Часть 6. Без брони

Февраль, 2025

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada

Фома с болью замечал, как изменился Паша после аварии. И дело было даже не в сломанной руке — с этим Паша наловчился обходиться быстрее всего. Снаружи всё было почти по-прежнему: то же открытое лицо, тот же внимательный, немного ироничный взгляд. Но в нём будто что-то надломилось — и теперь под спокойной оболочкой дышала растерянность, как трещина под прозрачным льдом. Время от времени, когда Паша думал, что его никто не видит, он мог замереть посреди комнаты. Смотрел в одну точку, не мигая, словно пытался ухватить ускользающую мысль — или звук изнутри головы, будто пытался нащупать в памяти потерянные три года жизни. И в эти минуты становился страшно похож на человека, который слушает собственную тишину. А потом вдруг встряхивался, бросал быстрый взгляд по сторонам, и, заметив Фому, оживлялся с показной бодростью, сыпал шутками, уверяя, что просто задумался, всё в порядке. Фома знал, что не в порядке. И это была не задумчивость. Паше было тяжело. Тяжело не помнить. И всякий раз, когда ловил этот пустой, отсутствующий взгляд, у него внутри сводило сердце — от бессилия. Он мог перевязать рану, вынуть осколок, вытащить из огня. Но вот вернуть человеку кусок его жизни — это было за гранью. Ему было невыносимо, что ничем нельзя помочь, кроме как быть рядом. Доктора говорили: память восстановится, время работает на них. Он держался. Учился терпению. И принимал Пашу таким, каким тот стал. К февралю Пашина рука уже восстановилась, а память всё ещё нет. Они с Таней рассказали ему основные события его жизни за три последних года, но скупой пунктирный рассказ не мог заменить воспоминаний с живыми эмоциями, а этого ему и не хватало. Он не очень хорошо понимал, как будучи в отношениях с Фомой, это он помнил чётко и уверенно, женился на Татьяне, а потом вернулся к Фоме, оставаясь — до сих пор — в браке с ней. По вечерам Паша становился мягче, часто тянулся к нему — прижимался всем телом с щенячьей непосредственностью, будто хотел удостовериться, что Фома не исчез. Касался — осторожно, с мягкостью и жадностью сразу. Прижимался всем телом, искал губы, шептал тихо, как ребёнок, боящийся, что его не услышат. Целовал — горячо, отчаянно, с такой нежностью, что у Фомы перехватывало дыхание. Затаскивал в спальню или, если были наедине, просто опрокидывал на ближайшую горизонтальную поверхность. Это были осколки старых страхов, тех, что появились у Паши после аварии. Он не признался бы даже под пыткой, но иногда по ночам он вскакивал, на секунду не понимая, где находится. Он узнавал свет лампы, узнавал запах кожи Фомы, но выражение его лица было таким, будто он только что заново потерял любимого человека. Фому это резало — глубоко, бесшумно, но беспощадно. Он притягивал Пашу к себе, прижимал лбом к его макушке, дышал ровно, успокаивающе. И ни разу не сказал вслух: Мне страшно видеть, что ты боишься потерять меня сильнее, чем умеешь признавать. Фома не отталкивал, никогда ему не отказывал. Позволял всему быть — каждому Пашиному движению, каждой вспышке желания. Догадывался: через это Паша ищет себя, их прошлое, то, что между ними никогда не нуждалось в словах. Он читал в этой страсти не только желание, но и молчаливый вопрос: «А так было? Мы так любили друг друга?» И всякий раз, когда Паша, как будто не веря в право на это тепло, сжимал его ладонями, притягивал к себе, Фома понимал: это попытка вспомнить, оживить то, что стерлось. Он позволял Паше вести себя, зная, что тот ищет в их близости ключи к собственной памяти, пытаясь вспомнить то, что у них было после лета 2021, раз уж Фома ему сказал, что здесь они живут вместе, а там, в прошлом, он помнил только, что Фома вынужден был бежать за границу с довольно призрачной возможностью когда-либо вернуться. А сам Фома каждую ночь, уже когда Паша засыпал, лежал, глядя в потолок, и думал: а вдруг тот вспомнит всё — и не выберет его снова? Эта мысль была как холод под кожей. Он не признавался бы в ней никому, даже себе, но знал — да, он боится. Однажды Фома поймал себя на том, что просто рассматривает Пашу: его профиль в предвечернем свете, расслабленные плечи, лёгкую улыбку — ту, что он так редко показывал в Питере. Паша заметил