензурщины.       Да и в целом – в компании друзей было заметно веселее, чем куковать одной. Часто захаживали Вальдемар и Софи с сыном; Авраам с сестрой. Разбросанные наброски Жонсьер научился обходить стороной, а Лу все же устраняла следы хаоса своей жизнедеятельности – если сама начинала от бардака раздражаться.       Только Йонас глаза до космоса закатил, когда она ему сообщила, что перебралась за город, и полчаса бубнил себе под нос про «женщин и их сомнительные решения». И даже при этом про Лу не забывал. Заглядывал. Интересовался, как обстоят дела. Приносил цветы, сладкое. В столовой благодаря ему приятно пахло ромашками, фруктами.       Последнее оперативно скармливалось мелюзге. Марк, несмотря ни на что, любил хрустеть грушами и много возился у плиты, стараясь угодить несведущим в его секрете гостям.       Освежив в ванной руки и лицо, Лу миновала гостиную. Молнией проскочила коридор, юркнула в приоткрытую дверь не так давно пустующей комнаты. Перемены до сих пор радовали: цветочные горшки, со дня смерти Летиции, превратившиеся в погребальные урны для цветов, исчезли. Вместо туалетного столика и холста рядом с окном стояли гитары. Кровать уступила подвесной груше, которая раньше болталась посреди прохода в районе прихожей.       Жонсьер заказал из интернет-магазина – разумеется, после того, как Лу ему показала, как это делается – набор бесформенных кислотно-оранжевых пуфиков. И разумеется, Марку пришлось согласиться на требование соседки. Лу встала в позу, заявив, что, если кресла приедут другого цвета, ближайшие сто лет она сидеть на них не собирается. Сработало идеально. В наличии и дофаминовый элемент декора, и порция привычных препирательств. Не менее дофаминовая.       Таким образом пространство превратилось из жутковатой спальни в чиловую зону для отдыха и всевозможных развлечений. В один из дней Жонсьер решительно поднялся на ноги с дивана, отложил Федора Достоевского, перечитыванием чьего романа про трех братьев тогда увлекся, и принялся расхламлять заброшенную часть дома. То ли витиеватые мысли писателя подтолкнули его действовать, то ли просто прошло достаточно времени, чтобы горе приобрело немного иную форму – потише, посмиреннее.       С тех пор Жонсьер часто здесь бывал. Вместе с Лу. Вместе с Шазой и вообще со всеми. Устраивал для близких вечера виниловой музыки. Играл ее сам – словно вспомнив, что не зря десятилетиями учился перебирать струны. Сидя плотным кругом на полу, жались друг к другу и пели – кто во что горазд.       В одиночестве Марк вовсе находил в этом окружении оплот спокойствия. Часами медитировал. Один на один с тишиной его оставляла навязчивая, психосоматическая головная боль.       Лу отыскала Жонсьера как раз в позе лотоса. Правый глаз лениво приоткрылся, дыхание нисколько не сбилось. Указав кивком куда-то за грушу, Марк предпочел продолжить.       Она обступила препятствие по дуге, по привычке не удержавшись от того, чтобы качнуть снаряд, и тут же уцепилась за грушу двумя ладонями. Остановила – и ее, и себя. Замерла, удивленная.       У стены напротив входа Лу ждали ножны двух мечей: с одинаковыми рукоятями, одинакового размера. Явно парное оружие. Коричневая, отменно пахнущая, кожа скрывала за собой то, во что Лу никак не могла поверить.       Увидев воочию двуручный стиль фехтования, она загорелась им, как полоумная. Не просила – доканывала Жонсьера, чтобы он увеличил количество и часы тренировок. Мечтала перенять слияние тела и духа со сталью. Долго, упорно училась быть амбидекстером. Выводила в детских прописях каракули левой – как выяснилось, совершенно беспомощной – рукой; в быту насильно давала меньше участия правой.       Начали с базовых выпадов – сперва одним клинком. Затем в руках Лу обосновались сразу оба. Одна беда – мечи Жонсьера были тяжеловаты для ее комплекции. Если прежде это не доставляло ощутимых проблем, то когда груз удвоился, стало невесело.       И вот они прямо перед Лу – ее собственные клинки. Меньше в диаметре лезвия, но длиннее. Легкие, маневренные – судя по виду.       Дабы только видом не ограничиваться, Лу поторопилась рассмотреть мечи подробнее. Обнажила, крутила восьмерки в воздухе. Классический для вампиров алюминиевый сплав блестел, отполированный безупречно – она видела в отражении покрытия свое довольное, как у кота в сливках, лицо.       – Красавцы, – лаконично отозвался Марк, заинтересовавшись оружием больше былого занятия; развернулся всем корпусом, наблюдал внимательно.       – Да они просто секс!       Трепет в груди Лу не могла сравнить ни с чем больше в жизни. Авраам выковал нечто невероятное: как влитое под рост и вес новой владелицы подходящее. Специально для нее. За такой подарок, пожалуй, полагался пожизненный абонемент на покатушки по ночному городу. Лу поклялась себе, что организует все в лучшем виде.       Распирало. Опробовать мечи хотелось сию же секунду. Наплевав на соседей, вечно жалующихся на лязг металла. На поздний час. Поймав взгляд Жонсьера, Лу, к своему счастью, обнаружила, что он не против устроить проверочный бой.

