Часть 4. Малые радости

16 Апреля, 2025

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada

& NYC, New York State, USA

За окном глухо шумел ветер, шелестя листвой и отмеряя секунды. Одиннадцать вечера, в Нью-Йорке — десять. В это время Фома мог спать, если он был на лекарствах и с капельницей. Во всех остальных случаях спать в десять вечера для него считалось недозволенной роскошью. Паша знал это с той же уверенностью, с какой чувствовал собственное сердцебиение. Он сидел на кровати, откинувшись на подушки, и смотрел на экран ноутбука. Не на камеру — нет, она была выключена. Он смотрел на чёрный квадрат, за которым знал, находится он. Фома. В своём безликом гостиничном номере, за тысячи километров, вероятно, за рабочим столом, с нахмуренным лбом и стаканом виски, который не поможет. «Проблемы со сном» — это было мягко сказано. Это была настоящая война. Война с тенями прошлого, с грузом решений, с болью, которую Фома никогда не показывал, но которая выедала его изнутри, оставляя после бессонных ночей лишь выжженную пустыню и жестокую мигрень, во время которой лучше бы лежать в затемнённой комнате, а не идти куда-то. А завтра, Фома сам рассказал, у него важная встреча. Та, ради которой и затевалась эта поездка — деловой обед с какой-то банковской шишкой. Встреча, от которой зависело многое. Значит, вечером он совершенно точно должен быть в номере отеля, чтобы выспаться. Но не факт, что у него получится. Паша мысленно перебрал варианты. Спиртное? Перед встречей Фома не станет, полстакана виски максимум, это ни о чём. Лекарства? Он их терпеть не мог, они, по его словам, «туманят мозги». Оставалось одно. То, что работало безотказно. Секс. Паша вздохнул. Он вспомнил все ночи, когда Фома метался в постели, не находя покоя. Вспомнил свои попытки “успокоить” его — и как после этого Фома засыпал, будто выключенный. Как будто все внутренние войны отступали. Поэтому здесь, в Новой Шотландии, Паша сместил всю половую активность на вечернее время, этому способствовало и Танино присутствие. При ней уже нельзя было голышом гулять по дому, раскладывая друг друга на любой поверхности, и не всегда даже внутри дома. Их стихийная, животная близость, вспыхивавшая в любое время дня и ночи, упорядочилась. А в деловой поездке Фома, аскетичный и собранный, даже не подумал бы искать утешения на стороне. Он был обречен на бессонницу. Поэтому приходилось идти на всяческие ухищрения. Значит, выход был только один. Тот, который придумал Паша. Поэтому он взял в руки свой ноутбук и уселся на кровать поудобней. Для разговора у него всё уже было готово. Раньше Паша такого никогда не делал, но всё когда-то бывает впервые. Он своё поведение не анализировал, ведомый сиюминутным импульсом, живя в моменте, а вот Фома думал, что Паша из-за нехватки адреналина, который он в Питере добирал на службе, от вынужденного безделья и размеренного добропорядочного образа жизни пытался дополучить своё хотя бы в постели — где, осмелев, не только соглашался на любые новшества, но и сам стал предлагать, что Фому только радовало. За весь долгий срок их знакомства и чуть меньший период осознания природы своих чувств к Паше, выходящих за рамки любой дружбы, Фома привык, что в их отношениях он всегда будет любить во всю широту своей души, а Паша — ну, в самом удачном случае, если повезёт, позволит ему это делать. Да, Паша столько раз спасал ему и жизнь, и свободу (впрочем, это работало и в обратную сторону), но Фома никогда не был настолько самоуверен, чтобы принять это за проявление чего-то большего, чем их вечная непотопляемая дружба. Казалось, если и есть в жизни что-то незыблемое, так это Паша с его, господи, дружбой, не допускающий и мысли, что между ними могут быть другие отношения. Фоме понадобилось умереть и воскреснуть, по крайней мере для Паши, чтобы при эффектном возвращении получить не только привычный увесистый хук, но и крепкое объятие с совсем недружеским поцелуем прямо в губы. Кто бы смог отказаться? Уж точно не он. Хотя, если бы Паша снова сделал вид, что ничего не произошло, Фома смог бы списать этот сладкий миг на порыв от избытка чувств. Он бы справился. Но когда Фома после покушения на него прямо у любимого кабака пришёл в самое безопасное место в городе — Пашину квартиру на Блюхера, а переживший второй раз его смерть и ещё не до конца это осознавший Паша, вернувшись домой, увидел его живым, похоже, тогда всё для себя и решил. Проснувшись утром в Пашиной постели, Фома увидел в его глазах отчаянную решимость наверстать упущенное за все эти годы. В Питере