взгляд, смутился, но не отвернулся. — Ты чего? — спросил мягко. — Запоминаю, — ответил Фома честно. — А вдруг завтра снова в коме окажусь? Фома фыркнул, но в глазах мелькнуло напряжение: — Даже шутить так не надо, Паш. — Да я… — Паша замялся, — просто… иногда кажется, что слишком хорошо. Как будто не по правилам. Фома встал ближе, почти касаясь его плечом. — Так и есть, — он тихо усмехнулся. — Мы с тобой всегда жили наперекор правилам. Всё изменилось в ту ночь, когда Паша взметнулся на кровати с оборванным криком. Фома, чутко настроенный на Пашу, проснулся раньше, чем тот успел осознать, где находится. Мягкий свет лампы выхватил из тьмы его бледное, испуганное лицо, мокрые виски, глаза, в которых металась паника. — Тш-ш-ш, уже всё закончилось, мой хороший, это был только сон, — Фома сел рядом, осторожно притянул к себе, погладил по затылку. Прижал к груди, чувствуя, как стучит перепуганное сердце, губами коснулся горячего лба. Тот всхлипнул и сильнее вжался в него. Паша дрожал всем телом, и Фома почувствовал, как под ладонью бьётся бешеный пульс. Фома начал дышать глубже и ровнее — и дождался, пока дыхание Паши, словно эхо, станет повторять его ритм. Паша подстроился под него. Постепенно сердцебиение успокоилось. — Давай переоденемся, а? Паш, ты мокрый весь. Паша потянул за ворот, стащил с себя футболку и отшвырнул её в сторону. — Подожди. Просто… побудь рядом. — Конечно, давай посидим. Фома понимал — напуганный кошмаром Паша боялся отпускать его. Может, ему приснилось что-то ужасное, связанное с ним, Фомой. Он подложил под спину подушки, устроился полулёжа, обнял его, прикрыл обоих одеялом и принялся гладить Пашу по волосам, успокаивая, словно ребёнка. Паша лежал щекой у него на груди, и, кажется, слушал, как стучит его сердце. — Хорошо, что ты живой, — глухо сказал он вдруг. Фома на секунду закрыл глаза. Эти слова пронзили почти физически. Он понял, что тот видел во сне: его худший кошмар из возможных — во сне Паша снова терял его. Это было отголоском их прошлого, тех ночей, когда Паша мучился, пока Фома был в бегах. Когда-то, ещё до аварии, Паша признавался: пока Фома не вернулся в Питер, ему не раз снилось, будто он опоздал, не успел, не спас. И Фома тогда пошутил, а теперь шутить не мог. — Это был только плохой сон, мой дорогой, — тихо сказал он. — Мы живы, я с тобой, скоро будет новый день. Завтра сходим на озеро, хочешь? — Я тебя хочу, — шепнул Паша, не поднимая головы. Фома вздохнул — не от удивления, а от понимания. Эти слова звучали не как приглашение, а как просьба: докажи, что всё это реально, что я не снова во сне. — Хорошо, — Фома улыбнулся, провёл ладонью по его волосам. — Только немного отдышись. Он читал в этой жажде не только желание, но и потребность в подтверждении: «Я здесь, я твой, я никуда не денусь». — Давай сейчас ещё поспим немного, а потом тебе всё будет. Как ты хочешь? — Делай, как тебе нравится… — Паша замолчал, потом вдруг резко поднял голову, вгляделся в него, и в глазах вдруг вспыхнуло узнавание — тёплое, осмысленное: — Я вспомнил! Лёх, я вспомнил! Это ведь… у нас уже было, да? — Было, — облегчение волной накатило на Фому, он улыбнулся. — Я же говорил, память вернётся. Паша моргнул, словно боялся, что с воспоминанием уйдёт и он сам, потом обхватил его за шею и вдруг улыбнулся — устало, но по-настоящему. — Тогда… я хочу ещё раз. — Ну, конечно, сделаем, всё тебе будет, — Фома наклонился к нему поцеловать. Но Паша уже тянулся к нему, и в его поцелуе не было и тени сна — только стремительная, жадная радость возвращения. — Вот ты неугомонный, — Фома оторвался, чтобы перевести дух, счастливый и ослеплённый этой внезапной ясностью в его глазах. — Хорошо, давай освежим твои воспоминания. Спать, я так понимаю, уже не будем? — Потом, — выдохнул Паша, — потом отоспимся, — и потянул Фому на себя. Фома улыбнулся, наваливаясь на него. Он чувствовал под ладонями Пашино живое тело, слышал дыхание, чувствуя, как под руками бьётся его сердце — такое родное, упрямое, настоящее. И в каждой этой секунде было то, ради чего стоило пережить весь страх, боль и неизвестность. Он не знал, что будет дальше. Не знал, восстановится ли всё до конца. Но подумал: да пусть весь мир подождёт, если Паша наконец вспомнил, каково это — быть живым.