***

      – Это что было?       – Напомнить, в кого ты превращаешься от грамма шампанского? Мне проще сейчас ситуацию урегулировать, чем потом тебя по всему замку ловить.       – Половишь, не обломишься.       Лу вырвала из рук Марка бокал, который он имел дерзость отобрать и увести у нее из-под носа. Официант с целым подносом точно таких же озадаченно проморгался, наблюдая диалог, однако профессионализм быстро укрыл все неподходящие эмоции. Уточнив, нужно ли гостям что-то еще, мужчина вскоре переключился на Шарлотту Сарду – потому что Лу и Жонсьер отреагировали одинаковым отказом на его вопрос.       Пузырьки приятно кололи язык, кислые нотки в послевкусии подсказывали, что сорт алкоголя исключительный – собственно, как и случай. На свадьбу Иво Даниэль не заказала бы туфты.       Банкетная зала переливалась светом. Изысканным закускам не было видно края. Море улыбок и восторга сыпалось отовсюду. Непривычно искренним ощущалась отношение людей к празднику.       При своем статусе Иво и Кристел все-таки решили ограничиться довольно камерным размером события: только самые приближенные фигуры, только удобство. Лицемерием со дня объявления о помолвке наелись по горло. В какой-то момент невеста позволила себе стянуть опостылевшие каблуки и теперь ступала по мрамору босыми ногами. Не получая желчного осуждения от каждого встречного.       Молодожены радовали Лу не меньше выпивки. Движения Мартена нисколько не сковывала трость, которой он обзавелся прошлым летом в результате неудавшегося выстрела киллера. Привык.       Бедро раздробило, хилеры не сумели подоспеть вовремя, из-за чего последующее операционное вмешательство не лишило Приора хромоты совсем, благо в секунду выстрела успели Лу с Кеем. Прикрыли, оттолкнули. Спасли.       Дальше Иво восстанавливался, окруженный заботой любимой женщины и заразительной энергичностью малыша. Эллиот даже сегодня умудрялся куролесить: лазил под столами, растрепал материнский букет, превратив его из прекрасной композиции в зеленое месиво, напросился к Сарду на руки прямо в церкви. Шарлотта пришла в ужас, но сдалась под чарами детского очарования спустя минуту: всю ритуальную часть церемонии стоически терпела следы от ботинок на дизайнерском платье, лепет прямиком в ухо и дерганье за локоны нагроможденной прически. В общем, когда тебе два и ты невозможный обояшка, можно творить всякое с чистой совестью – окружающие лишь улыбаться начнут шире.       Радикалы и фрики, мечтающие вернуть старый режим, непременно еще не раз попробуют навредить этой семье. Пока Жонсьер и Ришар не переловят крыс до последней, Лу, Гектор и Кей без дела не останутся. В конце концов, зачем еще нужны близкие, если не для защиты? Полтора года, прошедших с ночи переворота, были тяжелыми, именно чтобы все последующее стали легче. И для общества, и для любого в отдельности.       После церковной духоты расслабиться игристым напитком Лу хотела невероятно сильно, так что никакое недовольство Марка не смогло бы остановить процесс. Честное слово, зануда неисправимый – она же не квасит ежедневно. Уже отметить, как нормальный человек, нельзя. А не много ли наглости?       Тем более, Жонсьер сам к ней присосался – пусть терпит, если так уж нужна компания Лу. Изначально секьюрити Приора прибыли на мероприятие в паре. Со временем все со всеми перемешались: Кей болтался во дворе с Дани. Курили там, наверное. Лу достался в новые спутники Марк. Хотя он стопроцентно был уверен, что досталось ему… Несчастное создание, да-да.       Глубоким вечером народ ринулся на улицу: перед тем, как разойтись, людям хотелось освежиться. Лу прикрыла изумрудное платье-карандаш теплым пальто. Жонсьер свое накидывать не стал – не то банально ленясь, не то, планируя вернуться внутрь поскорее. Центральный выход во внутренний двор Венценского замка напомнил Лу о первом появлении в вампирском мире. О знакомстве с Авраамом и Шазой – в настоящем виде.       Иво и Кристел не назначили обязательный дресс-код на свадьбу, отчего гости разоделись разношерстно: кто как захотел. Марк, подчеркивая светлость события, выбрал светлый пиджак, базовую футболку под него. Бежевые брюки с коричневым ремнем.       Белый ему был очень к лицу. Сын своего отца. Лу подумала, что Жонсьеру, должно быть, грустно не иметь возможности одеваться так в среде кровососов: чтобы показывать, кого он на самом деле считает семьей.       Остановились перед верхней ступенью короткой лестницы, соединяющий крыльцо и землю. Марк упер глаза в небо.       – Луна сегодня красивая.       – Ровно такая же, по-моему, как всю зиму. Серебряная на фоне серебряных сугробов.       – Зря не ценишь прелесть в привычных вещах.       – Как тебе сказать… Ценю. Просто предпочитаю людей, а не небесные тела.       – Напилась.       – Ага.       – Держись крепче.       Он повернулся вполоборота. Подал раскрытую ладонь. Ледяное прикосновение горело – не от холода вокруг. Лу чувствовала, что ей совершенно нет дела до любования окрестностями. В этом надежном, знакомом жесте сидел секрет ценности. В измотанной полуулыбке. В белом костюме. В каждом шаге вниз, заранее подкрепленном. Лу вполне ушла бы так до Периметра, не замечая расстояния.