в их редкие встречи всегда инициатором их близости был Фома. Паша был не против, он каждый раз с готовностью откликался на его ласки, на поцелуи, даже на взгляды, но никогда не предлагал сам. Фома, боясь спугнуть своё негаданное счастье, порой чувствовал себя сапёром на минном поле, опасаясь давить, но и не желая оставлять завоёванные позиции, откатываться назад, к дружбе. Здесь же, на острове, после своей, хоть и мнимой, смерти Паша вроде начал освобождаться ото всех ограничений прошлой жизни — ведь теперь он не был ментом на службе, а Фома добровольно покинул пост смотрящего. При всей скрытности своей натуры и привычки к сдержанности Паша начал оживать. Фома поверил, что всё у них идёт на лад, стал потихоньку, исподволь тормошить Пашу, постепенно и бережно приучая к тому, что теперь всё можно. Приезд Тани мог поставить на паузу весь достигнутый прогресс. Паша снова чуть не замкнулся в своей скорлупе. Но Таня, как ни странно, не стала им мешать, а Фома терпеливо держал под контролем свои с Пашей отношения, и всё наладилось уже с новыми вводными. А потом странная автокатастрофа чуть не перечеркнула всё напрочь. Фома переживал за Пашу и бесился внутри, но от этого ведь никто не застрахован, будь ты хоть сто раз всесильным авторитетом, хоть ментом с суперподготовкой. Психика человека — сфера хрупкая, до конца неизученная, а голова и вовсе предмет тёмный. Очнувшись в больнице, Паша стал вести себя… странно. Непривычно. Фома не мог нарадоваться и одновременно был встревожен не на шутку. Он о таком мог только мечтать, но не смел и надеяться. Паша теперь сам проявлял инициативу, не стеснялся рассказывать о своих желаниях, ну или хотя бы довольно прозрачно намекать, что уже для него было немалым прогрессом. Фома втихую молился, чтобы ничто опять не помешало им обоим двигаться в этом направлении. Такого Пашу он видел только во сне одинокими ночами после долгих посиделок в компании старины The Macallan. И сейчас Паша хотел осуществить ещё одну свою фантазию. Он уже утром последовательно прошёл все стадии, от идеи, пришедшей ему в голову, до попыток от неё отказаться, потому что «а вдруг не получится и будет просто смешно» и «ну я же не умею», к окончательному «я сделаю, а там как пойдёт». Паша глубоко вздохнул, выдохнул, вставил в уши маленькие наушники и уверенно кликнул на иконку вызова планшета Фомы. Пиликанье гудков, долгое, вязкое, как тягучая тишина между ними. На четвёртом — щелчок, и в тёмном прямоугольнике появился Фома. Он сидел, как всегда, в полутени — в отеле, за ним смутно угадывался силуэт кровати, чемодана у стены. Ничего лишнего. Он не выглядел усталым. Он выглядел как человек, у которого слишком много мыслей, чтобы лечь спать. Фома, как обычно, ещё работал со своим ноутом в номере, но уже сидел в халате, значит, точно никуда не собирался вечером выходить, и принял Пашин звонок с улыбкой. — Привет, Паш, всё хорошо? — Паша услышал в его голосе радость и лёгкую тревогу. — Лёх, я соскучился, — совершенно честно сказал Паша, и улыбка на лице Фомы засияла ярче. — Как там твои дела? — Дела будут завтра, сейчас просто занимаюсь рутиной, — отмахнулся Фома, не особо любивший выкладывать подробности, тем более по телефону. Но Паше было важно знать, что здесь его бизнес хоть в какой-то безопасности. Он серьёзно взглянул на Фому. — Лёх, я не шучу. Будь осторожней. Я не настолько хорошо знаком со здешним ФБР, чтобы угрозами или шантажом доставать тебя из их тюрьмы. — А в Питере, значит, хорошо был знаком? Расскажешь? — Да ну тебя! — нахмурился Паша. — Я тебе серьёзно, а ты... — Я тоже, — Фома отодвинул ноут и приблизил планшет, так что теперь смотрел Паше прямо в глаза и чуть понизил голос, отчего у Паши потеплело в паху, он всегда так реагировал на этот тембр. — Я совершенно серьёзно, Паш. Спасибо тебе. Паша смущённо помотал головой: — Я тебя вытащу, даже если придётся штурмом брать этот Аль-Катрас, но нам же после этого даже бежать будет некуда. Поэтому давай сразу осторожнее, ладно? — У меня здесь только легальный бизнес, честно. Паша скептически посмотрел на него, но промолчал. Они оба знали, как легко и быстро самый легальный бизнес мог замазаться в криминале. И оба знали, что Фома не мог заниматься одним только легальным бизнесом, да и в нём соблюдать все правила и законы. Просто если Паша до поры не говорил об этом вслух, это не значило, что он слепой и глухой в придачу. Он как раз ждал возвращения Фомы, чтобы поговорить об этом и заодно о своём трудоустройстве. Но сейчас у него была другая цель. — Спать бы тебе