Часть 5. Между двух огней

2022-2024

Санкт-Петербург

Паше всё чаще казалось, что он живёт сразу в двух мирах. Перед ним дорога. Узкая, как лезвие. И каждое колесо упруго балансирует между привычным мягким светом кухни, запахом травяного чая, Таниным терпением… и другой тьмой, где его молча ждут. Утро начиналось с ключей, оперативки, стопки дел, вечером была Таня рядом, заботливая и уже привычная. Но посередине этой рутины, заполняя отчёт или глядя в окно машины во время выезда на происшествие, Паша ловил себя на том, что его мысли не здесь. Они там — в прохладной, полутёмной спальне Лёшиного дома, где пахнет сандалом, дорогим виски, кожей кресла и тишиной, но иногда таблетками от боли и сигаретами. Где можно утонуть в его руках, которые знают каждую зажатую мышцу, каждый шрам, каждую тревогу. И ночью, когда усталость сжимала виски стальной петлёй, мысли упрямо уходили к Фоме. Там он мог молчать. Там его молчание понимали без слов. — Семёнов, ты как? — коллега похлопал его по плечу, прерывая поток образов. — Задремал? — Нет, просто задумался, — Паша отпил кофе, чувствуя, как горечь возвращает его в реальность из фантазий о запахах. Не то чтобы Паша стал разбираться в парфюмерии или в мужских нишевых ароматах, но он видел флакон туалетной воды у Фомы и погуглил, где такое можно найти. Оказалось, бутик был в Питере. Паша даже не поленился зайти, благо, по делу оказался на соседней улице. Понюхал пробник и понял, что всё куда безнадёжней, чем думалось. Заинтересовавший его запах понравился ему только потому, что был на Фоме. «Приворотное зелье какое-то», — с досадой подумал Паша, пытаясь вчитаться в протокол допроса свидетеля, а сознание возвращало его в прошлый вечер, когда он заехал в «Три кабана» под совершенно дурацким предлогом, зашёл в кабинет к Фоме и полчаса вдыхал эти самые древесные ноты, пока они ласкались, стоя у стены и дрочили друг другу, как подростки. Паша хорошо относился к Тане. Она была его тихим причалом, где можно отдышаться после шторма, его опорой в мире, который всегда пытался его сломать. Она давала ему ту самую простую жизнь, которую он представлял в юности или иногда мечтал после, когда было муторно на душе и не хотелось идти домой. Наверное, он даже любил её, как отдых после боя, как передышку. Но с Фомой всё было другим. С Фомой он не был «нормальным», таким, как положено. Он мог быть собой. Фома это тот, кому не надо объяснять. Кому не нужно говорить «я боюсь» или «мне больно». Потому что Фома видел это первым. Чуял, как зверь, по напряжению плеч, по взгляду в никуда. И принимал — без слов, без жалости, просто давая понять: «Я здесь. Я знаю. Держись». Внутри Паши это выглядело так, будто он идёт по натянутому канату: с одной стороны Таня, официальная, «правильная» жизнь; с другой — Фома, тёмный огонь, без которого всё вокруг кажется ненастоящим. Балансировать между ними — всё равно что ходить по лезвию. С Таней он старался быть тем, кем она его видит: сильным, надёжным, пусть и уставшим, но целым. С Фомой он позволял себе быть сломанным, слабым, быть собой без прикрас. Потому что Фома не пытался его «починить». Он просто стоял рядом, молча разделяя тяжесть всего, что на них давит. Когда у Тани случались неприятности по работе — не ловился очередной злодей, или дорогие коллеги сливали почти готовую разработку, Паша поддерживал разговор, давая выплеснуть эмоции, утешал её, усаживая себе на колени и гладя по голове, как девочку. У него находились на это силы, даже в конце заполошного длинного рабочего дня, и только потому, что вчера его самого, разваливающегося от накрученных мыслей и загнанного чувством вины за упущенного его операми убийцу, крепко держал в своих руках Фома, собирая его из осколков, прижимая к себе, поглаживая сильными ладонями спину и напряжённые плечи, нашёптывая прямо в ухо глупые нежности и легонько целуя в висок, в прикрытые веки. Паша знал: открыто жить с Фомой пока невозможно. Не в их мире, не в их времени. Паша умел считать риски — слишком хорошо, чтобы питать иллюзии. Да и Фома, по привычке, вечно искал для себя ту дорогу, что проходит на грани — между делом и провалом, между свободой и тюрьмой. Паша понимал, что значит стоять рядом с ним: постоянно ловить его в последний момент, вытаскивать из капканов, которые Фома сам же и провоцировал. Но, чёрт побери, именно это и делало Пашу живым. Когда он просыпался ночью, вцепившись в подушку, и не сразу понимал, чьё плечо рядом — Тани или Фомы, его душило чувство вины. Таня не заслужила того, чтобы быть запасным вариантом или прикрытием. Она была ему дорога по-своему — спокойствием, теплом, верой в то, что всё можно выстроить и удержать. Но рядом с Фомой Паша чувствовал, что кровь в жилах бежит быстрее, что сердце работает на пределе, что жизнь не просто длится — она проживается. Он пытался объяснить себе, что это пройдёт. Что это — наваждение. Но когда представлял, что однажды Фомы не станет рядом — не потому, что тот уедет, а потому что его не станет совсем, — Пашу охватывал животный страх. Внутрь заползала пустота, от которой сосало под ложечкой и холодело в пальцах. В отношениях с Таней он ловил себя на нежности — искренней, но и с привкусом жалости: к ней, к себе, к их общей иллюзии «нормальной семьи». В отношениях с Фомой он видел постоянную угрозу, каждый день на грани, но и странное, почти болезненное счастье. Одна напоминала ему, за что стоит жить. Другой — почему он ещё жив. Иногда ночью, когда Таня уже спала, Паша тихо выходил на балкон. Закуривал и смотрел на запад — где-то там, за городом, был дом