***

17 Апреля 2025

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada

После обеда дом наполнился той особой, чуть ленивой тишиной, когда каждый занят своим. Паша ушёл разбираться с уроками английского — что-то бормотал себе под нос, склонившись над ноутбуком, щёлкал мышкой, иногда хмыкал. А Таня, чтобы не отвлекать его, вышла на террасу. Весна здесь была странной — апрельское солнце яркое, почти тёплое, но ветер, как и положено местному климату, всё ещё хлестал холодом, будто пытался напомнить, кто тут хозяин. Таня устроилась в шезлонге, вытянулась, запрокинула голову и прикрыла глаза. И, как это с ней часто бывало, тишина моментально подкинула лишние мысли. Она вспомнила, как ночью… черт, как она вошла в их спальню. Ну, вошла — громко сказано. Она просто услышала Пашин голос, заглянула, увидела Пашу — и чуть не стала свидетельницей их с Фомой интимного общения по видеосвязи. Голый Паша в наспех наброшенной на плечи рубахе Фомы с ноутом в руках. Таня тогда едва не прыснула: ну надо же, Семёнов, мальчик-паинька… и вот такое вытворяет. Пять месяцев назад она бы не поверила, если бы ей сказали, что Паша способен на видеосекс, да ещё так увлечённо. Сейчас же она только подумала: ну кролики… ну совершенно натуральные кролики. А дальше мысли о Паше и Фоме, как это часто бывало, плавно перетекли в область её собственных желаний — в сторону секса вообще, в сторону нехватки секса конкретно у неё. Собственное тело напомнило о себе слишком ясно. Паша с Фомой получали своё сполна, а она… «Да у тебя, Татьяна Евгеньевна… ну да, ну да — банальный недоёб, — мысленно констатировала она. — Надо с этим что-то делать». Она сама себе это сформулировала, безжалостно честно. И решение пришло немедленно — зачем далеко ходить? Вопрос решаемый. И прямо сегодня. Муж, извините, имеется. Жив, здоров, вот в доме сидит, английский учит. И урок у него заканчивается скоро. Как раз к моменту, когда она полностью созреет. Паша, ни о чём не подозревая, вышел на крыльцо после урока, потянулся, разминая спину, и успел сделать один вдох свежего воздуха — прежде чем на него, как тёплая волна, обрушился Танин поцелуй. — О—о, — выдохнул он в её губы, — ты чего вдруг? Но не сопротивлялся — наоборот, сразу улыбнулся, поймав настроение. Таня, не отрываясь, повела его внутрь, шаг за шагом, пока они не упали на диван. Она ловко, уверенно — как будто в ней отключили все тормоза — перевернула его на спину и оседлала, устроившись сверху. Паша довольно хмыкнул, ощущая знакомое возбуждение: этот ракурс он любил безоговорочно. — Соскучилась, Семёнов, — весело бросила она, уже расстёгивая его джинсы. — Со вчерашнего дня? — усмехнулся он. — Мы, плохие девочки, очень быстро начинаем скучать. — Плохие девочки — это которых ремнём по заднице? — поддел он. — Нет, это просто плохих. А я очень плохая, — она наклонилась к самому его уху и шепнула, — которых трахают в задницу. У Паши дёрнулась бровь, он чуть смутился, но не отпустил её, наоборот — крепче сжал ладонями её ягодицы. Таня справлялась с лишней одеждой стремительно, будто решила не упустить ни секунды. Она быстро стянула с себя джинсы, он помог, и её ладони заскользили по его торсу, срывая футболку. Её рубашка, лифчик — полетели на пол. Паша скользнул губами к её груди, и Таня выгнула спину, выдыхая почти со стоном. Он всегда умел так, нежно и жадно одновременно. Она уже почти избавилась от тоненьких слипов, когда он, вынырнув из поцелуя, пробормотал: — Давай в спальню переберёмся? — М-м-м, ты стесняешься трахаться в гостиной? — фыркнула она, её тело горело, и контроль над словами ослабевал, настолько была заведена. — Нет, — просто ответил он, без тени смущения. — Мы с Фомой на этом диване пробовали. Это прозвучало так естественно, что Таня на секунду застыла, переваривая услышанное. И эта фраза — простая, будничная — провалилась куда-то внутрь и эхом там разошлась, заставив её почти сбиться с ритма. А Паша тем временем подвинулся, поднялся с дивана, обняв её за талию, и легко, как будто она ничего не весила, поднял её на руки. — Просто в спальне есть всё необходимое… так что давай-ка… Она ахнула — от неожиданности, и от того, как уверенно он её держит. Обвила его ногами, прижалась — ладони легли ему на плечи. И именно в этот момент входная дверь негромко скрипнула. И в дом вошёл Фома. Раньше времени. Тише, чем обычно. И увидел их именно так: Паша стоит, держа Таню на руках, у неё волосы растрёпаны, грудь обнажена, ноги обвили его, дыхание — тяжёлое, щеки — вспыхнувшие. У Паши — руки под её бёдрами и то самое честное, тёплое, возбуждённое выражение лица, в котором ничего не скрыто. На полсекунды в доме повисла глухая тишина, почти густая, как вода. Фома прикрыл за собой дверь. И каждый из троих — каждый — успел почувствовать укол чего-то очень личного. Фома — резкий, почти болезненный спазм в груди. Не ревность — нет, другое. Неожиданность, уязвимость, что-то ещё не сформулированное. «Как будто я лишний», — мелькнуло у него, но он тут же прогнал эту мысль. Таня — странную, смешанную волну: и неловкость, и вызов, и злость, и… нечто такое, от чего по позвоночнику прошёл ток. Паша — рывок внутренней вины, инстинктивный, детский: попался. И тут же — протест: я ничего не делаю плохого. Но всё это исчезло за секунду. Он поднял голову — и лицо его вспыхнуло таким ярким, беззащитным счастьем, что у Фомы перехватило