надо. — Надо, — отозвался Фома, и в голосе прозвучала тихая усталость. — Только не получается, — он потянулся к стакану на прикроватной тумбе. В нём плеснулась жидкость чайного цвета — виски, на два пальца, не больше. Не лучший способ скоротать бессонную ночь. Где-то далеко за окном Нью-Йорка бормотал транспорт, гудели машины, а в комнате Паши стояла почти священная тишина. Потом Фома чуть выдохнул. — Знаешь, чего не хватает? — Чего? — Тишины, как у тебя. И... — он понизил голос до шёпота, но Паша услышал: — И тебя. Эти слова не требовали ответа. Паша протянул руку к экрану, словно пытаясь дотянуться до того, кто сидел по ту сторону, а на самом деле в это время старался ровно дышать и протолкнуть ком в горле, чтобы говорить ровно и спокойно. — Ты когда возвращаешься? — Послезавтра. Эй, Паш, ты чего делаешь? — Ставлю повыше, чтобы лучше видно было. У тебя какие планы на вечер? — Никаких… не было. Тут совершенно нечем заняться по вечерам. — Тогда тащи смазку, сейчас найдём занятие. — Какую… зачем? — внезапно севшим голосом спросил Фома, сразу сообразив, о какой смазке Паша говорил, но всё ещё не веря, что это он серьёзно. — Я не брал. — Кокосовую! — фыркнул Паша. — В чехле от ноута поищи, в кармане там, — добавил он, уже обращаясь к пустоте. Фома исчез с экрана, чтобы через несколько секунд сбоку от планшета что-то с грохотом свалилось, а потом на экране вновь возник Фома, и Паше показалось, что его короткие волосы сумели растрепаться. В руке он держал знакомый бирюзовый тюбик, содержимое которого годилось как для человеческой кожи, так и для силиконовой игрушки, и было съедобным. И в его протяжном «Па-а-аш?!» было слышно, как он ещё не до конца поверил, но уже ощутил азарт и предвкушение. И он вообще не собирался выяснять, когда Паша ухитрился засунуть тюбик в его сумку, потому что так-то Фома не собирался брать с собой в деловую поездку ещё и смазку. Установив ноутбук на подготовленное возвышение на комоде, Паша снял футболку и откинулся на кровать. Он ещё днём проверил, где должен лежать, чтобы попадать в камеру. А сидящий в гостиничном номере за много миль от него Фома увидел, что, кроме футболки, на Паше совсем ничего не было, и теперь он лежал поперёк их широкой кровати, опираясь на локти, совершенно обнажённый, с полувставшим членом. Фома немедленно захотел оказаться рядом с ним, огладить ладонями его горячую кожу, обвести языком контуры давно знакомых татуировок… Тут Паша поднял ноги с пола и согнул их, раздвигая, упираясь пятками в край постели, так что у Фомы пересохло в горле. Паша лежал перед ним, раскрытый, между ягодиц и в промежности всё казалось влажным. Фома понял, что смазки Паша не пожалел, видимо, специально для него, чтобы было виднее. Паша протянул руку в сторону и достал знакомый приборчик, недавно купленный, но ещё ни разу не испробованный в деле — вибростимулятор простаты и промежности, в просторечии вибратор, мужественного чёрного цвета (от ярко-фиолетового Паша отказался), чуть изогнутый в рабочей зоне. Одним из достоинств игрушки, помимо нескольких режимов электростимуляции, вибрации и трёх скоростей, была возможность управлять ею не только кнопкой в основании, но и дистанционно пультом и через блютуз. Когда они вдвоём с Фомой рассматривали игрушку, Паша очень живо представлял, как Фома будет управлять его удовольствием со стороны. Паша уже давно осознал, что Фоме нравится смотреть на него в то время, как он использует на себе или в себе что-нибудь из ассортимента магазина для взрослых. Тогда как сам Паша любил чувствовать прикосновения, и Фома обязательно удовлетворял эту потребность к обоюдному удовольствию. Может, только не этим вечером. — Ну что, готов? — Паша видел, как Фома слегка раздвинул воротник халата, словно ему стало жарко, не отлипая взглядом от монитора. — Готов! А к чему? — Фома на всякий случай решил уточнить сценарий. — К голосовому управлению, — Паша подтянул под голову одну подушку, под задницу вторую, раскрывая ноги шире, чтобы было лучше видно. И, пошарив рукой где-то в стороне, достал и показал на камеру небольшой пульт управления игрушкой. Если бы Фома был рядом, он держал бы этот пульт в своих длинных пальцах и нажимал крохотные кнопки, управляя скоростями и переключая режимы вибрации, а Паша бы лежал и жмурился от удовольствия. Но Фома сидел в гостинице в другой стране, поэтому Паше придётся нажимать самому, а для этого не отключать голову полностью, сохраняя способность соображать и слушать голос из динамика. Для Фомы, напротив, было привычно всё контролировать, только теперь не