Фомы. Паша думал, что тот тоже ещё не спал. Что он тоже смотрел в ночь, может быть, даже в его сторону. И в этой тишине, в этом незримом диалоге рождалось странное утешение. Они как два одиноких маяка в штормовом море — светили друг другу, не сговариваясь. Он не собирался признаваться Тане в этом. Не потому, что боялся, а потому, что некоторые вещи не требуют слов. Они живут в плоскости, где ревность и борьба бессмысленны. Паша понимал, что обманывает Таню. Фома и так всё про него знал, но вряд ли был доволен таким положением вещей. Паша боялся, что однажды Таня увидит тень Фомы в его глазах. Или что Фоме надоест довольствоваться ролью тайного любовника, вечно ждущего своего часа, получающего крохи внимания и времени Паши, который не боялся, что придётся сделать выбор. Но до дрожи боялся, что выбор сделают за него и бросят его ко всем чертям. Его любовь к Фоме не был не выбором против Тани. Это просто была другая часть его души. Та, что дышит в унисон с кем-то, кто прошёл тот же ад, кто знает цену молчанию и преданности. Ему казалось, если он отпустит одного — потеряет сразу обоих. Поэтому не мог отказаться ни от одного из них. И от этого канат под ногами с каждым днём натягивался сильнее. Паша сам себе напоминал нищего, у которого не было ничего, и вдруг появились две золотые монеты. Как мог он выпустить из рук хоть одну? И он пытался держать равновесие на том канате, хрупкое, мучительное, но единственно возможное для него. Его сердце, рвущееся пополам, продолжало биться в груди, напоминая о невозможности этого выбора. И о том, что когда-нибудь канат под его ногами оборвётся. Понадобился всего лишь один телефонный звонок: тюменскому бандиту Северу каким-то чудом удалось похитить Таню, и он предложил обменять её на голову Фомы. Паша не собирался даже думать в сторону выполнения его хотелок, но Фома решил иначе — просто достал свой пистолет и предложил Паше выстрелить. — Держи. Бери пистолет и стреляй. Давай. Вперёд. — Фома! Давай думать, что нам делать! — Паша, нечего тут думать. И вариантов у нас никаких нету. Давай, Паш, вперёд. Я своей жизнью уже отгулял. Мне жалеть нечего. Беречь тоже нечего. Возьми пистолет и стреляй. Давай! — Я не буду в тебя стрелять! — Паша крикнул, но уже видел, что к разуму там взывать бесполезно, холодное безумие плескалось в глазах, ради которых он жизнь готов был отдать. Пашу резануло горькое понимание, что только его нерешительность привела к тому, что самый дорогой ему человек только что в сердцах бросил, что беречь ему нечего. Подумал, что Паша в состоянии его убить. А Фома и не собирался останавливаться, кинул пистолет Паше в руки, и когда тот на автомате его поймал, направил его кисть себе в живот и обхватил ладонями его лицо. — Послушай, посмотри на меня. Всё в порядке. Всё хорошо, правда. Вспомни, мы с тобой это уже проходили, — он раздвинул губы в безумной улыбке. — Это не больно. И не страшно, — самый страшный Пашин кошмар, умирающий на его руках Фома, навсегда запечатлённый в мозгу и тысячу раз повторенный в страшных снах, оживал наяву, а Фома уже сильно сжимал ладонью Пашину кисть с пистолетом, не давая вывернуться. — Просто возьми и сделай, — он сделал вдох, выдох, как перед прыжком в воду. — Давай. Нажми на курок и всё. — Да что за бред! — Паша с силой оттолкнул его, не в силах больше выносить это напряжение. — Я не собираюсь выбирать между женой и лучшим другом. Его ошибка была в том, что ствол остался в руке Фомы. — Не хочешь выбирать? Хорошо, Паш, я за тебя решу! — Э-э-э, хорош! — Паша дёрнулся к нему, но остановился, опасаясь спровоцировать преждевременный выстрел. — А-а-а, не хочется этого делать, но выбора нет. — Фома… — Не прощаюсь, брат. Увидимся, — и приставил ствол к своему виску. Паша понял, что сейчас раздастся выстрел и почти увидел, как сам подбирает выпавший из мёртвой руки пистолет и, вложив дуло в рот, сразу же отправляется следом. Это было настолько невыносимая вспышка боли, что Паша с криком бросился на Фому, выбивая из руки пистолет и заваливая того прямо на снег, придавив его руки своим плечом. Каким-то чудом Тане удалось освободиться, и она позвонила Паше. Услышав, что с ней всё в порядке, он обмяк, перестал удерживать руку Фомы, приходя в себя после этого непонятного приступа. Его трясло, как в ознобе, чёрные мушки плавали перед глазами. Он очень хорошо понимал, что сейчас предал Таню, что её запросто могли убить, потому что спасти её Паша бы не успел. Но жить без Фомы показалось ему куда более невыносимо. Оказалось, что канат между двумя мирами был чистой иллюзией. Это открытие едва не довело Пашу с Фомой до нервного срыва, но зато не оставило никаких сомнений в том, кому принадлежит Пашино сердце без остатка. Состояние Фомы после резкой вспышки адреналина было куда хуже Пашиного, он медленно дошёл до машины и оперся на капот, когда его повело в сторону, потому что ноги подкосились. Паша не мог оставить его в таком состоянии, а тем более пустить за руль, и сам отвёз Фому в его дом. Там, медленно выйдя из машины, Фома попытался сбросить Пашину руку, но вышедший Толя быстро сориентировался, и они вдвоём с Пашей довели Фому прямо до спальни и усадили на кровать. Толя вышел, хоть и зыркнул с подозрением, а Паша, закрыв за ним дверь, подошёл к Фоме и присел перед ним на корточки. Фома безучастно смотрел на него, никак не реагируя. В состоянии мрачной апатии он просидел молча всю дорогу и, по всему было видно, ждал лишь неминуемого Пашиного ухода, чтобы нажраться в умат. Паша взял его холодные пальцы в свои ладони и прижался к ним щекой, почти