дыхание. В этой улыбке не было ни капли сомнения, ни тени усталости — только чистая, почти детская радость. — Ты же завтра только должен был приехать! — Скучно одному в гостиницах, — соврал Фома, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но оба заметили лёгкий сбой на вдохе, который он не смог скрыть. Он соврал не потому, что хотел обмануть — просто правда была слишком острая. На самом деле, он горел от тревоги. Каждая поездка была пыткой — он боялся вернуться в пустой дом, боялся, что Паша передумает, что Таня увезёт его в город, или с ним опять что-то случится, что хрупкий мир, который они с таким трудом выстроили, рассыплется в прах. Фома знал, что эти страхи иррациональны, и старательно прятал их, прежде всего от Паши. Чтобы не навешивать ему лишнего. Но в присутствии Паши маска порой давала трещины. Сейчас он просто держал дыхание ровным, цепляясь за контроль. — А я хотел тебя в аэропорту встретить, — Паша, казалось, не замечал тяжести на своих руках. — Встретишь в другой раз, — Фома усмехнулся уголком губ, стараясь вернуть себе привычную лёгкость. — Шли бы в спальню, чего тут-то? — А мы как раз туда. Фома открыл им дверь в спальню, а Паша, всё ещё держа на руках Таню, вдруг обернулся и позвал: — Лёх, заходи. — З-зачем? — Фома удержал лицо, только крылья носа дёрнулись. Он, похоже, очень хотел сейчас быть подальше отсюда и такого приглашения просто не ожидал. — Давай уже закроем этот вопрос. Таня не знала, что именно задумал Паша, но поняла, что ей выпал, возможно, последний и единственный шанс увидеть эту парочку не просто рядом, а ещё и поучаствовать в процессе, так сказать, имения. Фома задумчиво кивнул, пропуская их, и задержался, чтобы впиться своими губами в Пашины — глубоко, влажно, без тени смущения от того, что между ними тело другой женщины. Потом отстранился, делая шаг в сторону. Паша уже поворачивался спиной, Таня же через его плечо смотрела прямо на Фому — открыто, уверенно, даже с вызовом. — Да, заходи, за тобой должок, — бросила она. Фома ответил ей таким же долгим, прямым, оценивающим взглядом. — Решила потратить желание? Не обожгись. Что-то тёплое и хищное медленно развернулось у него под рёбрами, и он коротко кивнул, направляясь в ванную стягивая одежду на ходу. Только когда он исчез за дверью, Таня поняла, что незаметно для себя напрягалась всё то время, пока они с Фомой смотрели друг на друга. Паша почувствовал эту перемену, и его ладонь легла ей на спину — тёплая и надёжная защита. — Тань… всё хорошо. Я рядом, — тихо проговорил он, мягко проводя ладонью по её спине. — Всё будет так, как ты хочешь. — Да всё нормально, Семёнов, — выдохнула она, но голос дрогнул. — Отпускай уже. Окна были занавешены от солнца, и в спальне царил приятный полумрак. Паша щёлкнул кнопкой, над изголовьем кровати зажглись крохотные бра, давая тёплый свет и делая комнату уютней. Он бережно уложил её на широкую кровать — такую, на которой легко могли бы уместиться шестеро взрослых. Скинул одеяла на кресло, подбросил пару подушек и достал из тумбочки тюбик смазки, привычно согревая его в ладони. Одной рукой приподнял ей бёдра, подпихнул подушку, улёгся рядом — уверенно, спокойно, будто всё происходящее было для него естественным продолжением уже давно принятого выбора. Поцеловал её — глубоко, влажно, вышибая остатки мыслей, а потом стал спускаться ниже, мягкими, дразнящими поцелуями, переходящими в лёгкие укусы: по груди с уже напряжёнными сосками, по животу, где блеснуло крошечное колечко в пупке — он знал, что Таня давно уже хотела сделать пирсинг, но в Питере всё было недосуг, а теперь, значит, нашла время и мастера, словно пытаясь оставить на теле след новой жизни. Таня почувствовала странную волну удовольствия от того, что он заметил этот пирсинг первым. Тем временем Фома стоял в ванной перед зеркалом и видел вовсе не своё отражение. Перед ним стояла Таня — из их последнего разговора. Они играли в карты на желание, и Таня выиграла. Фома думал, что это будет какой-то пустяк, пока она не пришла к нему в кабинет, без Паши. При одном её взгляде у него внутри что-то сжалось — как будто зубы свело от ледяной воды. — Фома… я правда могу выбрать — любое желание? — спросила она ровно, спокойно, но глаза у неё были настороженные, внимательные. — Конечно, — сказал он тогда. — Ты выиграла. Можешь даже потребовать. Одно желание. Выполнимое. Скажи, что ты хочешь очень дорогое украшение — и я клянусь, никогда не скажу Паше, сколько оно стоило на самом деле. Она тогда стояла напротив него, тонкая, жёсткая, умеющая видеть опасность раньше, чем она проявится, и была слишком умна, чтобы просить невозможного. Поэтому только сказала: — Я подумаю. Пока будешь должен. В эту минуту Таня, плавясь под ласковыми Пашиными руками, тоже вспоминала их разговор про её выигрыш — желание. Фома тогда смотрел на неё доброжелательно, но Таня ни на секунду не забывала, что перед ней опасный хищник, и прекрасно помнила тот тревожный огонёк в его глазах — последнее предупреждение перед броском. Она знала, кем он был. Знала, как он её вытащил из цепких лап системы. Не факт, что её обязательно посадили бы, но задержать до суда и мотать нервы могли довольно долго. Он относился к ней как к неизбежному родству, которое не выбирают и только потому, что её, как он думал, выбрал Паша. И знала, что выбирать между её жизнью и Пашиной он не станет ни секунды. В её