Часть 7. Конец сказки

Начало осени 2024

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada

Дом на острове казался игрушечным после просторного особняка Фомы, — не уютным, не камерным, а именно слишком маленьким, как одежда, из которой выросли. Три спальни, совмещённая гостиная-кухня — всё было тесным, сжатым, и никаких теней, где можно было бы спрятать раздражение, желание или усталость. Всё слышно, всё видно, от чужой тоски никуда не денешься. Фома всё чаще ловил себя на том, что мысленно возвращается домой — в свой настоящий дом, просторный, прохладный, с окнами на сосны и этим бесценным ощущением «я тут хозяин, и я тут один». Нет, врать себе он не хотел: жить одному там было бы невыносимо. А вот вдвоём — идеально. Там было достаточно тишины, чтобы не слышать лишнего, и достаточно места, чтобы касаться друг друга, когда хочется, а не потому, что мебель в доме расставлена плотнее, чем отношения. Тот дом на краю леса напоминал сказочный замок. Он был велик, но уютен, в нём можно было и уединиться, и найти друг друга. Там были его вещи, его запах, его жизнь. Он скучал по городу, по воздуху, по людям. Скучал отчаянно, болезненно, но не сказал бы об этом Паше ни под каким предлогом: лишнее слово — и тот решит, что мешает. Знал — тот сразу возьмёт вину на себя, начнёт метаться, искать невозможные решения. А Паша умел накручивать себя так, что Фома иной раз поражался: как человек, вытащивший из болота десятки, если не сотни дел, ухитряется на собственных чувствах поставить клин, за который стыдно даже дёргать? Фома не мог допустить, чтобы Паша страдал из-за него. Притёрлись ли они втроём? Ха. Притёрлись — это когда детали сходятся. А они в этом маленьком доме жили как инструменты из разных наборов: каждый сам по себе, но в одной коробке. Теснота рождала напряжение. Трое взрослых, умных, волевых людей — оперативник, авторитет и бывший сотрудник ФСБ — оказались заперты в маленьком пространстве, и их вышколенная выдержка давала трещины. Паша, от природы вспыльчивый, научившийся за годы службы и время жизни с Фомой держать себя в руках, снова стал срываться на мелочах. Таня — ледяная дисциплина, построенная на привычке: эмоции в кулак, спину ровно, подступы под контролем, чьё лицо обычно было бесстрастной маской, теперь закатывала глаза в ответ на любое замечание. И эта её ровность в тесном пространстве порой звучала резче, чем срыв Паши. Даже Фома, чьё хладнокровие вошло в легенды — чтобы его выбесить, надо было очень постараться, он потому и выжил, и стал смотрящим по региону, что умел держать себя в руках, когда надо, выдерживать паузы и вести переговоры с какими угодно отморозками без тормозов. Кроме того, у него был долголетний опыт общения с Пашей, поэтому навык держать лицо и не показывать истинные чувства, сидеть со спокойным лицом, пока внутри всё бьётся, как птица в клетке… у него был вбит в подкорку. Но маленький дом, две чужие тревоги под одной крышей — и его броня местами покрывалась трещинами. Ирония судьбы была в том, что Таня получила то, о чём так долго мечтала. Она сидела в гостиной по вечерам, прислушивалась и думала: ну наконец-то увидела живьём то, о чём годами строила догадки. Как уживутся эти двое? Как они вместе? Какая там химия? Да она бы из этого учебник по динамике отношений написала, если бы не одно «но» — эта химия происходила не в порнофильме, а в соседней комнате, звукопоглощение здесь отсутствовало как класс, и ночные стоны доносились до её комнаты с кричащей ясностью. Её страсть к наблюдению за мужской близостью была удовлетворена сполна. Пару раз… ну, может, больше… когда проходила мимо их двери и видела, что она не заперта… Ну, любопытство — как температура, в пределах нормы. В её понимании — точно. Она приоткрывала дверь, замирая в тени коридора, заворожённая зрелищем двух сплетённых тел. Со временем любопытство дало трещину, а под ней обнаружился тёплый, неприятно зудящий слой — ревность. Таня с этим словом не дружила, считала его чем-то подростковым. Но именно оно заставляло её сжимать губы в нитку, когда Фома возвращался из поездки и Паша, не скрываясь, к нему тянулся. И это же чувство — невыносимое, липкое — подтолкнуло её к разговору. Однажды, собравшись с духом, и полностью осознавая, кто тут кому кем приходится, Таня как разумный современный человек, лишённый, по её мнению, стереотипов и предрассудков, подошла к Фоме после завтрака, когда Паша уже вышел во двор. — Слушай… я хотела спросить… если мы с Пашей… — начала она, стараясь звучать максимально нейтрально, но под конец замялась. — Ты не будешь против? Брови Фомы взметнулись, но он справился и только выдохнул. И медленно отставил чашку с кофе. — Ты ко мне сейчас за разрешением трахаться пришла? — спросил он почти спокойно, но глаза у него чуть сузились. — Я не хочу действовать у тебя за спиной. Мы все живём здесь вместе… — Ты пробовала Паше что-нибудь запретить? — Фома усмехнулся, но в глазах у него не было веселья. — Ну? И как результат? Таня честно скривилась. — Я даже пытаться не буду, — продолжил он. — Паша свободный человек. Делает, что хочет. — Но тебе это может... ну… не понравиться. Фома хмыкнул, но потом согнал улыбку с лица и резко встал, отодвинув стул. — Это Паша будет решать, что ему делать. Не я. И не ты. Не сказал: «мне неприятно». Не сказал: «я ревную». Не сказал: «я боюсь, что он уйдёт». Фома вообще не был человеком, который говорит такие вещи. Но Таня услышала. Ей и своих срывов хватало, чтобы распознать чужой. Идиллия, если её можно