уложив свою голову Фоме на колени. — Лёх, прости меня. Паша поднял голову и посмотрел ему в глаза. На лице Фомы было написано удивление, он явно не ожидал ничего такого. Паша и сам не ожидал. — Прости меня, не надо было мне столько тянуть… Никогда больше так не делай, дурак! Я уже жил без тебя, мне не понравилось. Фома захотел что-то сказать, но получился какой-то хрип. Паша встал, прижал два пальца к его губам и покачал головой. — Если ещё раз решишь самоубиться, мы встретимся скорее, чем ты думаешь. Я сразу отправлюсь за тобой. Просто помни об этом. В ответ Фома раздвинул колени и притянул его к себе вплотную, обнимая его бёдра и вжимаясь лбом в его живот. Он боялся открыть рот, давясь затопившей его паникой, и только смаргивал туманящую глаза пелену. Паша чувствовал, каким напряжением было сковано его тело, и гладил по каменным плечам, снимая дрожь, и по голове, ероша короткие волосы, пока у самого перед глазами стояла жуткая картина Лёши с пистолетом у виска. Паша, стиснув зубы, пытался ровно дышать, заново переживая прошедшее и уже понимая, что очередной кошмар ему ночью во сне обеспечен, а Фома вообще не сможет уснуть, если только не отрубится на таблетках, но ещё попробуй его уговори их принять. Под мерные Пашины прикосновения Фома постепенно успокаивался, потому что невольно подхватил Пашин ритм дыхания, и ему удалось с тихим всхлипом разжать стягивающий горло спазм. Он не мог закатить истерику при Паше, потому что с того сталось бы вызвонить доктора с успокоительным, после чего, помимо грядущей головной боли после пробуждения, он обнаружил бы, что снова остался один. А сейчас он не мог отпустить Пашу, просто не мог, заземляя об него свою энергию саморазрушения. Паша так и не уехал из дома Фомы, потому что физически не смог выпустить его из рук. Тот не спал, изредка проваливаясь в недолгое забытьё и снова выныривая из него с задушенным криком. Паша сбросил только куртку и просидел всю ночь в изголовье Лёшиной кровати с включённой лампой, почти затянув его на себя, чтобы, открыв глаза после короткого кошмара, тот первым видел его лицо. Странное дело, это ведь Фома умер у Паши на руках, ну почти умер, а кошмары с мёртвым Пашей, от которых он давился криком, видел именно Фома. Паша пару раз звонил Тане, переспрашивал, всё ли у неё хорошо, и с самого начала честно рассказал, что не может оставить Фому, поэтому домой сегодня не приедет. Где-то на этом месте он ждал, что Таня обидится — имела полное право, но услышал только, что она всё понимает. Снова кольнуло чувство вины, но он сознательно запинал его поглубже, было откровенно не до того. К утру Фома совершенно не выспался, но успокоился. В утреннем свете бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами и расширенными зрачками от начинающейся головной боли, он выглядел хуже, чем вчера, но перестал цепляться за Пашины руки. Чем Паша и не преминул воспользоваться — сполз с кровати, разминая затёкшие ноги и спину. — Паш, ты извини, что тебе пришлось… — Фома начал, как обычно, вежливо, но Паша его сразу же перебил. — Фома, завали! — Что? — он опешил от неожиданности. — Хватит извиняться! Нам надо поговорить, только не сейчас. Это долгий разговор, тебе лучше выпить свои таблетки и уснуть. Я Толе скажу, спиртное он уберёт, так что даже не думай. И тюменские всё ещё в городе. Мне надо показаться на службе и… — И вернуться домой, к Татьяне. — Мне в любом случае надо с ней поговорить, не по телефону же. А ты думал, будет по-другому? — резко бросил Паша и тут же пожалел о тоне. — Лёх… она моя жена. — Я знаю, — Фома отвернулся, глядя в окно. — Я всё это время знал. Просто… видеть тяжело. Паша вздохнул и присел на краешек кровати рядом с Фомой. — Слушай, Лёх. Я не могу никого из вас предать. Ни тебя, ни её. Я уже пробовал жить без тебя — и понял, что это хуже смерти. Но и с ней я должен вести себя по-человечески. Фома повернулся к нему. Тёмные глаза были усталыми, но внимательными, будто он пытался заглянуть глубже, чем слова. — И как ты это себе представляешь, Паш? — тихо спросил он. Паша не знал, что ответить. Он сам этого до конца не понимал. Но после ночного разговора с Таней у него впервые появилось ощущение, что, может быть, всё-таки возможно. Он глянул на Фому и сказал: — Я просто хочу, чтобы вы оба были. Всё остальное… я разберусь. Фома фыркнул, но без злости. — Ну-ну. Посмотрим, как ты выкрутишься. Угол его губ дрогнул, пытаясь выдавить усмешку, но даже Паша видел, что ему ни хрена не весело. Паша уехал, предупредив Толю, что если Алексею Леонидовичу в руки попадётся спиртное или он сегодня выедет за ворота, то живительных пиздюлей огребут все, и Толя в первую голову. Толя выслушал всю тираду с каменным лицом, только глаза скосил на Пашу сверху вниз. Паша знал это выражение, мол, у меня своё начальство есть, мне тут посторонние не указ, поэтому добавил: — Толь, у него вчера приступ был, если он сейчас в штопор войдёт, мы тюменских не вывезем. Это только он может разрулить. А сердце у него не железное. — Да сделаем, Паш, — под таким напором дрогнул даже Толя. — И завтрак организуй, ему таблетки нужны, — бросил Паша напоследок, хотя был уверен, что тарелка овсянки уже ждёт где-то неподалёку, здесь Толе советчики не требовались. А Фома лежал в затемнённой спальне с нарастающей тупой головной болью в глазу, гадая, уж не прилетело ли ему какой-нибудь кармической отдачей, и за свою глупую историю с первой женой Паши он теперь вынужден делить Пашу со второй его женой. Тогда всё ещё казалось простым — мир делился на своих и чужих, на работу и дом, на