рядом, а через монитор — и это уже мелочи. Они секс по видеосвязи ещё не пробовали, но ведь всё когда-то случается впервые. Паша выдавил на пальцы смазку, размазывая её по рабочей поверхности прибора и по своему члену, заодно приводя его тоже в боевое состояние, приставил изогнутую чёрную головку ко входу, чуть надавил, и она вошла довольно легко, раздвигая стенки. Фома чуть выдохнул — видно было, что с подготовкой Паша не мухлевал, растянул на совесть, поэтому за несколько мягких движений вся рабочая часть вибратора оказалась внутри. Фома приблизил изображение, увеличивая, и жадно сглотнул: между ягодиц у Паши теперь виднелась только наружная часть вибратора, подпирая снизу мошонку. — Паш, как тебе? — Да всё нормально, он же небольшой совсем. Не волнуйся, смазки хватает, давай, командуй. — Но ты скажешь, если… — Обещаю! Лёх, не тяни, — Паша поёрзал, видно было, что ему хочется, чтобы стимуляция началась. — Не торопись. Погладь себя, — Фома хотел, очень хотел быть там, рядом с Пашей, гладить его и вылизывать, он чувствовал внизу живота нарастающее жаром возбуждение, но приходилось терпеть и руководить Пашиными руками. — Нет-нет-нет, подожди, не там, успеешь ещё! Веди пальцами от шеи, медленнее. Потрогай соски, ну же, Паш, сожми, сильнее. Паша слушался, он же всегда слушался его в постели, хотя далеко не всегда вне её, и стоны раздавались по обе стороны экрана. Только теперь Фома разрешил включать вибрацию на самой малой скорости, продолжая командовать, где и, главное, как Паше себя погладить. Разрумянившийся, шумно дышащий Паша следовал его указаниям, добавляя скорость и переключая режимы. Довольно скоро его уже потряхивало от обилия ощущений, умная игрушка так правильно попадала по нужным точкам не только внутри, но и снаружи, что он метался на постели, стараясь при этом не сводить колени и не отползать, чтобы оставаться в фокусе камеры и не загораживать Фоме вид. Паша ласкал себя, но это ни разу даже близко не было самоудовлетворением, потому что Паша чётко выполнял указания Фомы и делал всё, как хотел Фома. Который, как ни странно, знал Пашу куда лучшего его самого и лучше знал, как правильно довести его до получения нужного эффекта. Сам Паша хотел бы, помимо накрыться одеялом с головой и никогда не включать камеру во время секса, всего лишь скромно подрочить на светлый образ Лёши в нескольких весьма горячих кадрах, специально любовно отобранных из якобы шуточных фоток, сделанных сразу после освоения им новенького смартфона. Паша для собственного удовлетворения в жизни бы не стал засовывать в себя продолговатые вибрирующие предметы. Но для Фомы он это сделал. Пока ещё Паша мог внятно говорить, он потребовал, чтобы Фома воспользовался подкинутым тюбиком: — Ты там давай, не отлынивай, я тут всё вижу. — Хорошо, Паш, я с тобой, давай. Нет, там не трогаешь, обходи. Давай ладонями от колен, да, веди, по внутренней поверхности. Фоме было видно, как чёрная пластина вибратора дрожала на промежности, массируя простату снаружи, пока внутренняя часть делала это изнутри. Если бы Паша лежал молча, можно было бы услышать тихое жужжание прибора, но Паша так не мог — слишком много ощущений, и довольно интенсивных, поэтому он шумно дышал, закусив губу, и временами срывался на скулёж. Фома понимал, что долго он не выдержит. — Паша, сбавляй обороты, ты меня слышишь? Паша! — С-слышу… Я уже почти… — Хорошо, Паш, ты молодец, у тебя всё получилось! Теперь можешь касаться себя, где захочешь. Выключай. Всё хорошо, Паш, давай, кончи для меня. Паша накрыл рукой свой напряжённый член, с которого уже активно не капало, а текло. Ему хватило всего несколько раз провести по нему верх-вниз, обхватив ладонью, большим пальцем задевая пунцовую головку, чтобы бурно кончить себе на грудь и живот. Фома очень быстро догнал его — вид обнажённого Паши перед камерой, забрызганного белёсыми каплями от пупка до подбородка, да ещё с игрушкой внутри, был очень сильнодействующим средством для разрядки. Фома выплеснулся себе в ладонь и размазал содержимое по животу — всё равно в душ идти. Паша одним глазом посматривал на монитор, видимо, сил открыть второй глаз уже не осталось. — Паш, надо достать игрушку. Давай осторожно, ладно? Ты умница, давай, мой хороший, потихоньку. Вибратор был самого скромного размера, поэтому, извлекая его наружу, Паша пыхтел недолго. Даже через монитор было видно, какой он расслабленный, вспотевший и довольный. Но не угомонившийся. — Лёх… покажи. — Что? — Ты знаешь. Ну, Лёх! Конечно, он знал. Фома встал с кресла как был, в распахнутом гостиничном