***

      – Я нигде его не вижу…       – Я тоже.       – Может, в детскую утащил?       – Сейчас посмотрю.       Кристел и Марк носились по апартаментам Мартенов. Жонсьер метнулся на второй этаж. Жена Иво снова пробежалась глазами по гостиной в надежде заметить пропажу. Эллиот заливался крокодильими слезами на руках у отца – возмутился, что его отчитали за баловство. Иво – иногда чересчур мягкий с сыном там, где следовало бы быть строже – растерянно гладил мальчика по светлым, пушащимся волосам.       Одна Лу посреди разгрома доперла набрать номер Марка.       – Не надо вот этого, – Кристел погрозила «артисту» пальцем, – молодой человек.       Трель мелодии заиграла со стороны кухни – параллельно со следующим визгом детского протеста. Вампирский слух помог Лу различить направление, несмотря на помеху. Смартфон обнаружился… в холодильнике. На самой нижней полке, между пюре из брюссельской капусты и хумусом с изюмом – видимо, она послужила единственным вариантом, до которого Эллиот смог дотянуться без своего умного стульчика с регулируемой высотой. Кристел прятала подставку от сына, если не могла за ним проследить. Видимо, не напрасно.       Проказу малыш и без того учинил большую. Марку с минуты на минуту должно было прийти поручение от Лиз – Ганиманша на протяжении месяца твердила, как важно подготовить прием по случаю возвращения старшей дочери домой. Пересменка у разведчиков случалась раз в несколько лет. Если бы Жонсьер не отписался роботодальнице о том, что начал рассылать гостям приглашения по ее списку секунда в секунду с тем, как список этот увидел, случился бы коллапс. Шторка уведомлений – за исключением пометки о пропущенном вызове от Лу – к превеликой радости, пустовала.       Иво дохромал до кухни. Она вручила ему смартфон.       – Пожалуйста.       Когда Приор прочитал наименование контакта на экране, бледный лоб покрылся морщинами удивления.       – Не может быть – «Сильвия Тилли»?       – Это взаимно, – хрюкнула Лу.       Показала собственный список вызовов. Наверху красовалось, записанное капслоком: «ВУЛКАНЕЦ».       Иво скукурузил невиданную гримасу – лицо человека, что не название расы пришельцев увидел, а взаправдашних остроухих существ с зеленой кровью. Раскрыл рот, выкатил глаза. В конце даже смеяться начал. Как не позволял себе до свержения Жан-Франсуа. До женитьбы.       – Ну точно… О Единый, не могу развидеть Тилли вместо тебя…       Слова Приора прерывались хохотом. Вылетали протяжно. Лу тоже разулыбалась – видеть Иво живым, открытым любила до мурашек. Чтобы обрести мир внутри себя, ему пришлось многим рискнуть, еще больше – потерять. Чем не достойнейшая персона?       – Марк и тебе «Звездный путь» показывал, что ли? – спросил Лу.       – Давно. В детстве.       – Вложил верные моральные ориентиры, получается.       – Так и есть.       В дверях возникла голова Кристел.       – Что за «Звездный путь?»       – Не спрашивай, – шикнул Иво. – Иначе не отвяжешься от участи смотреть десятки сериалов, насчитывающих десятки серий.       Жонсьер опроверг:       – Сначала займемся воспитанием нового поколения...       Он появился одновременно с мадам Мартен. Забрал у Приора свой телефон и не своего ребенка – с таким видом, будто последнее ни в коем случае не так. Не злился, искренне желал объясниться. Бегло проверил дисплей, прежде чем начал:       – Мы с тобой сейчас поговорим, как мужчина с мужчиной, да?       Эллиот начхать хотел на планы Марка. Схватил его за нос, дернул и очень натурально поразился тому, что оторвать не получилось.       Жонсьер враз растерял серьезный настрой. Всегда с упоением относился к тому, что у него в доступе появился еще один тоддлер. Воспитаннику своего воспитанника позволял даже слишком много. Вместо нотаций вдруг зажал мальчонку в объятиях.       Возможно, мягкие методы не появились у Иво беспочвенно. Лу посетила догадка, что молодой родитель неосознанно повторял за тем, как растили его самого.