то, что можно контролировать, и то, что нельзя. Паша был «свой» — надёжный, прямой, с тем особым взглядом, в котором Фома видел не просто подчинённого, а равного. С ним не нужно было подбирать слова. Достаточно было кивка, полуулыбки, иногда одного дыхания, чтобы понять друг друга. Тот благословенный 2018-й год вспоминался Фоме как время тихой, сосредоточенной охоты. Они с Пашей начали сближаться, когда Паша работал на него, и Фома действовал тонко, почти незаметно, как опытный рыбак, терпеливо и бережно вываживая Пашу как ценную золотую рыбку, не тянул снасть резким движением, боясь сорвать. Он старательно обходил все коряги, все тенистые места, куда испуганная рыба могла забиться — где Пашина осторожность могла заставить его сорваться. Фома чувствовал — этот парень ещё не готов. В нём слишком много правильного, выученного. Но каждый их разговор, каждый совместный вечер был рассчитанным шагом к одной цели — сделать Пашу своим. Не в смысле собственности. В смысле — своим человеком. Той самой недостающей частью, без которой всё остальное богатство и власть теряли смысл. Они шли к тому, чтобы быть вместе, медленно, но верно, без громких слов и признаний, в мелочах: взгляд, чуть дольше задержавшийся на лице; редкий смех Паши, в котором прорывалась искренняя радость; то, как он начинал защищать Фому, даже когда тот не просил. Фома понимал: вот оно — начало. Не игра, не интерес, а что-то настоящее. И страшно было тронуть лишним словом, чтобы не спугнуть. Пока не помешала Юля со своими амбициями. Её интерес был прозрачен до смешного — деньги, положение, «мужчина со связями». Фома с его деньгами и статусом вполне подходил. Паша же был для неё помехой, раздражающим фоном. Её отношение к нему, в зависимости от настроения, колебалось между безразличием и отвращением. Фома ещё пытался ему объяснить, что Юля ему не нужна, что вся эта возня — пустая суета, но слова, казалось, не доходили. Паша смотрел на него холодно, сжав губы, и этот взгляд был больнее любого упрёка. Фома даже не поверил сперва, что Паша всерьёз ревнует Юлю к нему, он думал, что тот преувеличивает, ведь ясно же, что между ними не может быть ничего серьёзного. Но для Паши это было не очевидно. Для него это выглядело как предательство. И он ушёл, резко, демонстративно, хлопнув дверью. И даже тогда Фома не до конца понял масштаб катастрофы. Пока не грянул гром и люди Байкала не пошли на него войной ради общака. А Паша, несмотря на всю свою обиду, на всю боль, мгновенно откликнулся на его просьбу о помощи. Не задумываясь, согласился вытащить Юлю и рискнуть жизнью, чтобы Фома и Юля смогли скрыться от людей Байкала. Только после этого Фома заподозрил, что Паша мог ревновать вообще не Юлю. У крыльца загородного дома на Выборгском шоссе Фома схватил Пашу за руку, пытаясь его задержать, сказать что-то, объяснить. — Паш, подожди… Тот резко дёрнулся, вырвал руку, и Фома был поражён, сколько боли слышалось в Пашином голосе: — Ну что ещё ты от меня хочешь? Ну что, Фома? — его голос звучал негромко, но бил прямо в сердце. — Мне тебе морду бить? Или свечку подержать? Последнее, жалобное — словно острым лезвием резануло. «Свечку подержать». Это прорезало всю броню, всю самоуверенность Фомы и вонзилось прямо в сердце. В этих словах была не просто обида. В них была вся глубина отчаяния человека, который готов на всё — даже на роль стороннего наблюдателя в чужом счастье, лишь бы он, Фома, был жив. Возразить ему было нечем. Слова застряли комом в горле. Паша, не дождавшись ответа, сел в машину и уехал. Навстречу пулям, навстречу опасности, чтобы спасти от людей Байкала сына и родителей той самой женщины, которая разлучила их. А Фома… Фома остался в опустевшем доме. Рядом с Юлей, которая смотрела на него с недоумением, с её суетой, с её сладкими, но пустыми словами, совсем не понимая, зачем она ему нужна. Потому что всё, чего он хотел, уже было в тех глазах, что смотрели на него тогда с болью и недоверием. Впервые за долгие годы он почувствовал себя абсолютно, оглушительно одиноким. Он смотрел на дорогу, по которой скрылся Паша, и понимал: он совершил непоправимую ошибку. Он так боялся спугнуть свою золотую рыбку, что не заметил, как сам оттолкнул её в самую тёмную воду. И сердце его, разрываясь на части, рвалось не к женщине, которая была рядом, а туда — навстречу опасности, за тем, кто был по-настоящему дорог. За тем, кого он, своей глупостью, чуть не потерял навсегда. Нахлынувшие воспоминания, которые Фома сознательно оборвал, залепив себе пощёчину, добавили острый укол к его головной боли, но на короткое время прояснили сознание, позволив вернуться в настоящее. Вместе с тем Фома с удивлением понял, вот именно в этом моменте осознал, что совсем, вообще не ревнует Пашу. Не чувствует ничего, хоть самую малость похожее на ревность. Он вспомнил, как было раньше и что у него есть теперь. После стольких лет и потерь ему было довольно чувствовать Пашу рядом, чтобы осознать, какие мелочи всё остальное. Он ощущал, что Паша его, целиком, всей своей душой, мыслями, надеждами и мечтами, всем существом, как и сам он принадлежит Паше полностью. Так что какая угодно по счёту Пашина жена просто не имеет значения, даже если Паша живёт с ней, спит по ночам, даже если трахает регулярно — это ни на что не влияет, вообще. Возможно, в Пашином браке есть и положительный стороны. Никто не предъявит Фоме за связь с ментом, если этот мент просто друг детства и счастливо женат, и к нему в дом они с той женой вдвоём в гости приезжают. До своей квартиры Паша добрался только к вечеру. На службе