халате, полностью под ним обнажённый — когда Паша позвонил, он недавно вышел из душа и собирался немного поработать, а потом попытаться уснуть, скорее всего, безуспешно. Теперь придётся вернуться в душ. Камера в его ноуте была качественная, Паше хорошо были видны его бёдра, кубики пресса, хорошо проработанные мышцы на животе и груди, тёмная блядская дорожка и обмякший член. Фома двумя пальцами провёл по животу, собирая не до конца ещё засохшую сперму и облизал пальцы прямо на камеру. Раздавшийся по ту сторону экрана стон звучал сладкой музыкой для его ушей. — Лёх, возвращайся поскорей! Я ещё больше соскучился. — Да уж не сомневайся. — Всё, теперь давай в душ и спать. Я тоже пойду потихоньку. — Ты там не перестарался? Ничего не болит? — Выключай наседку, Лёх, ну ты чего? Всё нормально, я клянусь. Приедешь — сам проверишь. Позвони перед вылетом, я приеду встречать. — Да ну, Паш, я сам доеду… — Даже не думай! Лёх, я хочу. Всё, давай спать. Паша первым протянул руку и отключил связь. Ему и правда сейчас было хорошо, и не только от вибратора. Он верил, что Фоме сегодня удастся уснуть. Паша собрался было в душ, как в дверь постучали. Он прикрыл полотенцем вибратор, набросил на себя домашнюю рубашку Фомы, стянув её с ближайшего стула, и крикнул: — Заходи. Сам встал, чтобы убрать с комода ноутбук. Таня приоткрыла дверь и увидела его полуголым с ноутом в руках. Яркий свет настенных бра, специально настроенных так, чтобы Фоме лучше было видно, теперь позволял ей разглядеть все потёки спермы на Пашиной коже. — Я услышала твой голос, мне показалось, ты с Фомой говорил, — Таня слегка смутилась, но ей было любопытно. — Не показалось, мы с ним сейчас разговаривали. Таня красноречиво обвела взглядом Пашино тело и ноут. — Ну вы, блин, даёте, — она не выдержала и прыснула, как девчонка. — Тань, ты ложись, я сейчас в душ и спать, глаза уже слипаются. Таня поняла, что Паша не собирался спать вместе с ней и тем более обсуждать разговор с Фомой. Она глазам своим не верила, что они правда разговаривали голышом по видеосвязи и, судя по Пашиному виду, ещё и дрочили в процессе друг на друга. Невозможные придурки!

***

17 Апреля 2025

Утром Таня проснулась от запаха кофе. Паша в одних домашних штанах стоял у плиты, помешивая пенку в турке. Солнечный луч падал на его голый торс — Таня заметила широкую заживающую царапину на спине. — Откуда это? — она ткнула пальцем. — Споткнулся, упал, спиной приложился. Он соврал. Она знала. Фома неделю назад рассказывал ей по телефону, как они с Пашей полезли поправлять крышу дома после шторма — и чуть не сорвались вниз. «Паша удержал меня, а сам спиной проехался», — сказал тогда Фома голосом, в котором дрожала странная гордость. Таня допила кофе, чувствуя, как кислота разливается по желудку. — Ты счастлив здесь? — спросила она внезапно. Паша замер. — Да. Одно слово. Но в нём было столько тихого облегчения, что Тане вдруг захотелось плакать. Они пошли на пляж. Паша, наверное, уже привык, а Таню каждый раз, особенно в тёплую погоду, тянуло поближе к воде. Сидней-ривер в городе ей не хватало. Вокруг были сосны, зелень и песок с мелкой галькой возле воды. Таня шла по кромке воды, босиком, чувствуя, как песок уходит из-под пяток. — Я не ревную, — сказала она вдруг. — Я просто... не знаю, как к этому относиться. Паша, шагавший рядом, резко остановился. — К чему? — К тому, что тебе здесь хорошо. К тому, что он... Она не договорила. Паша поднял с песка плоский камень, швырнул его в воду. Пять блинчиков. — Я люблю тебя, — сказал он. — И его. Это не одно и то же. Таня закрыла глаза. Ветер трепал её волосы, пахнувшие шампунем и солью. — Я знаю. Просто... непривычно. В Питере ты... — В Питере мы все были другими. Она пожала плечами. Там она привыкла, что Паша ездит домой к Фоме и даже остаётся там ночевать, но при ней они и за руки не держались. Здесь они поначалу все жили в одном доме, и никто не собирался скрываться. — Скорее, другими вы стали здесь. Они медленно шли по берегу и вспоминали каждый что-то своё. Паша помнил то утро, одно из первых здесь, ещё до Таниного приезда, когда они с Фомой были на острове вдвоём, и он только учился пользоваться той свободой, которую им давали полная анонимность и уединение этого места. Солнце щедро заливало двор, Паша стоял у окна на кухне, колдуя над обедом. И пока нож ритмично стучал по разделочной доске, взгляд его то и дело возвращался за окно — туда, где в паре метрах от поленницы Фома, скинув футболку, с удовольствием обрушивал топор на полено. Сухие чурки звенели под лезвием, разлетаясь