планы совсем не входило провоцировать этого хищника, например, попросив себе Пашу в единоличное пользование. Фома ведь предупредил, что желание должно быть выполнимым, а этого ни Фома, ни сам Паша выполнить бы не смогли. Таня всегда старалась быть реалисткой. И сейчас, на их общей кровати, глядя в потолок, она понимала — пришло время потребовать свой долг. Её желание дозрело, чтобы быть исполненным именно так, как ей нужно. Не отнять Пашу. Её желание было иным — стать не гостьей, а частью этого странного союза. Не делить, а присоединиться. Хотя бы ненадолго. Фома стоял, опершись ладонями о раковину, вспоминая это всё. Он знал, что она потребует свой долг. Что ж, она могла придумать и что-нибудь похлеще. А долги он привык отдавать, и старался не отказывать Паше без очень веских оснований. И, похоже, секс на глазах Пашиной жены на такое основание не тянул. Он закрыл воду, вытер ладонью запотевшее зеркало — и наконец поднял глаза. В отражении не было и следов той маски, которой он так привычно пользовался, наедине с собой он не играл и не притворялся. Во взгляде тлел тот самый страх потерять Пашу. Он слышал их с кровати — мягкое движение, короткий выдох Тани, тёплый смешок Паши. И от этого звука внутри что-то чуть сместилось, как камень под ногой на обрыве. Не ревность — нет. Ревность была бы проще. Это было что-то глубже и опаснее: чувство, что это его человек там, и что он сейчас как будто плывёт куда-то без него. Он провёл рукой по лицу, глубоко вдохнул и на секунду зажмурился. Пора. Дверь хлопнула, и Таня на мгновение застыла, но Пашины движения не прервались ни на секунду. Она попыталась отстраниться, но он ещё увереннее обхватил её бёдра, удерживая, как якорь, словно говоря: «Я здесь. Ты в безопасности». Внутри неё боролись стыд и странное, почти детское любопытство. Но именно эта непоколебимая уверенность Паши, его улыбка, его заботливое «всё будет, как захочешь», удержали её на месте. — Лёш, иди сюда, — его голос прозвучал на удивление ровно, без тени смущения. И в этой простоте была такая тёплая уверенность, что Танино дыхание на мгновение прервалось. Она почти забыла, каково это — чувствовать себя под защитой его спокойной силы. А потом Паша сместил корпус, и из-за его плеча Таня увидела Фому. Он вошёл в комнату медленно, даже вальяжно. Таня впервые видела его полностью обнажённым — каждую мышцу, каждое сухожилие, вырисовывающееся под кожей, и ещё раз поразилась, какое же у него красивое тело воина — подтянутое, правильно накачанное. Он был совершенным, как изваяние: каждый мускул, каждая линия были выточены годами тренировок и напряжённой жизни. С такими мускулами он легко мог позировать для скульптуры в классическом стиле, если бы ему это было хоть сколько-нибудь интересно. Но его красоту могли оценить только врачи, тренер в зале и, конечно, Паша, больше ни перед кем Фома не раздевался. Таня залюбовалась телом Фомы как любуются произведением искусства, правда, тут постарались генетика, природа и сам Фома. И только Паша владел этой красотой на законных основаниях и мог восхищаться вдоволь. Будь у неё хоть один призрачный шанс заполучить внимание Фомы, к её любованию могли добавиться зависть или желание, но за три года Таня уже усвоила, что с Фомой у неё шансов не было никаких, поэтому её восхищение было абсолютно беспримесным. Фома двигался с уверенной грацией хищника. В его глазах мелькнуло напряжение, мгновенно сменившееся тёмным, хищным блеском, но взгляд его был прикован не к ней. Он скользил по спине Паши, по напряжённым мышцам его плеч, с жадностью, граничащей с обожанием. Паша приподнялся на коленях, поманил его рукой. Фома обошёл кровать, подошёл с того края, где лежала Таня, опёрся коленом на матрас и склонился к Паше, а тот уже тянулся к нему. Его ладонь коснулись Пашиной шеи — не требовательно, а почти ритуально, будто проверяя реальность, и тот на мгновение замер, словно вслушиваясь в это молчаливое одобрение. Они жадно целовались, замкнув прямо над Таней своеобразную арку, и вслепую ласкали друг друга, уверенно находя нужные точки наощупь. По ощущениям температура в спальне скакнула вверх, так горячо это выглядело, и Таня смотрела во все глаза, нисколько не чувствуя себя брошенной — у неё был самый лучший обзор, и это невероятно возбуждало. Они ласкались прямо над ней так, будто были одни в комнате — впрочем, будь они наедине, то нашли бы положение поудобней — либо делали это напоказ. Паша, похоже, что-то задумал, а Фома всегда рад был ему подыграть. Когда Пашина рука скользнула вниз, пробежав пальцами по животу Фомы, огладив его полувставший ствол и уверенно собирая в ладонь тяжёлые яйца, Фома тихо простонал ему в губы, а Таня свой всхлип приглушила рукой. Его губы и руки ласкали Пашино тело, не обращая внимания на Таню, а Паша, губами пройдясь по его груди, расставил колени пошире, придерживаясь левой рукой за его бедро, наклонился ещё ниже и нежно облизал головку, почти игриво пощекотал языком щёлку. Фома придвинулся ближе, проведя членом по его губам, и Паша с готовностью принял его в рот. У Фомы не было другой опоры, кроме колена и Пашиного плеча, поэтому он не вводил глубоко, двигался осторожно, зачарованно наблюдая, как его плоть скользит между Пашиных губ. А снизу Таня с жадным интересом наблюдала за ними, впитывая каждую мельчайшую деталь. В какой-то момент Фома решил, что пока ему хватит, молча