опять по углам фыркали, что Паша возится с Фомой, но начальство в лице Маркина с пониманием отнеслось к тому, что Паша вынужденно с утра пораньше съездил к потерпевшему по делу о взрыве в ресторане господину Фомину, поэтому и задержался. Похищение Тани тюменскими ребятами во главе с Севером и вовсе осталось без внимания полиции, так как в сводку не попало, зато товарищ полковник Максимов битых десять минут орал в трубку о покушении на своего сотрудника Белову, на что Паша в конце просто предложил ему перезвонить Северу лично и уточнить подробности, если товарища полковника это так беспокоит. Максимов, судя по звукам на том конце, просто в ярости перегрыз провод, поэтому связь оборвалась на полуслове. Паша открыл дверь тихо, стараясь не скрипнуть замком, словно это могло замести следы. Но Таня уже сидела в гостиной, на диване, поджав под себя ноги и закутавшись в плед. На коленях лежала раскрытая книга, но глаза у неё были пустыми, рассеянными — она ждала его. — Ты поздно, — сказала она без упрёка, но и без привычного тепла. — Работа, — почти машинально ответил Паша, снимая куртку. — И Фома, — добавил он, затем ведь и пришёл. Он подошёл к ней ближе, опустился на край дивана. Таня посмотрела прямо в глаза, и Паша понял: она знает. Не в подробностях, не в деталях — но достаточно, чтобы быть уверенной. — Ты снова к нему? — спросила она просто, без имен, без объяснений. Паша сжал губы. Слова не шли. «Нет» было бы ложью. «Да» — признанием, которое разрушит хрупкий баланс. — Тань… — выдохнул он, не в силах подобрать продолжение. Она положила ладонь ему на руку — тихо, мягко, будто хотела не остановить, а удержать. — Я ведь не слепая, Паш. Я всё это вижу. Но… я же тогда сама хотела уйти... И вот от этих слов ему стало хуже, чем от любого скандала. Потому что в них не было злости, только спокойная вера в то, что она всё ещё якорь, который удерживает его, когда шторм уносит в сторону. Таня действительно понимала его. Он не лукавил, когда останавливал её и говорил, что любит. И сейчас не хотел врать. Ни ей, ни себе — никому. Паша опустил голову, уткнулся лбом в её плечо. Таня привычно прижала его к себе, проводя пальцами по волосам. Он слышал её ровное дыхание и думал о другом дыхании — горячем, резком, сбивчивом, о руке, что держит его сильнее, чем надо, и о взгляде, от которого хочется одновременно драться и целовать. Таня молчала, и от этого молчания внутри Паши скребло чувство вины. Ему хотелось сказать: «Да, я был у него. Да, я люблю его. Но и тебя тоже». Только как это скажешь, не разрушив всё? — Есть будешь? Мой руки, я разогрею. Паша вздрогнул, хотел уже отказаться, но вспомнил, что последний раз ел хоть что-то примерно… вчера утром. И вспомнил не сам, а желудок голодным урчанием выдал его, отпираться было бесполезно. Он покорно пошёл мыть руки, пока Таня быстро организовала ему полную тарелку еды. Паша осознал, что голоден, когда набросился на Танину стряпню, не очень разбирая, что он ест. — Ну, как, Семёнов, вкусно? — Я твоё, Танюш, меню исключительно ценю… — Понятно, — она усмехнулась его шутке, тоже помнила продолжение. Пока Паша ел, Таня села рядом, подперев щёку ладонью, и смотрела на него. Он смутился: — Что? — Да ничего, ешь, — но всё-таки спросила: — Паш… ты счастлив? — Чего? — попробовал уйти в шутку, но голос предательски сорвался. — С ним, — Таня сказала это спокойно, без обвинения, как будто просто уточняла факт. — Когда ты с ним… ты ведь счастлив? Паша молчал. В груди закололо, словно сердце упёрлось во что-то острое. Ответить «нет» он не мог. Ответить «да» — значило ранить её. — Тань… — он протянул руку, нашёл её пальцы и легонько сжал. — Я люблю тебя. Это правда. — Я знаю, — она повернула его ладонь и прижала к своей щеке. — Но и его тоже любишь. Эти слова не были вопросом. Они прозвучали так мягко, что у Паши защипало глаза. Он глубоко вдохнул, выдохнул — и впервые позволил себе не отрицать. — Да, — выдохнул он, еле слышно. — Я не прошу выбирать, — сказала она, наклонившись к нему ближе. — Но хочу знать, что я у тебя есть. Что я не тень. Он повернул голову и коснулся губами её волос. — Ты не тень, Таня. Никогда. Ты — моя спокойная гавань. — Спокойная, пфф, — она насмешливо фыркнула, но тут же сказала уже серьёзно: — Я просто подумала там, пока с этими тюменскими возилась… Если бы я не вылезла оттуда — хорошо, что у тебя есть Фома. Что ты не один. Паша аж поперхнулся. — Тань, ты что такое несёшь? Какое не вылезла! — Не кричи, Паш, я серьёзно, — она привстала и легонько поцеловала его в губы, так что вместо крика он только шумно выдохнул. — Я же знаю, Фома сможет о тебе позаботиться. А ты о нём. — Да что вы со мной как с ребёнком-то! Я взрослый мужик! — Паш, даже взрослым мужикам нужны близкие рядом. Ты просто не привык, но тебе тоже нужны. И Фоме. И мне. Так что будешь ты спать с ним или со мной, уже ни на что не повлияет. — Тань, мне сейчас надо быть с Фомой. Он в опасности из-за тюменских, и здоровье у него сейчас не очень. Вчера приступ был. — Паш, ты меня не слышал? Иди к нему, будь с ним. Считай, у тебя моё официальное разрешение. Только на телефон отвечай, мало ли что, — она встала из-за стола. — Мне тут как раз в командировку надо отъехать ненадолго, а вы друг за другом присмотрите. — Тань! — Паша привлёк её к себе, обхватил двумя руками, прижался щекой к бедру. — Ты прости меня, Тань. — Ну ты чего, Паш, — она ласково взъерошила его короткие волосы. — Всё хорошо, Семёнов. Всё будет хорошо. Стрелка часов доползла до десяти вечера, когда порядком уставший Паша с облегчением выключил