аккуратными половинками; тело двигалось ровно и выверенно, будто само знало ритм. Солнце играло на вздувшихся от напряжения мышцах его спины, подсвечивая каждую жилку под едва тронутой загаром кожей, на которой блестели крупные капли пота. Ритмичные, мощные удары, треск раскалываемых поленьев — это было гипнотизирующее зрелище, завораживающий танец силы и ловкости. Фома тогда отложил поездку на плановую тренировку в душном зале, чтобы поработать топором. Паша чувствовал, как у него перехватило дыхание и по телу разлилось знакомое, настойчивое тепло. Он пытался сосредоточиться на готовке — у него и правда стало получаться гораздо лучше, — но мысли упрямо уносились прочь от плиты. Он наблюдал, как Фома заканчивает, ставит топор и потягивается, всем телом ощущая приятную усталость. Фома заметил это не сразу, но, когда поймал на себе тот взгляд — долгий, внимательный, почти прожигающий, — усмехнулся заметно, закончил последнее полено и, смахнув пот с шеи, направился к дому. Но не успел дойти до крыльца. Он собирался прямиком в душ, и Паша понял, что не выдержит. Не сможет просто позволить ему уйти в дом, смыть с себя этот дивный, животный запах труда, смешанный с запахом свежего дерева и чистого пота. Он помнил, как выскочил во двор с таким решительным и голодным выражением лица, что у Фомы на мгновение перехватило дыхание. Помнил, что не просто остановил его — он набросился, схватил Фому за горячую, влажную руку и, не говоря ни слова, потащил в прохладный полумрак сарая. — Паш, дай хоть душ принять… — попытался было возразить Фома, но голос предательски осип, и протест был вялым и чисто символическим. Сам он был не меньше возбуждён этой внезапной атакой. Паша помнил, как в ответ только качнул головой, дыша тяжело, как после бега, прижимая его к стене: — Перебьёшься! От Фомы пахло потом, свежей стружкой, живым теплом. Паша будто пил этот запах, запоминая. Их дыхания смешались, и всё вокруг — солнечные блики, запах дерева, тихий гул ветра — исчезло. И тогда Фома почувствовал в полной мере, как Пашу, обычно такого сдержанного, охватило что-то первобытное. Он с неприкрытым, животным наслаждением вжимался лицом в его шею, в грудь, вдыхая тот пьянящий, невероятно сексуальный аромат. Он слизывал влагу с его горячей кожи, прикусывал её, чувствуя, как от этого всё его тело наливается тяжелым, сладостным желанием. И самое прекрасное, что он помнил — это ответную волну. Мгновенное, безоговорочное возбуждение Фомы в таком же яростном, жадном ответном порыве. Они чуть не свалились на мешки в углу в попытке хоть на что-то опереться, обрести устойчивость, их руки спешно расстёгивали пряжки ремней, срывая с друг друга одежду, не в силах оторваться ни на секунду. Даже сейчас Паша снова почувствовал привкус той соли на языке. Они ласкали друг друга прямо там, в пыльном полумраке сарая, рядом с аккуратной поленницей, пахнущей сосной. Мир сузился до стонов, сливающихся воедино дыхания, до дрожащих рук и заполошно стучащих сердец. Никто не мог их увидеть, никто не мог им помешать. Были только они — два голодных зверя, утолявших жажду друг в друге под ритмичный стук собственной крови в висках. И когда наконец наступила разрядка, Фома, тяжело дыша, прижал к себе Пашу, чувствуя, как тот всей тяжестью обмяк на нём. Он провёл ладонью по его мокрой спине. Они оба навалились на стену сарая. Деревянная доска под ладонью была тёплая от солнца, шероховатая — и почему-то эта простая деталь врезалась в память сильнее, чем всё остальное. И его дыхание было рядом — горячее, неуравновешенное, сбивчивое. Паша услышал в памяти тот сдавленный, хриплый смех Фомы уже после того, как всё закончилось: — Ты... — начал Фома, но Паша только чуть качнул головой, и слова застряли в горле. Снаружи гулял тёплый ветер, пахло землёй и хвоей. Всё остальное растворилось: ни двора, ни дома, ни прошлых лет — только они двое, будто наконец догнали момент, от которого раньше всегда ускользали. Паша провёл ладонью по его груди, будто хотел убедиться, что это наяву, и сказал едва слышно: — Так захотелось почувствовать себя живым. И что ты рядом. Не сон. Фома усмехнулся краем губ, но глаза оставались серьёзными: — Если ты рядом, то какая разница... Паша замер, как от толчка. Всё, что раньше было недосказанным, теперь прорвалось наружу — не словами, не движениями, а в этой тишине, где даже дыхание казалось признанием. Всё внутри — осторожность, страх, — рухнуло тихо, почти беззвучно. Паша лишь теснее прижался лицом к его плечу, и Фома точно почувствовал, как он слизывает влагу с