придержал Пашу за плечо, и тот выпустил член изо рта, лизнув напоследок блестящую от слюны головку и вызвав этим приглушённое шипение Фомы. Тот отстранился, но прежде провёл языком по Пашиному рту, вылизывая следы себя. Паша пытался сохранить невозмутимость, но алеющие кончики ушей выдавали его. Он коснулся Таниного плеча, склонился к ней: — Тань, ты как? Она тяжело дышала пересохшими губами, с пятнами румянца на щеках, потому что прямо перед её глазами её муж только что с жадностью сосал член другого мужика. От этого зрелища она невероятно возбудилась, так что фильтр между мозгом и языком вырубился напрочь, и она смогла только хрипло пробормотать: — Охуенно. Иди ко мне, — и потянула его на себя. Он не решался поцеловать её, понимая, что ей не захочется после того, как на её глазах только что у него во рту был член Фомы. Но Таня, к его удивлению, сама притянула его к себе. Её губы жадно прильнули к его губам, и в этом поцелуе было совсем не отвращение, а странное, почти извращённое наслаждение — вкус другого мужчины на его губах, его смущение, их общая, сложная близость. Здесь уже не было ни ревности, ни стыда. Было только трое людей, находящих в этом хаосе своё хрупкое, невероятное равновесие. Её сознание поплыло, когда Паша устроился между её ног, вылизывая её и аккуратно вводя пальцы со смазкой. Он был сосредоточен на ней полностью: тёплое дыхание касалось кожи, пальцы осторожно, терпеливо работали, открывая её тело — не ломая сопротивление, а будто уговаривая, доверяя. Она почувствовала изменение в ритме Пашиного дыхания. Оно стало глубже, с лёгкой, едва слышной хрипотцой. И в этот момент Таня уловила другое прикосновение — не к себе, а к нему. Паша едва заметно вздрогнул, но не остановился, только на секунду задержал дыхание. Это Фома сел рядом и, не произнеся ни слова, взял в руки тот самый тюбик, оставленный на простыне. Его пальцы скользнули по Пашиной спине, уверенно и властно, но в то же время бережно, как умеют прикасаться только те, кто долго ждал возможности прикасаться открыто. Паша немного отодвинулся от неё, устраиваясь рядом не в самой удобной, но устойчивой позе — на коленях и локтях. Он зажмурился, отворачиваясь, но от правильных прикосновений расслабился и неосознанно прогнулся в пояснице, подставляясь под руки Фомы. Тот уже стоял на коленях позади Паши. Его большие, умелые руки скользили по Пашиной спине, ягодицам, бёдрам. Он наклонился, и его губы коснулись позвонков у основания Пашиной шеи — нежно, почти благоговейно. Паша вздрогнул, но не остановился, лишь глубже прижался лицом к Таниной ноге, как бы ища в ней опору. Фома видел, что Паша смутился и закрыл глаза, но самого его ничего не беспокоило. Он молча не мешал Тане смотреть, как он оглаживал всё тело Паши, как, наклонившись к нему, вылизывал его шею и легонько прикусывал кожу на лопатке, гладил бёдра, слегка царапая большим пальцем, проводил полосу пальцем по внутренней стороне бедра, от колена до паха. А потом выдавил на пальцы побольше смазки и его рука, медленная и уверенная, двинулась вниз, между его ягодиц. Паша замер на секунду. Его плечи напряглись, спина выгнулась, и он не мог сдержать глухой стон, в котором даже Таня слышала нетерпение. Паша и так уже был возбуждён, поэтому Фома не старался его сильнее распалить и больше растягивал мышцы, а не выдаивал простату, но Паше и этого хватало с лихвой, он шумно дышал. — Тихо, Паш, — прошептал Фома, и его голос, обычно такой твёрдый, сейчас звучал низко и бархатисто. — Расслабься. Я с тобой. И Паша расслабился. Его тело обмякло, отдалось этим прикосновениям. Он даже слегка подался назад, навстречу пальцам Фомы, тихо, почти неслышно застонав. Таня наблюдала, заворожённая. Это не было просто сексом, скорее ритуалом. Фома, всегда такой закрытый и контролирующий, сейчас был полностью сосредоточен на Паше — на каждом его вздохе, на каждой дрожи. Он водил пальцами медленно, осторожно, готовя его, растягивая, находя те точки, что заставляли Пашу терять дар речи. И всё это время он не сводил с него глаз — тёмных, горящих, полных такой нежности, что Тане стало почти больно смотреть. Таня приподняла голову, чтобы увидеть и с трудом верила, что на её глазах Фома, сидя почти вплотную за Пашей, сосредоточенно и осторожно вводит пальцы со смазкой в задницу её мужа, чтобы бережно, с нежностью разработать его под свой немаленький размер, готовя его с той же внимательностью, с какой Паша готовил её. Две параллельные линии нежности и жара, и где-то посередине — Паша, с трудом удерживающий равновесие и принимающий оба потока сразу. Она не могла оторвать взгляд, тяжело дыша от накатывающего волнами возбуждения, и ласкала себя, даже не осознавая это. — Паш, хватит жмуриться, займись женой. Паша покраснел ещё больше, но не перечил — он действительно должен позаботиться о своей женщине. Таня была уже заведена, её немного потряхивало, так что Паша сильнее прогнулся в пояснице, пристроил её ноги к себе на плечи, широкими мазками вылизывая, а пальцами с хорошей дозой смазки разминал её мышцы входа. Иногда Фома, наверное, как-то особенно хорошо задевал Пашу внутри, так что тот на короткое время отрывался от своего занятия, чтобы коротко, задушено простонать или шумно выдохнуть. — Лёш… — выдохнул он тихо, не поднимая глаз, и Таня услышала в этом звуке и просьбу, и признание, и благодарность. Фома в ответ чуть хмыкнул, и