зажигание у знакомых кованых ворот. Охрана, очевидно, была предупреждена, ворота тут же распахнулись ему навстречу. Ярко освещённый двор лишь подчёркивал глухую тьму в окнах особняка, отчего он казался нежилым. Паша бросил машину прямо посреди двора, не загораживая, впрочем, выезд из-под навеса, и почти побежал к двери, тревога комом застряла в горле. В прихожей его встретил Толя, по каменному лицу которого только Паша и Фома могли понять всё чётко и ясно. Вот и сейчас Паша увидел, что Толя за хозяина, конечно, переживает, но с самим Алексеем Леонидовичем за время Пашиного отсутствия ничего страшного не произошло. И их традиционная переписка из двух слов «Еду» и «Жду» вполне передавала то, что другие укладывали в многословные сообщения. Фома оказался на кухне — в футболке, со стаканом воды в руке. Окно кухни выходило не на фасад дома, поэтому его свет Паша и не увидел. Фома его приходу не удивился, лишь на секунду чуть приподнял бровь и повернул голову, будто не ждал, что Паша приедет так рано. Молчание повисло между ними — хрупкое, натянутое. Паша впился в него взглядом, попытался оценить состояние Фомы, на первый взгляд тот выглядел неважно — небритый, в растрёпанной чёлкой, всегда вызывавшей у Паши тихое умиление, так она ему напоминала молодого Лёшу, когда они ещё спокойно держали старый район. Только теперь в волосах изрядно добавилось седины, как и лицо, утратив юношескую мягкость, стало более сухим, изрезанным морщинками, но Паша видел его прежним Лёшей, самым родным на свете. — Ну ты как? — выдохнул Паша. Он стоял на пороге, как гость, и смотрел внимательно, выискивая боль, он же видел, как торопливо тот запил водой очередную таблетку, наверняка не первую. — Нормально, — голос Фомы был осипшим, от усталости или от долгого молчания. Фома не приблизился, ждал неуверенно, одновременно злясь на эту свою слабость и тихо радуясь, что всё-таки приехал. Его взгляд медленно скользил по Паше, пытаясь прочесть его намерения — заглянул он ненадолго или останется. — Опять не можешь заснуть? — спросил Паша, уже зная ответ. — Рано ещё спать, — Фома не собирался признаваться, отвёл глаза. — Ладно, — Паша вздохнул, уже понимая, что прямого ответа не получит и пошёл длинным путём. — Лёх, такое дело… Тебе не очень повредит, если я у тебя поживу? Он снял куртку, и Фома заметил, как дрожат его пальцы. Не от холода. От долгого напряжения, от той трещины, что наконец добралась до поверхности. Но не подошёл — ждал, пока Паша сам решит. — Дома что-то? Поссорились? — Фома глянул исподлобья, но тут же будто одёрнул себя и сдавленно добавил: — Извини, не моё дело. Конечно, оставайся. — Да твоё это дело, твоё! — Паша бросил, наконец, куртку на ближайший стул, перестав теребить её только для того, чтобы занять руки от неловкости, и сделал шаг вперёд. — Нет, не поссорились. Лёх, я не об этом спросил. Тебе, — он выделил голосом, — не повредит, если я тут… останусь? Мент в доме смотрящего, вот это всё… — Ты же ночевал уже, — Фома пожал плечами, отмахиваясь от условностей. — Никто слова не скажет. С тюменскими я решаю, а местные… Кое-кто выбрал не ту сторону в этой войне, и у них будет чем заняться, кроме моей личной жизни. Располагайся. Таня дома? — спросил он вдруг, уже тише. — Нет, она уезжает в командировку, сказала — на пару дней. Я… просто… — Паша замолчал, не найдя конца этой фразы. — Хорошо, — Фома кивнул, словно ему было достаточно даже этого «просто», а Паша услышал, как тот пытается подбодрить его: — Остынете оба, потом она вернётся и поговорите. Ужинать будешь? Там что-то осталось… — Нет-нет, Таня меня уже накормила. Лёх, ты не понял. Она знает, где я. И почему. Сказала — даю официальное разрешение. — Она — что? Паш… Губы Фомы дрогнули, и Паша, не давая ему уйти в себя, чтобы тот ничего себе не надумал, сделал ещё шаг к нему и осторожно взял его кисть в свои ладони. — Я, кажется, больше не могу так. Фома замер. Стакан поставил на стол. Медленно. — «Так» — это как? — Между вами. Между домами. Между жизнями. Я… — Паша сжал его руку. — Я рвусь. И не знаю, как иначе. Фома вздохнул, и его плечи, всегда такие прямые, сникли. Но он не отнял руку, лишь кончиками пальцев принялся гладить Пашино запястье — лёгкий, почти неверящий жест. — Тогда не делай ничего сейчас. Я не хочу тебя ломать, — тихо сказал он. — И не хочу, чтобы ты ломал её. Я буду рядом... Просто рядом. Паша почувствовал, как защипало в глазах. Он всегда знал, что пока он балансировал на канате, именно Фома был той незримой рукой, что готова была подхватить его при падении. Чтобы, если он оступится, не разбился. Паша потянулся к нему ещё ближе, обнимая полностью, осторожно прижимая к себе, стараясь не задеть больную спину, и прижался виском к его щеке. — Ты и так всегда был рядом, Лёх, — сбивчиво пробормотал Паша почти ему на ухо. — Теперь я хочу быть рядом. С тобой. — Ты уверен? — его голос был хриплым шёпотом. — Паш, обратного пути не будет. — Я устал от обратных путей. — Паша прижал его ладонь к своей груди, чтобы тот почувствовал ровный, твёрдый стук сердца. Сильные руки сомкнулись на его спине, и в этом объятии не было страсти — лишь бесконечное, щемящее облегчение. Фома спрятал лицо в его шее, и Паша почувствовал на коже горячее дыхание. — Добро пожаловать домой, — прошептал Фома, и в его голосе впервые за много лет не было ни усталости, ни боли — только чистая, безоговорочная радость. Паша сморгнул предательскую влагу с ресниц, надеясь, что никто не увидит.

***

Ноябрь, 2024

Cape Breton Regional Hospital, Cape Breton Island,

province of Nova Scotia, Canada.