было так назвать, трещала по швам. Когда Фома уезжал по делам, Таня получала своё, законное — страсть, близость, внимание. Но когда он возвращался, Паша снова уходил к нему, как по естественному, бессомненному праву. И никого вслух это не бесило, никто не устраивал сцен. Но напряжение в доме разливалось, как пар в закрытой комнате: не сбросишь — начнёт ломать по стыкам. Таню ломало первой. Её внутреннее чувство обиды, потерянной служебной идентичности, скука, жизнь взаперти на острове — всё это копилось. Она жила между двумя мужчинами, и, хотя формально у неё было всё — дом, безопасность, близость — внутри росло одно: неудовлетворённость. Сама не понимала чем. Ситуацией. Собой. Ими. Их тишиной, в которой ей не находилось места. И это рождало в Тане смутное, невысказанное недовольство. Она злилась на себя — ведь считала себя выше ревности. Но по ночам, слушая через стену сдавленные стоны Паши, она сжимала подушку так, что пальцы белели. Фома тоже ощущал что-то похожее — только спрессованное, как уголь под давлением. Он не предъявлял претензий, но стал тише, жёстче, внимательнее к мелочам. Вялые улыбки, короткие фразы, и это его вечное — держать себя за шкирку, чтобы не ляпнуть лишнего. Его молчаливое согласие было лишь маской, под которой кипела ревность. Он видел взгляды, которыми Таня провожала Пашу, чувствовал, как меняется атмосфера в доме после их ночей вдвоём. Но он молчал. Сжимал зубы и молчал. А Паша… Паша, как всегда, был между. Он вообще впервые жил одновременно с двумя людьми, которых по-своему любил. И от этого порой просто терялся. Он чувствовал, что Таня неспокойна и улавливал фальшивые нотки в её голосе. Видел напряжение в плечах Фомы, и что тот явно сдерживается. Чувствовал, что оба что-то скрывают — и оба ждут от него того, что он ещё не понял. Он пытался сглаживать углы, шутить, быть ласковым с обоими. Но чем больше он старался, тем сильнее чувствовал, как тонкий лёд под ногами трещит. И всё равно рано или поздно натыкался на эти невидимые напряжённые струны. А когда дёргал одну — вибрировали все. Всё шло к срыву. И срыв случился бы — рано или поздно, рвётся обычно там, где тонко. А в их маленьком доме на краю света тонко было везде. Вечером они втроём сидели в гостиной с бутылкой вина. Неторопливый разговор шёл спокойно, пока Фома не обмолвился о каких-то встречах «по делу». — Опять? — Паша резко поставил бокал. — Фома, зачем? Ты хоть понимаешь, кто они? И как хреново с ними связываться? Фома прищурился, медленно откинулся на спинку, глядя на него снизу вверх, с той самой ленивой усмешкой, которая всегда выводила Пашу из себя. — Ты мне будешь лекцию читать, как мне дела вести? Я понимаю больше, чем ты думаешь. Не учи меня, с кем сидеть за одним столом. — Да ты себя в яму зарываешь! Потому что тебя закопают из-за этих встреч! — голос Паши дрогнул, стал резким. — Не командуй, — отрезал Фома, и в голосе впервые за долгое время звякнула сталь. — Я всю жизнь так живу. Ты не спасатель, Паша. И не хозяин мне. — А кто я тогда? — выкрикнул Паша. — Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты себя губишь? И покатилось, слово за слово, тон всё выше. Таня сидела, вжавшись в спинку дивана, не зная, вмешаться или уйти. Она привыкла видеть их спокойными рядом друг с другом, пусть и в странном, не до конца понятном союзе. Но сейчас это был не союз, а буря. Паша кипел, сжимал кулаки, и только Таня знала, как много сил стоит ему не перейти черту. Фома же отвечал насмешливо и жёстко, будто нарочно подбрасывал дров в костёр. Наконец Таня не выдержала: — Вы оба с ума сошли? Ведёте себя как подростки! Они оба разом замолчали и посмотрели на неё. В их взглядах не было ни злости, ни осуждения — только удивление. Как будто она случайно заглянула туда, куда никто посторонний никогда не должен был заглядывать. — Ты не понимаешь, — наконец тихо сказал Фома, — это моя жизнь. Я не могу её переделать ради тебя. — А я не могу смотреть, как ты идёшь в могилу, — не менее тихо ответил Паша. Фома замолчал, его взгляд потемнел. Между ними повисло напряжение, такое плотное, что можно было рукой потрогать. А потом всё произошло странно быстро. Фома шагнул к Паше, взял его за плечо, и в этом жесте было что-то настолько личное, что Таня вдруг почувствовала: это не драка и не спор. Это их язык. Их способ дышать и выживать. Паша ещё сопротивлялся, бормотал что-то сквозь зубы, но через минуту они стояли вплотную, и напряжение, ещё мгновение назад висевшее в воздухе, растворилось в тяжёлом молчании. Тишину прорезал сухой смешок Фомы. Он шагнул ближе, протянул руку и с силой потянул Пашу к себе. — Знаешь, почему я всё ещё слушаю твой ор? Потому что ты единственный, кто орёт не ради себя. Паша сжал кулаки, готовый снова сорваться, но сдержался. В этом признании было слишком много правды. И напряжение, накопленное в ссоре, неожиданно перетекло в то, что было между ними сильнее любых слов, как обычно бывало. Тишина, чужая рука на затылке, поцелуй, осторожный или, напротив, яростный, в котором больше злости, чем нежности. Зато обоим это было привычнее и честнее, чем вымученные извинения. Таня отвернулась, чтобы не смущать их, и впервые ясно осознала: Паша рядом с Фомой — другой. Не тот муж, которого она привыкла видеть дома: уставший, сдерживающийся и замкнутый. Здесь он был живой, вспыльчивый, до боли настоящий. А Фома — не угроза, не соперник, каким он казался раньше, а человек, который странным образом держит Пашу на плаву. И Таня поняла, что их не надо делить и