его пальцы стали настойчивее, глубже, но всё равно бережно. Таня смотрела на них двоих и неожиданно поймала себя на том, что её больше вообще не терзает смущение. Она видела — Паше хорошо. Настолько хорошо, что он едва мог удерживать дыхание, и в его напряжённой спине, в сведённых плечах, в том, как он прижимался к её телу, чувствовалась уязвимость, которую он никому не показывал, кроме них двоих. Она протянула руку и коснулась его щеки. Он поднял голову — глаза влажные, блестящие, но в них не было ни тени сомнения. Фома наклонился ближе, его грудь коснулась Пашиной спины, и теперь они втроём оказались сплетены в замкнутый круг, где каждый был важен. Таня — с её готовностью идти дальше. Паша — с его умением удерживать равновесие и давать каждому своё. Фома — с его непривычной, почти робкой нежностью, спрятанной за уверенностью движений. Повинуясь руке Фомы, Паша опустил Танины ноги и приподнялся, прижимаясь спиной к его груди. Фома прихватил губами его шею сзади, зарываясь носом в его волосы, как будто ему срочно понадобилось подзарядиться. У обоих глаза были полузакрыты, словно они общались между собой на своей волне. Таня еле вспомнила, что она тут не только зритель. Не без труда приподнялась, переворачиваясь со спины на колени, и продолжая смотреть на мужчин. Разорвав упаковку презерватива, Фома сам надел его на Пашин член и как будто легонько подтолкнул Пашу вперёд. Тот добавил сверху смазки, придвинулся к Тане и, помогая себе рукой, стал медленно входить. Таня уже давно хотела ощутить его внутри, подалась ему навстречу и почувствовала, как приятно её заполняет, раздвигая стенки. Она удовлетворённо выдохнула и сильнее прогнулась, упираясь локтями, сознавая, что выглядит совершенно непристойно в присутствии другого мужчины, но ей уже было совершенно не важно, тем более что тот мужчина смотрел совсем не на неё. Из её положения Тане было видно далеко не всё, что происходило у неё за спиной, но она видела, как Фома надел презерватив на себя и с тем же тюбиком смазки придвинулся ближе к Паше. Паша, прижимаясь к Тане, словно балансировал между двумя потоками тепла: её тело под ним — открытое, ждущее, всё более готовое принять его глубже, и Лёшины руки сзади, с его желанием не просто овладеть, но и поддержать, удержать, наполнить. Паша на какие-то мгновения остановился, и Таня услышала его низкий, почти стонущий выдох. Она живо представила, как за Пашиной спиной Фома стоял на коленях и неторопливо двигал пальцами, выжидая, наблюдая за каждым Пашиным вздрагиванием, словно проверяя, где граница. И каждый раз, когда Паша не отстранялся, а наоборот глубже прижимался к Тане, Фома позволял себе больше. Между ними не было слов, только прикосновения, короткие сигналы дыхания и еле заметные жесты. Таня ощущала, как Паша всё сильнее погружается в неё, но его движения становились неритмичными — и вдруг поняла, что это потому, что он сам теперь принимал ласки сзади. Его бедра то напрягались, то подрагивали, он весь был как тугая струна, натянутая сразу с двух концов. Фома, наконец, убрал пальцы и придвинулся ближе, прижимаясь к Паше грудью, его движения стали настойчивыми, и Паша едва не вскрикнул — но вместо крика уткнулся в Танину шею и застонал, глухо, захлебнувшись наслаждением. Таня принимала его в себя и одновременно видела и чувствовала, как он отдавался Фоме — это было ощущение какой-то нереальности. Фома входил мелкими движениями, медленно, на противоходе, давая время привыкнуть. Паша уже постанывал от избытка ощущений, его член плотно обжимала тугая Танина задница, а в него входил крупный член Фомы. Стимуляции с двух сторон Паше было предостаточно, и он вообще не смотрел по сторонам, особенно в зеркало, опасаясь кончить раньше времени, зато остальные могли наблюдать всю их сложную движущуюся конструкцию со стороны — зеркало на стене сбоку отражало всё с кристальной ясностью. Таня любила анальный секс, в том числе за то, что он сильнее обычного блокировал мозг, заставляя перестать думать, а главное — перестать контролировать, полностью перекладывая ответственность на партнёра. И кончала от него легче, чем от обычного, особенно со стимуляцией клитора, только мало кому доверяла настолько, чтобы полностью расслабиться, поэтому ей нечасто удавалось им заняться. У неё и так мужчин было немного, и не со всеми отношения доходили до полного доверия в постели. С Пашей они попробовали далеко не сразу, но, как ни странно, именно с ним у неё всё получалось отлично. Только потом до неё дошло, что, несмотря на обычную робость в постели, с аналом Паша уже был неплохо знаком. Из-за наклона шейки Таня получала больше стимуляции именно сзади, в таком положении ощущения были не только приятней, но и сильнее. Поэтому вскоре она, не в силах сдерживаться, подвывала в голос. Тане уже сложно было стоять, локти не держали, все мышцы превращались в тряпочку, она упиралась в простыню лбом, а когда Паша вместо крупных размашистых толчков стал входить медленнее, но глубже, придерживая за грудь и теребя сосок одной рукой, а второй очень правильно надрачивая клитор, Таня задрожала в его руках, вытянулась напряжённой струной, сильно сжимаясь внутри, а потом обмякла с громким всхлипом. Паша целовал её шею, ухо, щеку, куда дотягивался, потом вышел, бережно опустил её на простыню, сам оставшись опираться на локти. Фома освободил его член, отбросив использованный