Светлая больничная палата плавала в тумане. Сначала — мутное ничто, как будто он медленно пробирался вверх сквозь толщу воды. Потом — короткие вспышки: голоса, тяжесть век, щиплющая пустота в груди, которая почему-то пугала сильнее боли. Паша выныривал из пустоты урывками, пытаясь поймать хоть какой-то ориентир в этом безвременье. Но был только гул в ушах, тягучая слабость во всём теле, и ощущение, будто его держит что-то на дне, не давая всплыть. В один из таких моментов он рванул к поверхности. Как будто удалось выплыть. Сознание прояснилось достаточно, чтобы разлепить ресницы. Он моргнул, сфокусировал взгляд и увидел женское лицо над собой. Белова. Единственная причина, по которой она могла оказаться рядом — служебная необходимость. Но он даже не помнил, почему лежит здесь. Он попытался спросить, что происходит, но вышел только сип. Женщина встрепенулась. — Господи, Паш, ну наконец-то! Ты нас так перепугал! И эта непривычная, почти домашняя забота растеряла его сильнее боли. Она подала ему стакан с трубочкой, говорила что-то успокаивающее, а Паша всё пытался понять главное. Глоток тёплой воды вернул дар речи. — Кого… «вас»? — почти прошептал он, чувствуя, как каждое слово отдаётся тяжестью в висках. — Меня, Фому. Он вот только вышел. Имя Фома резануло по сознанию, выбив остатки тумана. Паша вздрогнул так, будто его дёрнули за нитку. — Фома здесь?! — Паша попытался резко подняться, но острая боль и рука Беловой мягко, но настойчиво вернули его на подушки. — Лежи-лежи, ты куда собрался? А где ему ещё быть? Сейчас придёт, поговоришь с ним. И всё. Все вопросы встали в очередь, застряли, мешались друг другу. Он почувствовал, как у него внутри растёт тревожное, странное ощущение: он что-то пропустил. Он выпал. — А что вообще случилось? Чего я тут? — Семёнов, ты двое суток без сознания был! Всё случилось. Как ты себя чувствуешь? — в её голосе слышалась неподдельная тревога. Он неуверенно пожал плечами, вернее, попытался, но тут же зашипел и поморщился. И только потом опустил глаза и увидел, что правая рука его во что-то замотана и чем-то зафиксирована. Таня уже выучила, что такое ортопласт и бандаж Дезо, а Паше это ещё предстояло. — Я сейчас врача позову, я мигом, только не отключайся. Паша хотел задать миллион вопросов, но понимал, что спрашивать надо не её. А потом дверь открылась, и в палату вошёл Фома. И мир собрался в одну точку. Вид его был как удар током. Пашино сердце ёкнуло от противоречивых чувств — облегчения и новой тревоги. Паше казалось, что он просто увидел человека, который ему нужен, — но выражение лица Фомы было куда сложнее: это было то ли облегчение, то ли тихая паника, то ли восторг, который он старался спрятать под привычной собранностью. Он подошёл быстро, будто боялся, что Паша снова исчезнет, его ладонь легла на Пашину щёку, губы коснулись лба в стремительном, бережном поцелуе. Фома присел на стул рядом, и взял его пальцы в свои ладони, накрыв так осторожно, будто Паша мог раскрошиться. — Паш, ну как ты? Вот ты нас напугал! — тон у него был непривычный — мягкий, и все эти жесты... От этого Пашу пробрало сильнее, чем от любой боли. Всё это — слишком. Не похоже на них. Совсем не похоже. Такая откровенная нежность сбивала с толку больше, чем больничная обстановка. — Да что… что, чёрт побери, здесь происходит? — выдавил он. Фома вздрогнул от паники в этом голосе. — Тихо, тихо, — заговорил он успокаивающе, как с ребёнком, его пальцы обвили Пашину кисть. — Ты в больнице, тебе операцию сделали. Всё нормально, Паш. И с рукой всё будет хорошо. Ты в безопасности, слышишь? В безопасности. Это слово, сказанное Фомой, странным образом согревало — и одновременно пугало. Откуда он здесь? Почему? Паша почувствовал, как сознание снова начинает уплывать, и ухватился за самый главный вопрос. — Ты… — Паша моргнул, фокусируясь, — что здесь делаешь? Ты же в розыске? Зачем вернулся? — В каком розыске? — Фома удивлённо приподнял брови — так искренне, что Паша на мгновение усомнился в собственной памяти. — Паш, ты чего? Последний розыск с меня сняли давно. Это прозвучало правдиво. Фома не стал бы так глупо врать. Тревога в груди чуть отпустила. Значит, всё не так плохо. Но стоило ему оглядеться — палата, дорогое оборудование, как полезли новые вопросы. — Я так понимаю, это всё платное? Фома, зачем? — он скептически окинул взглядом палату, на глаз прикинул обстановку, аппаратуру и навороченные на него повязки. — Это… дорого? — Не думай об этом, — перебил Фома. Но глаза у него метнулись, и Паша всё понял: да, дорого. И да, для Фомы это было важно. — Ну Паш, ты чего? Не волнуйся, у меня хорошая страховка… — Я же могу в обычную травму… Или госпиталь наш МВД, если что серьёзное. А, кстати, что случилось-то? Что у меня с рукой? — Подожди, какой госпиталь? — Фома так явно опешил, что Паша засомневался, всё ли он правильно понял. — Наш госпиталь МВД, на Культуры. Недалеко от твоей квартиры на Сантьяго, — Паша говорил всё медленнее. Фома замер, его глаза при этом расширились. В палату вошла молодая женщина с бейджем на груди, врач, и обратилась к нему на английском. И вся внутренняя картина снова слетела с петель. Паша, ошарашенно таращась на мулатку в голубом халате, хрипло выдавил: — Я что, так серьёзно вляпался, что ты меня за границу лечиться повёз? — его голос дрогнул. — Или это просто твоя паранойя? — Па-аш, — встревоженно забормотал Фома, но Паша тут же перебил его. — Я же сносно себя чувствую, только башка трещит. Зачем надо было в такую даль тащиться? Я вообще где? — В госпитале. В Сиднее, — упавшим голосом ответил Фома, догадываясь, что проблемы только начинаются. — Где?! — Паша молча уставился в потолок, сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с нарастающей паникой, медленно выдохнул, повернулся к Фоме и уточнил: — И что мы делаем в Австралии? — Да не в Австралии, Паш! Это другой Сидней, в Новой Шотландии… В Канаде, короче. — Это должно мне что-то объяснить? Хорошо, а в Канаде мы чего забыли? — Живём мы здесь. Три слова. Простых и оглушительных. — О как, — Паша замолчал, переваривая. Пока он перезагружался, Фома повернулся к доктору, чтобы уточнить, нормально ли для пациента, даже с сотрясением мозга, не помнить события последнего времени, примерно полгода. Та, пожав плечами, пообещала отметить это в карте и сказала, что