***

      На пятнадцатилетие Ивонны Лу смогла организовать нормальное торжество. С шариками, большим, а главное целым тортом. С колпачками, горой подарков, завернутых в пестрящие, аляпистые обертки. С застольем и развлечениями. С гостями, засыпающими именинницу объятиями. Ей и Питеру больше не приходилось довольствоваться крохами.       Все праздничные даты действительно праздновались. Узкие койки в забитых сверстниками коробках сменились просторными лежбищами в отдельных комнатах. Скромные обеды и ужины забылись за чередой сытных семейных трапез. Пит недовольствовал: «Мама, ты ешь, как птичка. Нельзя так». Лу переводила тему шутками из серии: «Птичка у нас здесь не я», глядя на старшую. Ивонна нередко мастерила ласточек, чаек, воробьев – за что получила соответствие прозвище. Первых живых птиц начали запускать под Купол примерно с момента переезда детей из детдома – наблюдать за диковинкой не только со страниц книг стало их любимым развлечением.       Лу долго возилась с решением вопроса опеки: собирала горы необходимых документов, посещала курсы приемных родителей, три раза переоформляла справку о доходах. Ее нынешняя ступень «пси» граничила с первой; с каждым повышением Инквизиция приписывала к жалованью законную надбавку; дотошная комиссия по отбору «порядочных кандидатов» для усыновления из раза в раз цеплялась к тому, что цифры не сходятся с прошлыми данными. Бюрократические змеи кровь из носа не хотели вручать двух физически ограниченных несовершеннолетних в руки незамужней женщины с занятостью в отрасли «с повышенными рисками». Все же Лу отвоевала свое: доказала дееспособность, финансовую стабильность, в качестве резервного опекуна назначила мать.       Энн Рид поначалу с настороженностью отнеслась к идеи дочери. Они долго разговаривали: Лу приводила аргументы, подкрепленные эмоциями, привязанностью к этим детям, мама же смотрела на ситуацию с позиции бывалого педагога, подмечала будущие сложности, уровень ответственности. Спустя длинную ночь на кухне: с чаем, воспоминаниями и столкновением двух мнений пришли к компромиссу – Лу попробует, Энн будет на подхвате.       Марк откровенно оторопел, когда она ему выдала: «Я заберу твою девочку». Разумеется, Лу рассказывала ему все о встречах с Ивонной и Питером. О том, как их полюбила, об уморительных ссорах и примирениях названых сиблингов. Но на такое Жонсьер рассчитывать не мог. Что уж там – Лу сама до последнего дня, до финального подписания бумаг не могла окончательно поверить, насколько сильно меняет жизнь. И не одной себе.       У вампиров лишних вопросов не возникло: Лу несколько лет бескорыстно посещала организацию в качестве волонтера, и то, что решила взять себе на воспитание двоих из них, выглядело более чем естественно. К тому же Марк в деле не фигурировал совсем: она купила отдельное жилье для своей новоиспеченной семьи, лично была за нее в ответе.       Совместный с Жонсьером быт помог накопить значительную сумму. Особо не тратились. Лу закрывала с зарплатных денег коммунальные платежи его дома. За два года выплатила кредит, который взяла после учебы в интернате. Заверила у нотариуса дарственную на имя Тины, переписав на ее имя имущество в Термитнике. К тому времени Люка Малая, вопреки всем его мольбам, наконец прогнала; стала учиться существовать в одного заново. Остальные периодические нужды покрывались в основном деньгами Марка – свежими и накопленными за четыре века. Обоих сожительство устраивало и не напрягало ни в одном из векторов.       С приходом значительных перемен Лу решила, что не имеет права нагружать того, кто и так стелил у нее под ногами бархатные дорожки при всяком удобном поводе, сверх меры. Да, дочь его – выбор ее. Непростой, чреватый непредсказуемыми последствиями. Резко сталкивать Марка с Ивонной с учетом бэкграунда обоих было не лучше, чем одномоментно выстрелить из двух Ультиматумов. Жонсьер умер бы от сердечного приступа, несмотря на регенерацию – от страха, от волнения, от типичных для себя мыслей про то, что должен был сделать иначе давным-давно. Девочка бы – при ее-то уме – поняла, кто перед ней за секунду. Не меньше ума у Ивонны имелось вспыльчивости и бескомпромиссности. Лу с легкостью могла представить, как она пуляет в «непутевого папашу» смачный шмоток глины вместо сопливых слов о долгожданной встрече. Да и ребенок у Лу был не один – для них Марк значился абсолютно чужим дядькой. Что, несомненно, добавило бы стресса и без того непростому процессу адаптации.       