противопоставлять. Они уже давно — что-то одно. Нечёткое, опасное, но цельное. И вмешиваться туда она не имеет права. Иногда она уезжала в соседние городишки — развеяться, поглазеть по сторонам, чтобы не киснуть на одном месте. Звала с собой Пашу, но он чаще отказывался. Приехав с одной из таких экскурсий, она зашла в дом и застыла в дверях гостиной. Паша спал на диване, укрытый потрёпанным пледом — тем самым, который Фома терпеть не мог, называл «совковым рубищем». На столике рядом стояла остывшая чашка чая — наверняка Пашин любимый, с мятой. А сам Фома сидел в кресле рядом и просто смотрел на спящего. Не в телефон, не в планшет. На Пашу. Кисть Фомы — большая, с длинными пальцами и единственным кольцом, — лежала на подлокотнике дивана, почти касаясь волос Паши. Не гладила, не трепала — просто лежала. Будто охраняя сон. Таня тихо сделала шаг назад, другой, вышла обратно на улицу и побрела к берегу. Ветер с воды сек ей лицо ледяными брызгами, а внутри всё горело. Он не спрашивал. Он делал. Накрыл плечо. Принёс чай. Молча охранял покой. И Паша — её Паша, всегда ждавший её ведущей руки, — принял это. Без вопросов, без сопротивления. Несмотря на то, что накануне они с Фомой опять орали друг на друга. И она поняла, что проиграла битву, которую никогда не вела. Потому что её любовь была громкой, яркой, ведущей партией. А его, Алексея — стала тихим, прочным фундаментом, на котором можно было построить новый дом. Вечером она вышла на кухню налить себе чаю и столкнулась там с Фомой, который как раз снимал чайник с подставки. Он посмотрел на неё и молча налил чай в две кружки, протянул одну ей. Таня приняла её, почувствовав тепло через грубую керамику. — У тебя хорошо получается. Заботиться, — Она сделала маленький глоток. — Я раньше думала, ты из тех, кто только ломает. Фома тихо усмехнулся: — Просто... нашёл того, кого не хочется ломать, — он помолчал, глядя на огни на том берегу. — С ним всё проще. Не нужно притворяться. — Потому что он не играет, — тихо сказала Таня. — Он всегда настоящий. Даже когда молчит. Фома кивнул, и в этом кивке было больше благодарности, чем если бы он сказал это вслух. — Он... — Фома запнулся, подбирая слова. — Он как этот чай. Кажется, просто горячая вода. А на самом деле — согревает всё нутро. Таня смотрела на него, и вдруг её пронзила странное чувство к этому опасному человеку, который научился говорить о любви метафорами про чай. — Ты знаешь, — сказала она, и голос её дрогнул ровно настолько, чтобы это заметил только он. — Я ведь всегда боялась, что ты его сломаешь. А ты... — она не договорила. — А я просто подобрал то, что уже было сломано до меня, — он произнёс это безжалостно, но без злобы. — И попробовал сложить обратно. Как умел. Они допили чай молча. И она, отводя глаза, приняла это молчание как единственно возможную между ними форму мира. И Таня стала искать себе отдушину. Как всегда, ей нужно было отвлечься действием. Делом. Пусть маленьким, пусть бессмысленным, но своим. Её внутреннее недовольство положением в личных отношениях, а также вынужденное безделье вылилось в активный поиск хоть какого-то приемлемого занятия, даже не для заработка — Фома вообще с самого начала поставил дело так, что вопрос о деньгах даже не поднимался, он по умолчанию беспрекословно оплачивал любые счета и никогда не спрашивал отчёта, искренне считая это совсем небольшой платой за то, что Паша живой и здоровый живёт рядом с ним. Но Тане нужно было занять руки и мозг, чтобы от скуки не лезть на стену. Потому что смотреть сутками на двух взрослых, вечно возбуждённых, вечно нежных, вечно жадных до друг друга мужиков — интересно только первое время. Потом начинает сводить зубы. Потом — становиться завидно. И тогда уже хоть стены грызи, лишь бы не слушать очередной стон из соседней спальни. И при этом из принципа не пользуясь шумодавами, потому что — ну какого чёрта? Под такой аккомпанемент можно было неплохо сбросить напряжение, даже не представляя, а вспоминая то, что она видела своими глазами. И дом снова сделал круг — снова стал тесным, слишком тесным, и каждый из них внезапно понял: маленькое пространство, каким бы красивым оно ни было, не вмещает троих, если трое несут в нём слишком много несказанного. А они, похоже, болтались между “мы вместе”, “мы разные” и “мы тут застряли”. Тане не пришлось долго бродить по сети в поисках работы, очень скоро ей в почту постучались бывшие коллеги. С предложением, блещущим новизной — помочь им в поисках Архитектора. Взамен, в случае удачного завершения операции, пообещав снять с неё все обвинения и вернуть на службу. Она только хохотнула и удалила письмо. Но потом, когда коллеги открыто написали, что ещё лучше бы помог её муж… От такой неприкрытой наглости она даже растерялась. Это уже касалось не только её. Паша выслушал Таню, набычившись, не вынимая рук из карманов, и она видела, как были напряжены его плечи. Он догадывался, что шила в мешке не утаишь, и рано или поздно о том, что он жив, узнают все, кто не увернётся. Но это оказалось слишком рано. — Паш, просто послушай! — голос Тани звучал настойчиво, с лёгкой дрожью. — Если они уже знают, что ты жив… Это же шанс для тебя. Он даже не поднял взгляд, молча покачал головой. — Да послушай… Паша резко оборвал её, вставая со стула: — Хватит! Я уже сказал — нет! Он сделал паузу, провёл ладонью по лицу, пытаясь взять себя в руки, и повернулся к ней, его взгляд стал пристальным и холодным: — Подожди. Твои бывшие коллеги попросили? И как они с тобой связались? Или ты с