его кожи. В тот момент пахнущий деревом сарай казался им самым роскошным будуаром на свете. Паша улыбнулся про себя. Жизнь закрывает какие-то двери, но открывает новые. Ради этого мгновения дикой, неконтролируемой близости, ради этого пьянящего запаха, который он до сих пор, кажется, чувствовал, можно было не сожалеть о прошлом, а жить в настоящем. А Таня, искоса поглядывая на чему-то улыбающегося и жмурящегося на солнце Пашу, отмечала, как сильно он изменился и с прошлого лета, и с ноября. И тем более не похож был на того Семёнова, которого она впервые увидела в обычной питерской подворотне. Таня не сразу поняла, что именно её зацепило. Задним числом — уже потом, когда всё завертелось и разлетелось, — она видела: не сила Паши была главным, не этот живой, пружинистый корпус, не прямота его удара. Её сбила с толку его сдержанность. Она привыкла к тому, что мужчины смотрят — оценивают, примеряются, разыгрывают спектакли под названием «завоевание». А этот посмотрел, отметил её внешность — да, но лишь как факт, без намёка на попытку сближения, и будто закрыл тему. В драке щадил — видно было. Жизнь спас — между делом. И ни намёка на продолжение, ни одного неуверенного шага, которым обычно выдают себя даже самые хладнокровные. Такое равнодушие оказалось самым острым вызовом. Таня, привыкшая быть центром притяжения, впервые сама потянулась вперёд. Она делала первый шаг, второй, третий. Паша не сопротивлялся, но и не вел. Он двигался вслед за ней — но всё время чуть позади, чуть настороженно. Принимал ритм, но не начинал его. Она чувствовала: за его спокойствием живёт что-то — не холод, а осторожность, будто он не был уверен, может ли позволить себе хотеть. Тане пришлось взять всё в свои руки. Раскачивать, провоцировать, шептать на ухо слова, от которых он смущался, но не отстранялся. Паша был идеальным партнёром — отзывчивым, внимательным, но всегда лишь реагирующим, никогда не инициирующим. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы растормошить его в постели, заставить сбросить оковы контроля. И когда он, наконец, начал отвечать — уже было поздно, осень подступала, и времени им досталось в обрез — жалкие месяцы перед тем, как в октябре за ним захлопнулась дверь СИЗО. Когда она вытащила его из СИЗО, Паша изменился — осмелел, да и оголодал. Теперь он, её законный муж, порой предлагал что-то новое, но делал это с такой осторожностью, будто шёл по тонкому льду, ежеминутно ожидая провала. Лишь две вещи вызвали в нём неподдельный, мгновенный отклик: игры с наручниками — тут Паша вдруг оживал, и в глазах у него вспыхивало то, что она раньше видела лишь в драке — азарт, он любил эти игры, и её образ кандидатки в стриптизёрши — ультракороткая юбка, яркий макияж, вызывающие каблуки. Он впервые посмотрел на неё оценивающе. И уже не просил — требовал: не снимай. В его глазах загорелся тот самый дикий и нахальный огонёк, ради которого она была готова на всё. Тогда Таня впервые задумалась: откуда в нём всё это? Наручники… Это вряд ли было наследием его первого брака. Скорее — отголосок другой связи, той, что была прочнее и таинственнее. С Фомой у Паши наверняка было иначе — не так, как с ней, но близко. Той же плотности чувства, того же страха перед откровенностью. Ей представлялось, как Фома, с его любовью к контролю, мог оценить подобные игры. Но вот представить могущественного Алексея Леонидовича в роли стриптизёрши было уже невозможно. Хотя… кто знает? В их троице все друг друга постоянно удивляли. Эта мысль становилась навязчивой идеей. Ей страстно хотелось спросить, докопаться до сути. Но Паша скорее бы умер от стыда, чем признался. Спросить же самого Фому… но его тогда не было рядом, ещё не вернулся в город на Неве. Порой Тане не давала покоя другая, более глубокая мысль, будто она не только любила, но и учила — как будто именно она показала Паше, что можно быть желанным и при этом не бояться. Может, и правда — её роль в этой истории была не про любовь, а про освобождение. Может, своим напором, своей готовностью брать инициативу на себя, она, сама того не ведая, дала Фоме главный ключ. Она показала этому нерешительному авторитету, как обращаться с Пашей, чтобы быть услышанным. Как не ждать милости от судьбы, а просто взять его за руку и повести. Будь Паша свободен, Фома долго бы примерялся, ходил вокруг да около, думая, как его осторожно вернуть. А наличие соперницы серьёзно мотивировало его быть посмелее. И, судя по всему, её урок не прошёл даром.

***

Август, 2024

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada.