К новому статусу, к школе, образовательная система которой сильно отличалась от детдомовской. Поэтому к мелким она Жонсьера первое время не подпускала – как и остальных близких и друзей. Выжидала момент стабильности.       Через Джона Большую Собаку Лу нашла пригожий участок в получасе езды от Нью-Пари. Дорога в него проходила через Термитник – в отличие от пригорода Марка, например. Местные жители называли окрестности «деревушкой» – на деле это был хороший, облагороженный кооператив частных домов с влиятельным обитальцами и контрольным пунктом на въезде. Не коттедж зажиточного вампира, конечно – и тем не менее цивильно. Безопасно, в самый раз для спокойного развития. Много свежего воздуха.       Соседские ребятишки с энтузиазмом приглашали Пита гонять мяч на импровизированном футбольном поле – он пребывал в восторге. То же становилось с Ивонной – поскольку ей больше не указывали, сколько и когда находиться на улице. В разумных пределах Лу позволяла детям наполнять жизнь так, как им того хотелось.       Волонтерку не забросила – разве что теперь реже получалось время ей уделять по понятным причинам. Еще пришлось «перевестись» в другой детский дом: из уважения к чувствами всех, кого забрать не смогла. Чтобы не жгло. Ни у малышни, ни у себя. Порой хотелось пригреть каждого: лица мелюзги Лу поголовно выучила, они к ней неизбежно привязались, и вопросов типа: «Чем я хуже Пита с Ивой?» она не перенесла бы.       Лу знала, что концепция справедливости для беспризорных детей имеет огромное значение, и хотела бы, чтобы все было проще, чтобы ресурсы позволяли делать больше. Утешение находила в растущих на глазах домочадцах. Видела, что делает пусть и не вселенское добро – все равно вещь значимую. Соразмерную возможностям.       С Джоном Лу продолжала держать близкий контакт, невзирая на разные точки работы – на внутренних собраниях и за пределами объединения. Другом считала ведь.       Он помогал освоить тонкости массажа, необходимого находящемуся в перманентном гипертонусе, телу Ивонны. Дополнительно разжевал схемы приема лекарств: и ее, и Питера. Благодаря многолетнему опыту взаимодействия с детьми с ОВЗ Джон поднатаскался в лечебных тонкостях не хуже Йонаса. Лу научилась быть внимательной ученицей и расширению знаний в области здоровья только обрадовалась.       Как-то у парня случились серьезные денежные проблемы: долги отца-алкоголика после смерти вышеназванного легли на плечи Джону. Аккурат в период рождения первенца, в период тяжелого восстановления от родовых осложнений его супруги. Лу сразу, как услышала, помощь предложила. Просто так, ни к чему товарища не обязывая.       Добрые личности, как правило, до скрежета зубов принципиальны: в высшей степени это касалось и Собаки. Он сам был альтруист до мозга костей, но начисления согласился принять только за дело, какую-то работу или в обмен на услугу.       Лу покумекала, а потом официально раскрыла ему свою природу. Зарегистрировала в Вампирским совете в качестве Компаньона. Регулярно, качественно платила Джону за порции свежей крови. Она у него еще и объедение оказалась!       Собака новость воспринял рационально, хоть попервой с долей понятного ахера на лице. Он вполне логично предположил, что будь Лу злюкой, не тянула бы с его убийством так долго. Раз чего-то подобного до сих пор не случилось, бояться нечего.       Посмеявшись, до кучи Лу заверила, что дети в безопасности. Что она не лишает их жизненных сил ночами.       Про себя хмыкнула нервно: по-любому не до того, блин. Ночами кошмары, тайная сторона бытия и совсем другая Лу: бесстрашная, уверенно идущая там, где зыбко, чтобы утром как ни в чем не бывало увидеть улыбки родных, успокоиться, знать – все не просто так. Все ради этого.       