ними? — Паш, — вздохнула Таня. — Если ты поможешь с делом Архитектора… Они тоже помогут… — Мне? Чем? — его голос прозвучал с горькой иронией. —Вернуться в страну и сесть на пожизненное? Или тебе помогут вернуться на службу? Это всё? Тогда извини. Давай без меня. Она дернулась, как от удара. Раньше он так не разговаривал. — Это не так! Никто тебя не сдаст! — Ты это им скажи, — Паша оттолкнулся от стола. — Они-то знают цену таким словам. — Ты несправедлив! — сорвалось у неё. — Они хотя бы пытаются… — А ты — пытаешься использовать меня, — перебил он. — Для их дела, для своего… Я не марионетка, Тань. Хватит. Один раз я его уже убил, а целый синдикат киллеров не убить и не поймать. В тот день они больше к этому разговору не возвращались, а ночью Паша заорал вовсе не от страсти: ему снова приснился кошмар, и Фома держал его на коленях, оплетая руками, прижимая к себе, чтобы он слушал биение его сердца и точно знал, что он жив. Один раз мог быть случайностью. Но через пару дней Таня снова начала этот разговор. Паша даже слушать не стал, вышел из комнаты. И ночью снова проснулся, захлёбываясь собственным криком. Тут Фома сложил два и два, днём схватил Таню за локоть, затащил в свой кабинет и резким тоном велел объяснить, какого чёрта здесь происходит. Он мог попросить вежливо, но в данном случае не счёл нужным, словно решив продемонстрировать истинное лицо авторитета, которого не случайно сделали смотрящим по региону. Она рассказала, потому что иначе рассказал бы Паша. Но чего она не ожидала увидеть, так это такого разочарования на лице Фомы. — Я ведь тебя сразу предупреждал. Тань, ну ведь умная женщина… Как можно верить этим клоунам? — Думаешь, это разводка? — Уверен. И давай закончим с этим. Паша плохо спит после ваших разговоров… — А с ним плохо спишь ты, — задумчиво протянула Таня. В ответ ей было красноречивое молчание и ледяной взгляд. В середине ноября Фома снова должен был лететь по делам в штаты. В ночь перед отъездом они с Пашей долго не спали по гораздо более приятной причине, нежели ужасные сны. Сонный, но довольный Паша проводил Фому до машины, и Таня видела в окно, что они долго целовались у машины. Фома уехал, Паша вернулся досыпать, а Таня задумчиво открыла ноутбук. Конечно, новое письмо уже висело в списке непрочитанных. Паша, наверное, был прав, отказываясь связываться со всеми спецслужбами разом, просто он не знал тех тонкостей разделения задач, которые были уже в 2021 году и оставались сейчас. Одна группа бывших коллег действительно работала над вскрытием сети Архитектора, и судя по просьбам привлечь Семёнова, далеко они в своих поисках не продвинулись. А вторая группа использовала всю архитектуру как прикрытие, и планы пощипать Фому никуда не делись. А куш там был солидный. Даже Таня, живя рядом с Фоминым, не представляла всех масштабов его империи. Паша, похоже, знал. Новое письмо было ни от тех, ни от других. На связь вышло её непосредственное руководство с интересным предложением: они делают ей перевод в другой отдел, тем более она всё ещё действующий сотрудник, её никто не увольнял, а временное отсутствие на службе оформят как отпуск. А она возвращается к прежней миссии — быть в окружении Семёнова. Но искать предстояло уже не Архитектора, наверху, похоже, больше не увлекались байками про сеть киллеров. Теперь целью были её бывшие коллеги — любители быстро разбогатеть на активах Фомина. Таня не удивилась, она просто охуела от такого поворота. Её пока не посвящали в подробности операции до получения окончательного согласия, но, с её точки зрения, план предполагался один, тот же самый. А Таня категорически не одобряла ловлю на живца и планировала максимально её саботировать. Она не хотела окончательно лишиться мужа, несмотря на то что он к этому времени и так уже был её мужем не больше, чем вполовину, а то и меньше. А чтобы его не потерять, ей придётся мириться с Фомой. Раз уж они существовали в вынужденном варианте шведской семьи, то надо было притираться, усиливать контакты и вообще прорастать с корнями в этой семье. Потому что теперь у них была одна задача на двоих — защитить Пашу. Два дня дома всё было тихо и спокойно. Погода не располагала к долгим прогулкам, но они всё равно выбирались походить вдоль озера, раньше у них никогда не было столько свободного времени, особенно у Паши. Он мало разговаривал, да и в собеседнике не сильно нуждался, но с ним было уютно даже просто молчать и думать о своём. Таню тогда догнала мысль о том, что Пашу до конца она так и не узнала — все его забытые тайны и самые сокровенный желания остались с ним, и он не спешил ими делиться, даже когда она давала ему такую возможность. То ли сказывалась привычка к скрытности, хотя в обыденных делах он был искренен, безо всякого двойного дна, то ли он всё ещё не доверял её полностью. Хотя, она была в этом просто уверена, Фома знал о нём всё до донышка. Вернувшись с прогулки озябшими от ледяного ветра, они устроились с горячим чаем в гостиной на диване. Тане показалась интересной идея Пашу немного растормошить, чтобы он не уходил совсем глубоко в свои мысли, и она спросила: — Паш, расскажи, как ты попал в архитекторы. Ты тогда обрывками говорил, обещал позже объяснить. Паша нахмурился и замялся, сосредоточенно дохлёбывая чай. Видно было, что этот разговор он не очень хочет продолжать, но не может быстро придумать вескую причину для отказа. Танин телефон звякнул уведомлением о новом письме. Она машинально открыла и, не сдержавшись, ругнулась коротко, но ёмко. — Кого