вызовут невролога. Оставшись наедине, Фома снова взял его руку. — Паш, а что ты помнишь? Ну, последнее? — Тебя помню. Юльку убили. Ты уехал. Наручники… я тебе отдал. Глаза Фомы блеснули от боли и чего-то ещё, похожего на вину. — Да, всё так и было. Ты меня отпустил тогда. Я уехал… — он сглотнул и откашлялся, выравнивая голос. — А Татьяну помнишь? — Ещё бы не помнить, она тебя посадить пыталась. Что она-то здесь делает? — Видишь ли, Паш, с тех пор прошло немало времени. И, похоже, ты какие-то события забыл. Не волнуйся, доктор придёт, посмотрит. Может, это ты после каких-то лекарств притормозил памятью. Полежишь, поспишь сам и потом всё вспомнишь. А Таня… — он запнулся, подбирая слова. — В общем, она не чужой тебе человек. Пришла медсестра заменить капельницу. Фома вышел, чтобы не мешать, предупредив Пашу, что он будет прямо за дверью и вернётся сразу же. А в коридоре он увидел, как Татьяна сидит бледная, с белыми от напряжения пальцами, вцепившимися в край сиденья. Через приоткрытую дверь она всё слышала. Он сел рядом, накрыл её руку своей ладонью. Она вздрогнула и перевела дух. — А тебя он сразу вспомнил, — сказала она бесцветным голосом. Что-то укололо Фому в груди — странное, тёмное чувство, которое он не хотел анализировать. — Вспомнил… — выдохнул он. — Но только до лета двадцать первого. А позже — нет. — Ну всё же. Вы ведь тогда уже… Фома стиснул зубы, чтобы не выругаться. Он не хотел объяснять ей, что да — уже. Что уже тогда Паша был не просто тем, кого надо оберегать и не втягивать. И как ему пришлось бросить всё и бежать за границу, жалея лишь об одном — что оставил Пашу. Ему не хотелось погружаться в эти воспоминания. В ту боль расставания, в тот год мучительной разлуки, когда он метался в изгнании, в то идиотское видео, где наговорил каких-то глупостей о том, что не стоило ему возвращаться, о невозможности вернуть прошлое, и что надо двигаться дальше… Чтобы записать этот бред и не сорваться на скулёж, ему понадобилось шесть попыток. Только седьмой дубль он смог озвучить почти спокойным голосом, сам не веря ни единому слову, что там сказал. После отправки ролика он выть готов был и землю грызть, так ему хотелось вернуться в Питер, к Паше. Но дурная авантюра с выяснением заказчика убийства Юли наделала слишком много шума, а он оставил слишком много следов своего там присутствия, чтобы тогда можно было думать о возвращении. Не хотелось, но он вспомнил. Вспомнил вкус бессилия, которое доводило до судорог. Как цеплялся за надежду, что Паша останется жив и невовлечён. Он прекрасно осознавал, что Паша спас его не только от тюрьмы. Фому бы непременно попытались завалить, не в СИЗО, так на зоне, попытки уже были. Да и не с его здоровьем северно-таёжный климат был бы полезен. Раньше Паша на многое закрывал глаза, но там были неочевидные вещи. А тут — всё наглядно. Фома понимал, Паша, как мент, не мог его отпустить. Но Паша отпустил. Даже увидев собственными глазами устроенную им бойню. Просто взял и подарил жизнь, когда Фома уже внутренне готов был сесть. Понадобилась долгая кропотливая работа по улаживанию инцидента и покупке индульгенции у генералов МВД. Если бы он знал, когда начинал те поиски, что дело всего лишь в слетевшем с катушек идиоте из Твери! Что всё дело было только в банальной мести ему, и убить планировали только Юлю! Да он ни в жизнь бы не полез лично устранять идиота. Ему нужно было знать наверняка, потому что он думал, что Паша в опасности, что могли, ради мести Фоме, угрожать Семёнову. Но нет, Кургузов о них с Пашей даже не знал, да и не удивительно, они очень старались не палиться. А когда Фома выяснил, что Паше ничего не угрожает, было поздно — не отпускать же идиота. Пришлось валить его, как до этого он разобрался с его охраной. А потом валить из страны. И расстаться с Пашей на долгий год. И сейчас, глядя на Таню — которая когда-то тоже спасла ему жизнь, завалив Баркаса в Тюмени, — он понимал: объяснять всё Паше снова будет ещё хуже. Он не знал, как Паша отреагирует. Он сам едва удерживался в одном куске. Одному богу было известно, как им удалось снова найти друг друга. Таня тихо сказала: — Так что теперь? Он вспомнит? Фома впервые за всё это время посмотрел прямо ей в глаза. — Если не вспомнит… — он выдохнул. — Я расскажу. С того дня, когда вернулся. Всё остальное… не поможет ему. Ни ему, ни нам. А ты расскажешь то, что было у вас. Он замолчал. И впервые за долгие месяцы — запоздало, горько — почувствовал, что прошлое снова дышит им в спину. Если придётся заново рассказывать Паше их историю, Фома просто опустит всё, что было до — боль, страх, вынужденная ложь — пусть это останется за скобками. Он начнёт с того момента, когда они снова стали «мы». Ради того, чтобы видеть Пашу живым и рядом, он был готов на любую правду. И на любое молчание... Он сморгнул, и Таня по его лицу поняла, что Фома вернулся из памяти о прошлом в проблемы настоящего — обострились скулы, выражение из задумчиво-печального стало жёстким. — Ты же помнишь, я сразу предупредил, чтобы вы не лезли к Паше. — Ты прекрасно понимаешь, что я на все спецслужбы повлиять не могу, — парировала Таня, защищаясь. — Если они не оставят его в покое, получат серьёзные неприятности по части криминала. У меня и здесь есть возможности, и в России остались люди, которые кое-чем обязаны. Ваши втянули его в свои игры и даже не попытались обеспечить защиту. Или хотя бы предупредить меня. На этом всё, свобода и либерализм закончены, теперь будет жёсткий режим. — Это…как? — Он тебя всё равно не помнит, — безжалостно объяснил Фома. — Поживёшь в Сиднее, ты тут неплохую квартиру сняла, или в любом другом месте, где хочешь, а мы с Пашей вернёмся в дом на побережье, там проще наладить охрану. — И что, я теперь его не увижу? — голос у Тани дрогнул. — Увидишь. Если захочешь. Тут не далеко. Будешь в гости приезжать. Особенно когда мне надо будет улетать по делам. Тогда его охрана будет на тебе. Договорились? Таня кивнула. Она уже поняла, что это был не вопрос, её просто поставили в известность. — И, кстати, — напоследок Фома улыбнулся, — ты же понимаешь, что Паше не надо рассказывать ни об этих ссорах, ни об Архитекторах? И подробности этой ночи пока ему знать не надо. Пусть думает, что в аварию попал. — Хорошо. Я… я всё сделаю. Фомин кивнул, прощаясь, и вернулся в палату.