Вообще, днем Лу особенно любила выбираться с ребятами в город. Ивонну часто тянуло в церковь. После приступов – особенно. Так она находила силы встречать следующие припадки, как ерундовые пустяки, не стоящие переживаний. Что-то было в огромных сводах, близкое к воплощению чистой энергии. Лу не забыла безумного викария и труп Генри Леона в похожих декорациях, так что полностью проникнуться чувствами дочери не могла.       Понимала степень важности для нее. Оттого всегда покорно стояла рядом – если не из искренности к Богу, то из любви к той, кто был к нему ближе, чем она когда-либо сумеет в принципе.       В одной конкретной церквушке можно было встретить по определенным поводам Софию и Мати: Лу с интересом тихонечко болтала с женой Шазы. Подросший на две головы мальчик находил интересной уже Ивонну. Вот маленький ловелас, а. Впрочем, Ива лишь снисходительно кивала его неумелым комплиментам. Вероятно, беспокоиться всерьез придется нескоро.       Сын, в свою очередь, полностью отдался увлечению спортом. Из мальчишеской игры футбол плавно превратился в главную страсть Пита. Он привык пропадать на тренировках без преувеличения постоянно. Если не в секции – значит, занимался сам. Отрабатывал технику. Держал форму на достойном уровне.       «Женский фанклуб» посещал каждый матч – иногда создавалось впечатление, что регулярнее, чем тренер спортсменов. Лу разрисовывала лицо в цвета команды, подскакивала с трибун, вопила во все горло, стоило комментатору игры начать объявлять фамилии участников – на своей усерднее всего, само собой. Ивонна не снимала звукоизоляционные наушники; смотрела на вопли немного осуждающе, однако грим тоже делала.       Лу честно считала, что не она их встретила – это Пит и Ива ее нашли. Неразлучные друзья сделались братом и сестрой по документам – когда по сути давно таковыми были. Следуя какому-то коварному плану, родившемуся в юных подсознаниях, взяли и самовольно изменили вводные неугодной им реальности.

***

      Виолетта Ганиман появилась в ослепительном, усеянном блестками, синем наряде. Она и сама была ослепительна: Бернадетт на славу постаралась не только над платьем, но и над прической с макияжем. Блонд Виолы оттеняли дымчатые тени, широкая улыбка казалась еще больше из-за глянцевой помады. Страшно считать – прошло шестнадцать лет с тех пор, когда Лу впервые увидела эту прекрасную девушку пятилетней малышкой.       Ее собственные дети выросли. Город, в котором утекло почти два десятка весен и зим, разросся, стал громче. Поблизости по-прежнему стоял Марк Жонсьер в алом костюме и смотрел на без пяти минут вампиршу глазами, которыми смотрел на маленькую девчушку с пропеллером за спиной годы назад.       Возможно, Марк против воли представлял, какой стала бы его старшая дочь, сложись судьба Агаты менее жестоко. В детстве Виолетта до крайности походила на нее – он не единожды подмечал сходство внешности и манер, время от времени сбивающее переживший века мозг с толку. За сотни лет ему не доводилось встречать ни одного ребенка, столь же сильно напоминающего о прошлом.       Лу читала в выражении лица Жонсьера неподдельную гордость за возможность наблюдать, как живет и мужает именно Виола. Марк обожал ее не за мистическое сходство со скоропостижно ушедшей аж в двадцатом веке крохой – в первую очередь за то, что благодаря Виолетте граница двадцать третьего и двадцать четвертого столетий была полна смехом, юношеским энтузиазмом и всевозможными причинами помнить о радости вопреки любым бедам.       – Дядя Марк, Лу!       Не заботясь о грациозности, Мадемуазель Ганиман ринулась в их сторону, как только заметила в куче гостей. Налетела вихрем, стиснула по очереди. Терпкий аромат вишни, которым она в последние месяцы предпочитала душиться, окутал приятной вуалью.       – Я так рада, что вы здесь! – на одном дыхании выпалила Виола, когда отстранилась.       Жонсьер изобразил карикатурную оскорбленность:       – Как иначе, милая?       – Я же не знала точно, насколько затянется ваша командировка. Вдруг не успели бы?       – Успели бы, – успокоила Лу. – Ради тебя выпили всех, кто осмелился помешать.       Виолетта одарила ее и Марка громким хихиканьем – сдержанность, несмотря на упорные наставления Лиз, так и не пришлась девушке по душе. Ну и хорошо – эмоциональность Виолу неизменно красила.       