это ты так? — полюбопытствовал Паша. План перевести тему разговора был крупно написан у него на лбу. — Да коллеги бывшие опять с этим Архитектором, — машинально ответила Таня и сразу же спохватилась, но было поздно. Паша уже злился. — Ты всё ещё продолжаешь с ними общаться? Тебе мало, что тебя попросту выкинули и чуть не посадили? — Погоди, Паш, ты не так всё понял. Они мне уже не предлагают, просто знакомый пишет, что у них новая операция, называется «Охота на тигра». Представляешь? — она широко улыбнулась, приглашая его вместе посмеяться над дурацким названием, но Паша даже не улыбнулся. — Кто-то в детстве Шерлока Холмса пересмотрел. — А при чём тут Холмс? — Таня, конечно, читала рассказы про него в детстве, книга была в каждой библиотеке, но половину уже напрочь забыла. — Так фильм назывался. Холмс устраивал засаду на убийцу в пустом доме. Ты не смотрела? Тигра ловили на живца. И кто у вас работает приманкой? Они переглянулись, прокручивая в голове ситуацию и прикидывая варианты. Их было не так уж много. Паша, видимо, докрутил в голове комбинацию, чертыхнулся и кинулся за телефоном. Таня знала, кому он звонит. Паша в нетерпении слушал длинные гудки, ожидая соединения, но Фома трубку не брал. Паша нетерпеливо сбрасывал, набирал заново — но безрезультатно. А через какое-то время связь вовсе пропала вместе с интернетом. Такое, конечно, могло быть во время шторма или сильного снегопада, как рассказывали Тане местные старожилы, но нынче погода была тихой, хоть и холодной. — Что-то мне это не нравится совсем, — сосредоточенно буркнул Паша, быстро обуваясь. — Ты куда, Семёнов? — Таня не верила, что случилось что-нибудь серьёзное. — Отъеду на машине в сторону, может, вышку поймаю. Он набросил куртку, схватил ключи от машины и выбежал на улицу, хлопнув дверью так, что стёкла звякнули. Он не возвращался уже минут сорок. Таня то ходила из угла в угол, то прислушивалась к тишине за дверью, пытаясь убедить себя, что всё нормально. Заболтались они там, что ли? За окном стремительно темнело. Танин телефон зазвонил неожиданно громко. Фома. Конечно. — Почему он не отвечает? — был первый вопрос, без приветствия. — Он звонил несколько раз, я не мог ответить, а теперь он трубку не берёт, что у вас там? — Да он… вышел тебе позвонить, у нас тут связь пропадала. Решил отъехать, вышку поймать. — Давно вышел? — Минут сорок. Подожди, что ты панику наводишь. Давай я схожу, посмотрю… Он ничего не ответил — просто отключился. Ну и ладно. Таня накинула куртку и вышла во двор. Холодный ветер сразу обжёг лицо. И тут она остолбенела — обе машины стояли на месте под навесом. Паши не было ни у дома, ни у машин. Ключей в машинах тоже не было — местная привычка оставлять их в зажигании… ему была чужда. Он не уехал. К озеру он бы не пошёл, там ловит хуже, да и холодно. Лес? Ночью? Да никогда. Оставалась дорога. Она села в машину, включила ближний свет и медленно поехала по дороге, всматриваясь в темноту по сторонам. Но дорога и обочины были пусты. Когда показался поворот на Fleur-de-lis Trail, внутри у неё что-то спружинило — и сорвалось. Паника поднялась, теплая и тошнотная. Она с снова набрала Фому. Тот взял трубку сразу же, видно, держал телефон в руках. — Его нигде нет, Фома, — голос её дрогнул. — Я объехала всё, что могла… — Я уже выехал, — жёстко сказал Фома. — Таня, слушай внимательно. Связывайся со шерифом. Пусть поднимут людей. И скажи им, что он мог быть… вынужден сесть в машину. Поняла? Вынужден. Он даже не сказал «похищен». Но они оба подумали именно это. Пока Таня звонила в службу шерифа, пытаясь через давление, просьбы, угрозы собрать поисковую группу, Фома по своим каналам одним звонком поднял на ноги частное охранное агентство. Через час на место подтянулись люди — десять человек, приехавших чёрт знает откуда. Сам он каким-то чудом примчался из Монреаля через три с небольшим часа — бледный, злой, но собранный и страшный в своей холодной ярости, с глазами, в которых стояла одна мысль: найти. Ближе к утру поисковая группа нашла машину, влетевшую на скорости в дерево. Водитель погиб мгновенно. Пассажир, судя по крови и следам на снегу, прожил ещё какое-то время, пытался выбраться, подняться… не успел. Умер от потери крови. Лобовое стекло было выбито изнутри — так, что у спасателей сразу возник вопрос: а кто именно вылетел? И тогда прочёсывание стало плотнее. Фонари, собаки, снег, тяжёлое дыхание людей, слепящие блики фар… И Паша. Он лежал впереди машины в какой-то впадине, лицом к серому морозному небу, без сознания, с неестественно бледной кожей, со стяжками на запястьях. Правая рука лежала по странным неестественным углом. На его лице и руках были ссадины и явные признаки обморожения, на губах иней. Он явно вылетел из машины в момент удара. Связанные руки говорили сами за себя — в этой машине он оказался не по своей воле. И везли его откуда-то не так давно, если бы он лежал так с вечера, то давно замёрз бы насмерть. Когда Таня увидела его, её будто перекрутили изнутри: страх, вина, злость, облегчение… всё разом. Она даже шагнуть не сразу смогла. Фома подошёл первым. Не бегом — но так, будто любые препятствия сами расступались. Он посмотрел на Пашу, на стяжки, на разбитую машину… и медленно, очень медленно втянул воздух. Он не произнёс ни слова. Но в его глазах бушевала такая буря боли, ярости и беспомощности, что Таня невольно отступила на шаг. В ту секунду он был готов разорвать весь мир в клочья. И Таня знала: теперь их жизнь уже точно разделилась на «до» и «после».