Вскоре после Таниного приезда, когда ей стал понятен и расклад между ними, и её текущий статус соломенной вдовы, Таня решила, что должна что-то сделать — и для начала поговорить с Фомой. Паша мог опасаться её обидеть, а у Фомина такая опция не предусмотрена. Разговор случился вечером, когда они сидели на веранде у дома, глядя на серое море. Вечер был тихим, тёплый ветер едва шевелил занавески, и за деревьями слышался размеренный шум прибоя. Таня посмотрела на Фому с каким-то упрямым решением в глазах и, словно собираясь с духом, заговорила: — Знаешь, я тут подумала — она чуть помедлила, — всё это… наше бегство, и как ты спас нас… Я должна тебе… Пашу. Вернее, свободу для вас двоих. И я готова. Если хочешь — я подам на развод. Фома отреагировал мгновенно, без тени колебания: — Нет. Таня удивлённо посмотрела на него: — Но почему? Ты же… хочешь быть с ним. По-настоящему. Фома чуть прищурился, глядя куда-то вдаль, туда, где линия горизонта сливалась с небом, затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым в сторону, словно выиграл себе паузу. Его голос прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалась работа мысли, внутренние бои, которые уже были пройдены: — Хочу. Но если когда-нибудь он вернётся в Россию… — он сделал паузу, подбирая слова, — мне будет спокойнее знать, что рядом с ним останется человек, которому официально дадут свидание в СИЗО, кого пустят в больницу. Выдадут тело, если что... — Он замолчал, сжал челюсть. —У меня нет такой гарантии. Меня могут просто не пустить. А тебя — обязаны. Таня замерла, пытаясь осознать сказанное, потом нахмурилась — её недоумение сменилось леденящим пониманием. — Ты готов мириться с тем, что формально Паша остаётся моим мужем… ради какой-то призрачной цели? Ради будущего, которое, возможно, никогда и не наступит? Фома перевёл взгляд на неё. Она увидела перед собой глаза человека, который давно уже сделал этот выбор и теперь только озвучивал его. — Паше так будет лучше, — он говорил уверенно, но тон его был ровным и стылым. — А если лучше ему, то и мне спокойнее. На миг Таня потерялась. Она ожидала ревности, борьбы, страсти, но не этого спокойного, холодного рассуждения. Таня вдруг ощутила, как дрогнуло в ней что-то очень личное — не от слов, а от интонации, от той уверенности, за которой явно стояла долгая внутренняя борьба. — Нет, я не удивлена, — быстро сказала она, чуть даже смутившись. —Только… восхищена. Твоим терпением. Столько лет. Фома чуть усмехнулся, но взгляд остался серьёзным. — Это не терпение, — сказал он негромко. — Поверь. И в его голосе прозвучало нечто такое, от чего она поняла: да, он умеет ждать. В этих словах Таня услышала всё — его любовь, его смирение, его готовность стоять в стороне ради Паши. И слово «терпение» слишком мало для того чувства, которое держало его рядом с Пашей все эти годы. — Хорошо, а здесь? Здесь тебе наш брак чем поможет, если с Пашей что-то… — По вашим документам вы здесь не женаты, — сухо отрезал Фома. — И все необходимые бумаги я оформил, я представляю его интересы, здесь проблем не будет. — А если… — А если со мной что-то случится, то ты о нём позаботишься. Разумеется, это был не вопрос. Таня молчала, осознавая его слова. Наверное, ему показалось, что нужны объяснения. — Это не терпение, — он помассировал правой рукой когда-то выбитые пальцы левой. — Это стратегия. Любовь — это когда ты готов отдать всё, даже если ничего не получишь взамен. А я не святой. Я просто выбираю самый надёжный способ его защитить. Даже если для этого мне придётся делить его с тобой до конца своих дней. Фома снова отвернулся к морю, будто разговор был исчерпан. Его профиль казался резким на фоне серого неба, и Таня, немного оглушённая, вдруг почувствовала странное — то ли смущение, то ли благодарность. Она понимала, что только что получила самое честное признание в любви из всех, что когда-либо слышала. И самое страшное. Он сказал это так просто, будто речь шла не о судьбах и чувствах, а о чём-то обыденном, решённом окончательно. И именно в этой простоте чувствовалась сила: не показная, не требовательная, но непреклонная. Таня тихо вдохнула и неожиданно для себя улыбнулась. В ней не осталось ни недоумения, ни протеста. Она понимала: вот это и есть причина, по которой она никогда не сможет относиться к Фоме как к «третьему лишнему». Его присутствие было слишком весомым, слишком настоящим. Она смотрела на него и думала: «Да, Паша — мой дом. Но этот человек сделал так, что этот дом вообще устоял. Он держал нас, когда всё рушилось. И он любит Пашу так, как мало кто умеет любить — безусловно и без страха». И в этот момент Таня почувствовала уважение — чистое, без примеси ревности или опасения. Она поняла, что её собственная любовь к Паше и уважение к Фоме никогда не будут друг другу мешать. Наоборот, они создают целое, которое невозможно было бы построить иначе. Она зябко повела плечами и мягко сказала, не глядя прямо на Фому, но так, чтобы он услышал: — Теперь я понимаю, почему Паша всегда тянулся к тебе. Фома коротко взглянул на неё, но ничего не ответил. И этого молчания оказалось достаточно.