Ей не следовало знать, что в шутке Лу крылось не так уж много юмористического элемента – иначе смех сиюсекундно вылился бы в оглушительную шокированную тираду.       Виновница торжества вскоре направилась искать брата. Дом у Ганиманов отличался размером под стать их раздутому эго. При учете большого количества приглашенных необъятные пространства окружения напоминали центральную улицу Нью-Пари в час-пик. Виола почти тараном шла сквозь толпу. На автопилоте за километр огибая Кармен или вампирш, хоть отдаленно на нее похожих.       Лу провожала силуэт, пока синяя спина окончательно не исчезла из виду. Держала губы изогнутыми еще долго. Марк подал ей красный бокал, зыркнул в глаза с неприкрытым отблеском надежды. Конечно, Лу чувствовала солидарность.       На рассвете пройдет ритуал обращения. Кубометры крови в свободном доступе помогут Виоле спокойно перенести первый в жизни приступ жажды. Немного поворковав с народом, она отправится спать – набираться сил. И все будет хорошо. Непременно.

***

      Чтобы драться за возможность стать отдельной вампирской единицей, в сумме Лу пришлось подождать немногим больше пятидесяти лет – пятьдесят три. Формально право обрела раньше. Просто Инициация по историческим традициям проводилась раз в столетие. Сразу для многих кандидатов, а не для отдельно взятых личностей. Арену для большого турнира готовили с размахом, дату проведения оглашали в последний момент – во избежание утечки информации о местоположении Сюзерена Василиска.       Владыка вампиров предпочитал появляться на публике как можно реже. Тысячелетнее существо, по слухам – ровесник Вальдемара и Бернадетт оброс по ходу жизни тараканами бессмертной скуки: все ему было безразлично, ничего не волновало. Монарх сидел на троне по инерции. За время в облике кровососа Лу Василиска ни разу не видела. Знала, что он где-то скрывается, изредка посещает совещания Совета – если вопрос для обсуждения достаточно серьезен. Но за закрытую дверь в случае его присутствия не пускали ни одного слугу. И то ли Сюзерен страдал паранойей, то ли настолько отвык от общества людей в своем затворничестве, что не выносил лишних глаз и ушей.       Сейчас у Василиска не было выбора: по правилам, которые установились задолго до его прихода к власти, глава государства обязан присутствовать при сражениях за шанс стать во главе нового рода; судить их. Свидетельствовать результаты схваток. Принимать присягу на верность от победителей. Провожать с монаршим благословением падших.       Его ожидали все. Десятки кандидатов, слетевшихся отовсюду. Полсотни охранников, растыканных по углам колизея. Патроны, шепчущие отпрыскам последние советы. Ждали безумного короля, чтобы прыгать перед ним, как обезьяны.       Арена находилась в низине. Каменная, с крутыми скатами таких же каменных стен. Вокруг нее – амфитеатр зрительских мест. Из света – тусклые факелы в ржавых креплениях. Запах замытой крови от тысяч старых смертей раздражал. Лу сидела на холодной литой скамье вместе с Марком и смотрела в одну точку. Кучу лет стремилась к этому дню, а теперь вынуждена бессмысленно болтаться, потому что в привычки большой шишки входило не спешить. Показывать, кто главный. Чья воля весомее желаний поданных. Лу не боялась проиграть – бесилась от растянутости мероприятия, скорее.       Во имя свободы – хотя бы относительной – целую невампирскую жизнь положила к ногам Ганиманов. Другие работники не выдерживали их дольше лет трех обычно. И то при удачной погоде. Не менее чокнутая, чем Александр и Лорди, чем Жонсьер – Лу вытерпела. Выслужилась. Доказала преданность. Ради себя. Ради Марка.       Ему подобной радости не получить никогда – кандидатуру отпрыска перед допуском к экзамену должен выдвигать патрон. Тот, кто обращал. Кто нес ответственность за вампиренка и его проступки на своих плечах. Изольда же не имела к Жонсьеру никакого отношения уже века: агрессивная высокомерная вампиресса, плюющая на порядки, еще до первой мировой войны находилась вне закона. Была приговорена к казни, но вечно уходила от преследования. После Шторма испарилась – не то сгинула бесславно и бесследно, не то продолжала бесчинства далеко в лесах, захвативших руины вымершей цивилизации. Даже объявись она, юридически не сможет распоряжаться статусом Марка.       