***

Ноябрь 2024

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada

Пока Паша лежал без сознания в Региональной больнице Кейп-Бретона, Сидней, а Фома первые сутки безвылазно находился рядом, сотрудники детективного агентства дежурили неподалёку, обеспечивая охрану пациента за деньги его беспокойного друга. Таня, понимая, что в палате она будет лишней, сняла небольшую квартирку неподалёку от George Street, с видом прямо на больницу, и звонила или строчила всем, до кого могла дотянуться — начальству, бывшим коллегам, просто знакомым, которые могли чем-то помочь. Нападение на Пашу, которому только чудо и его навыки Архитектора помогли попытаться сбежать и при этом остаться в живых, взбесило Таню настолько, что она не церемонилась ни с кем из собеседников. В конце концов, она была не только в другом городе, но и на другом континенте. И не первый год в органах, так что знала, к кому можно постучать и на что намекнуть, чтобы добиться нужного результата, в кои-то веки используя для собственных нужд полученные на службе навыки. Хоть и промежуточные, но результаты не заставили себя ждать. Она позвонила Фоме и попросила его зайти. — Есть разговор, не по телефону. Пашу там охраняют, ты же сам нанял целый взвод. А тебе надо хоть немного передохнуть, поесть и хотя бы умыться. Но разговор важнее. Таня ходила по комнате, не в силах усидеть на месте, но старалась излагать только факты и самые вероятные предположения ровным голосом, убрав подальше все эмоции. Фома встал сбоку от окна и, не отрывая взгляда от здания больницы, слушал молча — слишком молча. Она догадалась, что он не просто слушает, а считает. Складывает в голове какую-то свою математику: факты, догадки, свои расклады. Она впервые видела его в таком состоянии после аварии: не злого, не яростного — опасно сосредоточенного. — Пашу пытались похитить не Архитекторы, — начала она, и голос прозвучал слишком звонко в маленькой комнате, но она попыталась взять себя в руки, — а те, кто охотится за твоими зарубежными активами. Они хотели использовать его как разменную монету. — Как приманку? Заложника? — Да. В обмен на живого Пашу ты бы отдал всё, ведь так? А потом вас обоих ликвидировали бы. Свидетели им ни к чему. Фома дёрнулся почти незаметно и медленно повернулся. Его лицо было маской, но в глазах мелькнуло что-то тёмное — страх, который он сам себе запрещал. — Один раз я им помешала тебя раздеть, — продолжила Таня. — Они решили попробовать ещё раз. Он поднял на неё взгляд. Не угрожающий. Просто прямой, тяжёлый. — Ты помешала? — спросил он, будто заранее зная ответ, но всё равно нуждаясь услышать. — «Светлячок», — почти прошептала Таня. — Помнишь? Мгновения напряжённой тишины. Затем Фома коротко кивнул, словно в паз какой-то встала деталь, которую он безуспешно искал несколько месяцев. — Вот как… — тихо произнёс он. — Так это была ты, — он сказал это без осуждения, даже без удивления, оценивающе посмотрел на неё и добавил: — Что ж, я твой должник. — Ты уже сполна расплатился, — мягко ответила Таня. — Ты помог мне бежать. И дал убежище. Фома коротко усмехнулся. — Я сам решаю, кому и чем обязан. Он прошёлся по комнате — ровными, быстрыми шагами. — Интересно, — произнёс он, — с чего они взяли, что я им всё отдам? Таня глубоко вдохнула. Сейчас было опасно говорить правду — но она давно поняла, что Фома чувствует ложь, как собака — кровь. — А ты не…? — она задумчиво глянула на него, наклонив голову. — Когда твоей Анне понадобилась флешка, она взяла в заложники тебя. Чтобы получить её с Паши. Фома резко остановился. — Вы думаете, вы такие скрытные. — продолжила Таня, — что никто ни о чём не догадался. Но у вас… на лбу всё написано. Эти слова подействовали как удар хлыста. Фома опустил голову, закрыл глаза. Она видела, как что-то ломается в нём — не чувство, нет. Иллюзия контроля. Он снова зашагал по комнате, его движения были резкими и отрывистыми. Он был словно загнанный тигр, мечущийся по клетке и готовый броситься на любого, кто приблизится. Только что хвостом не щёлкал. Молчание стало густым и тяжёлым, наполненным грохотом невысказанных мыслей. Внезапно он остановился прямо перед Таней. — Ты можешь выяснить, кто руководит операцией? — резко спросил он. — Операцией по захвату Паши? — уточнила Таня. — Или твоих активов? Фома метнул в неё взгляд, острый, как бритва, и замер. Только губы стали тонкой полоской. — Разница? — Пашу похитили шестёрки, — объяснила она спокойно. — Это оперативный уровень. Но против тебя… играет уровень выше. Долгая пауза. Фома втянул воздух так, будто обратно пытался засосать весь хаос вокруг. — Да, понял. Кто против меня, — ровно сказал он. — Я выясню, — Таня кивнула. — Но… — выдержав паузу, добавила она, — с тебя могут потребовать что-то взамен. Он повернулся к ней, впервые за весь разговор просто смотря, без ярости, без маски, и впервые за всё время улыбнулся. Опасно, криво, почти незнакомо. — Если не всё… — медленно произнёс он, — думаю, мы сможем договориться. В его словах не было ни страха, ни сомнения. Он сказал «договориться», но Таня знала — он имел в виду только одно: он отдаст что угодно. Кому угодно. Если цена — Паша. И она впервые испугалась не за него. А за всех тех, кто решил сыграть с Фомой в эту игру.

18 Апреля 2025

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada

Ночь опустилась на остров тёмным пологом. Фома стоял на веранде, опёршись ладонью о перила, курил и смотрел в слепую тьму, где сливались в одно целое океан и небо. Он знал, что за его спиной, в спальне Паша дышал ровно и спокойно, утомлённый бурным вечером. «Жив. Цел. Спокоен. Вот и всё, что нужно», — стучала в висках у Фомы ровная, навязчивая мантра, выученная за годы страха. Никто не видел, что скрывалось за этим внешним спокойствием. Не знал про навязчивую идею окружить валом из колючей проволоки и битого стекла, про первобытную ярость, что поднималась из желудка каждый раз, когда он видел тень на лице Паши. А он видел то, что никто не должен был видеть. Те ночи, когда Паша, ещё молодой, зелёный опер, не мог идти домой после какой-нибудь особенной жести на службе. Не избитый. Нет. Сломанный. Молчащий. С глазами, в которых плавало что-то живое и дикое, загнанное в самый дальний угол сознания. К тому времени Фома уже понял простую, животную истину: мир — это джунгли, где хрупкие, честные и чистые — гибнут первыми. А его работа — стать для Паши этими самыми джунглями. Стать стеной. Стать законом. Стать тишиной после крика. «Я не делю его. Я охраняю вход», — мысль была чёткой, выверенной. «Таня... она дверь. Красивая, удобная, правильная дверь. Через неё проходит свет, воздух, всё, что нужно для жизни. А я... я подвал. Тот, куда прячут самое ценное, когда на пороге враги. Тёмный, тесный, неудобный. Но несгораемый». Когда Таня появилась на острове, внутри него всё обрывалось и леденело не от ревности. От страха. «Она тянет его к свету. А свет — это опасно. Свет видно издалека. В свете хорошо целиться». Фома уже принял как факт, что его любовь была диагнозом. Неизлечимой болезнью, которая заключалась в одном-единственном