Не джентльмен

Все внимание элиты Нового Орлеана было приковано к ней. Норма Эрхарт. В боди из черного шифона, вышитом жемчугом, что мерцал, как слезы на бархате ночи. Невероятная. Нереальная. Каждое ее движение было музыкой, для которой танец — лишь видимое воплощение. Генри Филипп Арчер наблюдал из своей ложи, погруженной в тень. Тупая, выматывающая боль в ноге всего за пару минут дебюта умудрилась отступить — парадоксально и деморализующе. И это отнюдь не под натиском виски или барбитуратов. Нет. Эта женщина усмиряла его губительных демонов одним лишь существованием. Его женщина. Пусть она пока об этом и не знает. Удивительно, всего за несколько недель их знакомства, вереница его бессонных ночей начала сменяться новыми, еще хрупкими снами. В них не было призраков войны и боли. Лишь она. В них он целовал ее, выжигая кислород, доводя до головокружения. Его пальцы «вкушали» каждый изгиб ее идеального тела, каждую родинку на фарфоровой коже, которая загоралась румянцем под его прикосновением. Порядочный джентльмен Генри Арчер никогда не признался бы, что возгласы от кошмаров теперь все чаще тонули в стонах иного характера. Теми, что сорвутся с ее губ, когда он устроится между ее молочных бедер, и его язык найдет ту самую чувствительную точку, от которой она прогнется в пояснице в сладком крике. Когда за бесконечностью влажных отметин от копчика до нежного местечка за ее ухом, последует его настойчивое, властное желание обладать. С новым глубинным толчком — новый, все более беспомощный и томный стон. Да, он безумно хотел его слышать — снова и снова. Желал, чтобы ее голос срывался в те самые моменты, когда он будет наполнять ее. Когда они будут исключительно близки. Вздор. Помешательство. Но иначе уже никак … Мисс Эрхарт оказывала на него чрезвычайно опасное влияние. Опасное, но столь же и нужное. Она была ему необходима. Как кислород. Или хуже — опиум. И она это видела. Чувствовала. Сейчас, ловя его затененный взгляд из-под полуопущенных ресниц, она считывала его мысли и думала о нем сама. О том, как этот на первый взгляд чопорный ханжа удивительным образом раскрывался… Как самый увлекающий ее мужчина. Его сдержанность была тончайшей плотиной, и она сгорала от желания быть тем цунами, что сметет ее. Развалит до самой щепы. Ее намерения текли порочнее и смелее любого танца. Она представляла, как по окончании этого представления она сама придет в его ложу. Как, не говоря ни слова, отведет его руку к своему бедру, заставит его пальцы впиться в жаркую кожу, и даже позволит ему почувствовать, как влажна она от одной лишь его властной наблюдательности. Она бы запросто оседлала его прямо в кресле, раздвинув полы его безупречного смокинга, и принялась бы исцелять его боль — не словами, а яростным ритмом своих ягодиц. Она бы заглушила его прошлые кошмары не жалостью, а бушующей страстью, собственными стонами, вплетающимися в доносящийся со сцены джаз. Она бы заставила его забыть свое имя, забыть все на свете, кроме сладости ее кожи. Кроме того, как ее тело принимает его — жестко и без остатка, даря не забвение, а новое, огненное рождение. Она бросила взгляд в его сторону. Мимоходом. Случайно. Но в этом мгновенном скольжении ее взора — насмешливого, острого — была уже не искра, а полновесное пламя понимания. Она знала. И она хотела того же. Генри откинулся в кресле, позволив мраку окончательно поглотить его. Боль окончательно утихла, сменившись иной, желанной мукой. Осталось лишь жгучее, нетерпеливое ожидание финала танца, чтобы она вновь стала не видением на сцене, а живой, дышащей Нормой. Его хаосом. Его бунтаркой. Его исцелением и погибелью.