Жонсьер обречен носить ее цвет до собственной кончины. Есть еще вариант – убить не кандидата на выход из рода, а главу. Не обязательно во время официального состязания – главное, своими руками отсечь голову, сжечь. Только на кого Марку замахнуться? На Лиз? Теодора Сарду? На названого отца?       Нет, имейся у него шанс сильно раньше, когда он считался новообращенным, когда бы нужда поставила Жонсьера против такого же молодого вампира, он мог бы решиться. Терерь уже никакой нужды не было: как не было Изольды и какого-то смысла от нее открещиваться.       Марк признавал, что, при всей его любви к фехтованию, невозможность прочувствовать мандраж действительно важного сражения, решающего судьбу – единственное, о чем то и дело возникают сожаления.       Поэтому Лу неустанными тренировками готовилась отжечь на ринге за них обоих. Не сомневалась в победе – определилась, какой цвет зарегистрирует в качестве знака своего рода. Выбрала из списка свободных оттенков бронзовый, избегая похожие на собственность знакомых кровососов. Чтобы не путали и не приписывали к кому-то левому. Чтобы заявить о самостоятельности.       Два клинка в набедренных чехлах лежали надежно. Лу привыкла к ним до того, что не замечала веса. Осталось обнажить сталь, выжить и достичь цели.       – Его всемогущественное Величество, неопровержимый Хозяин Ливерсира, Владыка жизней, французская Надежда – Сюзерен Василиск! Преклонить колени!       Напоминающий набат тембр Михаила неожиданно оповестил вампиров о прибытии монарха. Титулы порушились сверху, как многотонные снаряды. Лу, неприятно выдернутая из размышлений, отметила: Миша, наверное, обычно немногословен, потому что избегает, чтоб окружающие глохли от его голоса. Она не успела задрать голову к балкону, висящему в центре помещения – лишь встала, чтобы сразу рухнуть наземь. Поклон Василиску всякий исполнил незамедлительно. Лу поспешила повторить за толпой – не желая выказывать Сюзерену повод невзлюбить себя.       Минуту, затем другую ничего не происходило. Тишина стояла незыблемая.       – Поднимайтесь – проговорил в конце Ганиман.       Василиск доселе не обронил ни звука. Не поздоровался. Не удостоил подданных мимолетным кивком или взмахом ладони. Выпрямившись, Лу увидела на возвышении мужчину на сорок-пятьдесят невампирских лет. С седой щетиной на угловатом подбородке. С пепельно-седыми волосами ниже груди. В черном сюртуке, накрытом накидкой, похожей на темную простыню. Через плечо на нем висел кожаный кисет. Час назад Лу кинула в точно такой бумажку, нацарапав там свое имя – этого потребовала охрана на входе, узнав, что она собирается драться.       Василиск глядел на отпрысков и их патронов безучастно – как если бы пришел не судить смертельные схватки, а наблюдать за пыльными статуями в нудном музее. Лиз и Михаил торчали по обе стороны от своего господина. Когда он сделал три шага назад – повторили. Когда опустился в кресло, возведенное специально под его зад, скрылись в тени занавеса, ограждающего доступ к балкону.       Морщинистая рука с длинными пальцами скрылась в мешке. Не глядя, Сюзерен пошерудил ею внутри и достал две белые гармошки. Неспешно развернул одну за другой. Скользнул глазами по содержимому – даже после никаких эмоций в них не прибавилось.       Лу вспомнила, что такое страх, едва Василиск соизволил открыть рот. Звучание его походило на звучание Тайлера, на гипнотические проповеди Жана-Франсуа. Ложная доброжелательность, тягучесть пробралась в живот, вызвала тошноту. Те, кто привык подобным образом разговаривать опаснее тех, кто басит, выбирает крик и напор. Им известно все о силе выверенного интонирования, о том, как прикинуться бабочкой, будучи пауком.       Напугала, завела в ловушку клокочущего в глотке ужаса, помимо остального, и суть, объявления. Плевать на необходимость сражаться в числе первых – ей не приходилось подозревать наихудшее стечение обстоятельств, чем то, что предстояло отыграть. Итак, мозг отказывался верить. Приказ Сюзерена оспорить было невозможно. Владыка четко произнес пять роковых слов:       – Лу Рид против Авраама Ганимана.