симптоме: постоянной, изматывающей готовности к худшему. Он не мог не искать подвох. Не мог не видеть угрозу в каждом новом лице. Не мог не просчитывать на десять ходов вперёд все возможные сценарии падения. «Я не хочу его делить. Я хочу, чтобы он был целым. Даже если для этого мне придёшься стать темным, неудобным, вечно недовольным уродом у него за спиной. Пусть ненавидит. Лишь бы дышал». Стеклянная дверь позади него тихо открылась. — Лёх? — голос Паши был хриплым от сна. — Ты чего не спишь? Опять голова болит? Фома не обернулся. Он заставил свои плечи расслабиться, а голос — стать грубовато-спокойным. — Спи, я скоро. Воздухом подышал. «Вот оно. Мой удел», — подумал он, глотая ночную сырость. «Стоять на вахте у его сна. И быть благодарным уже за то, что он просто подошёл и спросил». И в этой благодарности заключалась вся бездонная, ужасающая глубина его чувства. Паша кивнул. Он протянул руку и положил ладонь на затылок Фомы — на твёрдый, напряжённый мускул у основания черепа. Тот дёрнулся от прикосновения, но не отстранился. И они долго стояли молча. — Я же здесь — Паша сказал это просто, без упрёка, без вопроса. Констатация факта. — Я в безопасности. Ты меня спас. Помнишь? Фома медленно выдохнул. Напряжение в его спине под ладонью Паши чуть ослабло. — Спасти — одно, — бросил он в темноту. — Удержать — другое. И в этих словах был целый мир. Мир, который Паша понимал всем нутром. Мир, в котором Фома жил каждый день, пока он сам спал спокойным сном. — Я никуда не ухожу, — Пашины пальцы слегка сжали его шею. — И ты не один на этой вахте. Понимаешь? Фома наконец повернул голову. Паша улыбнулся, словно услышал невысказанное. — Я не слепой, Лёх. Я вижу, как ты смотришь на двери. Как ты всегда садишься спиной к стене. Как ты... вычисляешь угрозы в каждом новом лице, — он помолчал. — Ты думаешь, я не знаю, что это всё — про меня? Фома замер. Его маска — маска непробиваемого цинизма — дала крошечную трещину. В ней промелькнуло что-то уязвимое, почти испуганное. — Я... — он начал и замолчал, не в силах подобрать слов. — Я знаю, — Паша закончил за него. — И мне не тяжело. Мне... спокойно. Потому что это ты. Он не стал говорить «перестань» или «это не нужно». Он принял эту вахту как часть Фомы. Как форму его любви — неудобную, тяжёлую, но единственно возможную для него. И когда Фома наконец поднялся, чтобы идти внутрь, его шаги были чуть легче. А Паша, глядя ему вслед, понял, что его собственная роль в этой тихой войне — не переубеждать часового, а просто изредка подходить к нему и напоминать, что рассвет уже близко. И что он не один стоит в этой ночи. Таня проснулась среди ночи от жажды, прошла на кухню, не зажигая свет, и увидела на веранде, спиной к ней — две тёмные фигуры. Фонарь не горел, но им было довольно и лунного света. Плечи почти соприкасались. Фома стоял ссутулившись, его спина была напряжена тетивой. Паша — чуть ближе к дому, его профиль был обращён к Фоме. Она уже хотела отступить, дать им уединение, но что-то заставило её замереть. Не поза, не слова — их не было — а сама атмосфера. Воздух между ними был густым, заряженным тишиной, в которой слышалось больше, чем в любом крике. Она видела, как Паша медленно, почти неуверенно, поднял руку и положил ладонь на затылок Фомы. Жест был не любовным, не ласковым в привычном смысле. Он был... якорным. Так кладут руку на плечо человека, который стоит на краю. И Фома... Фома не отшатнулся. Не напрягся ещё сильнее. Он, казалось, наоборот, погрузил голову в это прикосновение, будто его шея наконец-то выдержала вес черепа. Его плечи дрогнули и подались вперёд, будто из них выпустили стальную пружину, которую десятилетиями сжимали до предела. Это не было борьбой за влияние. Не было противостоянием или сделкой. Это был симбиоз. Глубинный, почти биологический союз двух половинок, выживающих в невыносимых условиях. Она отступила в темноту, боясь им помешать, боясь спугнуть их молчание. В горле стоял ком. Она всегда думала, что любит Пашу сильнее, потому что готова была отдать его Фоме ради его же безопасности. Но Фома... Фома каждый день отдавал за него себя. Свою легкость, свой покой, свою возможность когда-нибудь перестать быть солдатом. И его наградой за это была вот эта единственная рука на его затылке в безлунную ночь. И, судя по тому, как он в неё вживался, — этой награды ему было более чем достаточно. Таня вернулась в постель. Ей стало даже стыдно за свои простые, понятные, мелкие представления о любви. Она воочию наконец-то увидела пропасть, в которой жил этот человек. И ту единственную, но прочную нить, что связывала его с миром, — молчаливое понимание в глазах другого мужчины. Наутро Таня уже позавтракала, когда на кухню тихо вышел Фома и, сделав себе кофе, сел напротив с видом не до конца проснувшегося человека. Не ощущалось никакой неловкости после вчерашнего, никто не отводил глаза, и атмосфера была спокойная, почти домашняя. Таня долго молчала, но в какой-то момент она решилась: — Знаешь… я часто вспоминаю наш первый разговор. Тот, когда ты сказал, что не позволишь дёргать Пашу. — И что? Нашла повод упрекнуть? — Фома посмотрел на неё исподлобья. Она покачала головой. — Нет. Совсем наоборот. Тогда мне показалось, что ты ставишь стену между нами. Что я для тебя — угроза. Но теперь я понимаю: это была не угроза мне, а защита его. Фома не ответил сразу. Он глядел в окно, словно подбирая слова. Потом только тихо сказал: — Паша — не из тех, кто умеет себя беречь. Если его не удерживать, он снова полезет под пули. Я знаю его с детства. — Да, — кивнула Таня. — Поэтому я хочу сказать тебе спасибо. Ты рядом с ним так, как я одна бы не смогла. Удерживаешь его, когда он рвётся в пропасть. И это… это вызывает у меня только уважение. Фома откинулся на спинку стула, усмехнулся, но в его усмешке не было иронии. — Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу от тебя такие слова. — Сама не думала, — призналась Таня, глядя прямо на него. — Но это правда. Между ними повисла пауза, тёплая и спокойная. Таня точно знала, что они не по разные стороны, а на одной линии обороны. И что это правильно. — Ты знаешь, он стал другим, — тихо сказала Таня. Фома напрягся. — Да. Спокойнее. — Я не про это. Он теперь верит, что его любят. По-настоящему. Без условий. Фома почувствовал, как по спине бегут мурашки.  — И? — И спасибо. Она встала, уходя, легонько тронула его плечо.  Фома остался один, с остывшим кофе и странным чувством, будто что-то встало на место.  Он помнил каждую их ссору, каждый взгляд Тани, полный непонимания. Помнил, как Паша метался между ними, разрываясь на части. А теперь... Они больше не боролись за Пашу. Не делили его. Просто потому, что вместе они могли дать Паше всё, что тому было нужно. Странные, но союзники. Днём, когда Таня уехала обратно в Сидней, Фома нашёл Пашу на веранде. — О чём думаешь? — спросил он, садясь рядом. — О том, что я, наверное, самый везучий человек на свете, — Паша улыбнулся. Фома хмыкнул, приобнял его. — Да ну? Но в груди у него было тепло. Потому что равновесие — хрупкое, странное, их — пока держалось.