презерватив подальше от кровати, и продолжил, держа его за бёдра, двигаться в удобном ему темпе, который их обоих полностью устраивал. Теперь, оставшись только с Фомой, Паша мог, не отвлекаясь на постороннее, уделять всё внимание только ему, сильнее прогибаясь в пояснице и пытаясь одной рукой гладить его колено. Таня хоть и чувствовала себя хорошенько оттраханной, до слипающихся от приятной усталости глаз и совершенно пустой головы, всё же могла в своей полудрёме наблюдать, как лицо Паши искажается от нахлынувших ощущений. Не от боли — от переизбытка чувств. Его глаза были закрыты, ресницы мокрыми точками прилипли к коже. Фома, обычно такой сдержанный в проявлении нежности, теперь не скрывал ничего. Его губы прижимались к Пашиному плечу, шее, оставляя влажные следы. Он шептал что-то несвязное, хриплое, полное обожания. Его руки обнимали Пашу, прижимали к себе, не мешая ритму, но и не отпуская — будто боясь, что тот исчезнет, а потом, будто спохватываясь, ласкали широкими движениями его спину, шею, пах. Видно, Фома очень правильно входил, глубокими толчками вбиваясь до упора, а потом мелкими, неглубокими толкаясь у самого входа и задевая там самые нужные точки, потому что Паша в это время кусал губы и скулил, непроизвольно подмахивая навстречу. Таня видела не двух мужчин, занятых друг другом. Она видела любовь в её самой изначальной, самой обнажённой форме. И это зрелище было одновременно пугающим и прекрасным. Ритм ускорялся. Фома уже не шептал, а стонал, уткнувшись лицом в Пашину спину. Его тело напряглось, стало твёрдым, как камень. Паша был уже близко к финалу, Фома резко поднял его вертикально, придерживая за грудь, и стал трахать короткими резким движениями, не выходя до конца, протянув другую руку вниз, несколько раз провёл по Пашиному члену, потирая текущую от предсемени головку большим пальцем. Паше этого хватило с лихвой, он крупно задрожал и с протяжным стоном на выдохе кончил, выплёскиваясь в ладонь Фомы. У того лицо исказилось о напряжения, он закусил губу, добирая ещё немного мелкими толчками, он уже был близок к разрядке, но остановился, придерживая Пашу рукой и позволяя осторожно расстыковаться и обессиленно опуститься на простыню. Паша, тяжело дыша, лежал на боку рядом с коленом Фомы, и безотчётно его касаясь кончиками пальцев. Фома поднёс ладонь ко рту, глядя ему в глаза, и слизал всё, что не стекло на простыни, а Паша, замерев и приоткрыв рот, смотрел на это во все глаза. В этот момент для них не существовало никого вокруг. Чуть погодя Паша отмер, волевым усилием приподнялся на локте, слегка шлёпнул Фому по бедру, тот понял, придвинулся ближе. Паша стянул с него презерватив, тоже отбросил в сторону, и насадился ртом на член Фомы, свободной рукой слегка прихватив в горсть его яйца. Паша не мог взять глубоко, поза была не очень удобная и слишком неустойчивая, но Фоме многого и не нужно было, оказалось достаточно нескольких движений, как он кончил Паше в рот. Паша проглотил всё до капли, продолжая сосать и вылизывать его обмякающий член. Фома сам отстранился аккуратно, наклонился к нему и, придержав пальцами подбородок, втянул в глубокий влажный поцелуй. И потом нехотя оторвался, улёгся расслабленно головой ему на бедро. Паша, уже отдышавшись, вытянулся на постели, но не убирая свою ногу из-под его головы. Их сморило, так что они задремали там, где легли. Через какое-то время, должно быть, прошло около часа, Таня открыла глаза первой и приподнялась на локте, оглядывая спящих мужчин. Голова была ясная и пустая, тело приятно ныло, словно после долгой тренировки, а в груди — странное спокойствие, будто в ней наконец сложился пазл, который она раньше крутила и никак не могла собрать. Паша лежал рядом, спиной к ней и не касаясь её, и дышал глубоко, по-детски мирно. На его шее и плечах проступали свежие следы — нежные синяки от губ Фомы, царапины от её собственных ногтей. Он выглядел… умиротворённым. Таким безмятежным она не видела его даже в самые спокойные их дни. За ним, прижимаясь к нему спиной и касаясь затылком его груди, спал Фома. Паша будто большой ложечкой закрывал его от всего мира, закинув на него руку. Смотрелось это так естественно, будто они всегда так и спали: тесно, но спокойно, сплетённые руками и ногами, будто привязанные какой-то невидимой нитью. Таня осторожно спустила ноги с кровати, обошла её, направляясь к двери. Уже взявшись за ручку, она обернулась и встретилась взглядом с Фомой. Он уже не спал — смотрел поверх Пашиной руки, чуть прищурившись. Но в этом взгляде не было ни вызова, ни привычной колкости. Только внимание. Не только Паша старался защитить Фому, но и Фома всегда был настороже ради Паши. Таня приложила палец ко рту, давая понять, что здесь и сейчас не нужны никакие разговоры, повернулась и вышла, прикрыв за собой дверь. Задумчиво собирая по гостиной свои вещи, сорванные в порыве страсти, Таня осознавала, что здесь её миссия уже закончена. Она добилась даже больше, чем могла загадывать, в своём желании увидеть их любовь — что ж, ей даже довелось в ней поучаствовать, и это не то, что она хотела бы повторить. Она поняла Пашин замысел. Он показал её всё, что она хотела, и даже то, чего не. Она была здесь лишней, но зато теперь она спокойно может двигаться дальше. Гештальт был закрыт. Ей нужно было в ванную и очень хотелось спать. А завтра утром она… поговорит с ними и уедет.