***

Дорога в Сидней петляла меж холмов. Таня вела машину почти машинально, глядя на дорогу лишь настолько, насколько требовалось, чтобы не съехать на встречку. Солнце стояло высоко, резало глаза, и она думала, что это даже к лучшему — меньше видно, что они у неё и без того мокрые. Сидней был впереди, чужой и безопасный. Слишком безопасный, чтобы туда хотелось ехать. Она пыталась гнать от себя воспоминания, но они липли, как горячий воздух на коже. И снова всплыл тот разговор — первый настоящий после того, как Паша очнулся в больнице, ещё слабый, растерянный, но живой. Это было главное. Тогда она ещё не знала всего. Она приехала к ним в дом недели через две, навестить Пашу, тот стараниями Фомы ещё соблюдал полупостельный режим, а Фома, встретив её возле машины, тихо и чётко сообщил ей прямо, без прелюдий. Без жесткости, но и без попыток смягчить удар. Он уже всё выяснил через свои каналы. Похищение Паши было чистой бизнес-схемой, зеркальным отражением истории с Анной. Только на кону стояло куда больше. — Чтобы получить все твои активы? — у Тани на секунду перехватило дыхание — не от страха, от ярости. — Схема с заложником, — подтвердил он. — Но те ребята больше никому ничего не расскажут. А я… — он чуть усмехнулся, холодно, уголком губ, — я теперь в переговорах с другой Башней. Работаю с ФСБ. И потом, есть одно обстоятельство, которое твои коллеги не знали о моих активах. Понимаешь, столько не наворуешь и не заработаешь. Это не только мои деньги. Просто с какого-то момента там появились и деньги государства. Не напрямую из казначейства, конечно. Так что эти деятели обнести хотели не только меня. А наше государство не любит, когда у него воруют настолько нагло. У неё под ложечкой похолодело. Фома, к её ужасу, пошёл на сделку. И тех, кто хотел забрать Пашу, уже не было в живых. С теми, кто был сильнее первых. — Фома… — она покачала головой, не зная, с чего начать. — Ты затеял очень опасную игру, — тогда сказала Таня, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Ты понимаешь, что стоит на кону? Он смотрел на неё спокойно, слишком спокойно для человека, который только что признался, что заключил сделку с государством, которое не прощает ошибок. — Да, — его ответ был простым и страшным. — Мы оба. Я знаю, что с государством не стоит играть в азартные игры, выигрывает всегда казино. Но сколько-то времени у нас есть. Он смотрел на неё без вызова, почти устало. И в этом взгляде она прочитала всё. Он всё взвесил. И принял решение. Таня почувствовала, как у неё внутри что-то взорвалось — смесь злости, страха и бессильного сострадания. — Ты решаешь за себя и за него? — спросила она, уже зная ответ. — Он знает, — сказал Фома. — Я ему сразу рассказал. Он согласился. Сказал, что доверяет мне. И вот тут её пробрало по-настоящему. Потому что это была чистая правда: Паша действительно доверял Фоме безоглядно. Паша знал. И выбрал снова идти с ним до конца. Это было и трогательно, и невыносимо страшно. Она оказалась за бортом их обречённого, нерасторжимого союза. — А ты уезжай, — голос Фомы вернул её к реальности. — Для тебя эта операция закончена. Двигайся дальше. Если что — получишь наследство как его жена. — Не нужно мне ваше наследство! — вырвалось у неё с горькой обидой. Он даже не моргнул. — Будешь служить, чтобы выйти на пенсию майором и стеречь шлагбаум? — он усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Ты же не кукла безмозглая, на бриллианты не потратишь. В крайнем случае, если захочешь, «Светлячок» сможет правильно распорядиться этими деньгами. Он говорил о её анонимном позывном. О её способностях. Это было одновременно и признание, и слабый намёк на то, что она может быть их Последним Периметром, или «мёртвой рукой». Если захочет… Она не ответила. Слишком много хотелось ему сказать — и ни одно слово не подходило. Всё, что оставалось — идти в комнату к Паше. Он был бледный, но в глазах — то самое знакомое, несгибаемое упрямство. Она подошла, села рядом, ощутила, как он тянется здоровой рукой, но в этот раз приобнял её осторожно — будто боялся уронить. — Я поживу в Сиднее, Паш. Какое-то время. — голос дрогнул, и она постаралась перевести дыхание. — Но я буду приезжать. Часто. Очень часто. Обещаю. Он кивнул, а потом вдруг уткнулся ей лбом в плечо, как маленький. И сказал: — Я справлюсь. Правда. Фома сказал, что так надо. Эти слова были последней каплей. Таня поцеловала его в макушку, в висок, в щёку — быстро, беспорядочно, как будто времени было слишком мало. И ушла первой. Чтобы он не видел её лица. Сегодня, перед отъездом, она подошла к нему попрощаться. — Всё будет хорошо, — сказал он, сжимая её руку. Но она знала, что это «хорошо» больше не включало её. Теперь машина мчалась по пустынной дороге, а она смотрела в зеркало заднего вида, будто могла разглядеть не пустую дорогу, а их двоих. По щекам текли слёзы, но она смахнула их тыльной стороной ладони. Они остались там, на своём краю пропасти. И запрещала себе думать, что, возможно, видела их в последний раз. Запрещала. Но страх-то оставался. И не отпускал.