Не один

Боль входила в него тупым, тяжелым клинком, методично раскалывая кость и разминая мышцы в кровавое месиво. Каждый импульс казался безмолвным криком тела, протестующего против собственного существования. Генри Арчер лежал на спине, вцепившись пальцами в мокрый от пота шелк простыни, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Барбитураты стояли на тумбочке, в двух шагах, матовая поверхность флакона дразняще поблескивала в лунном свете. Но дотянуться до них означало признать поражение. Слабость. Он, переживший окопы и штыковые атаки, предпочел мучиться, лишь бы не сдаваться. Тени на потолке оживали, теряя очертания предметов и превращаясь в призраков. Не тени — а видения. Висбаден. Хлесткий, пронизывающий дождь из свинца и стали, смешанный с грязью. Крики. Нечеловеческие, разрывающие глотку, от которых стыла кровь. Запах пороха и развороченной земли, въевшийся в память навсегда, как клеймо. Он видел, словно в замедленной съемке, лицо лейтенанта Майлза — юное, глупое, с ямочкой на щеке, каким он запомнил его в последнюю секунду, — в тот самый миг, когда шрапнель разорвала его на куски. Теплые, липкие брызги попали Генри в лицо, и он почувствовал тошнотворный вкус чужих внутренностей на губах. Он сам падал, истекая кровью, чувствуя, как жизнь уходит сквозь пальцы, бессильно сжавшие рану на животе. Звуки пуль, хлесткие удары штыков, оглушительные разрывы снарядов — все это сливалось в сплошной, давящий гул, в котором тонул рассудок, оставались лишь животный ужас и всепоглощающая боль. Он резко сел на кровати, с трудом ловя воздух, как рыба, выброшенная на берег. Комната плыла. Нет, смысла у него не было… Ни в этом огромном, пустом доме, ни в успешном бизнесе, ни в самом факте его дыхания. Его держала лишь тонкая, как паутина, но невероятно прочная нить ответственности. Мать и сестра, нуждающиеся в его состоянии и защите. Данте — его порой невыносимый друг, партнер и единственный человек, кто терпел его мрачное, отстраненное общение. Дела, бесконечные бумаги, требовавшие его подписи. Все это казалось таким далеким, бутафорским, не имеющим отношения к тому, кто он есть на самом деле — израненному существу, запертому в клетке собственного тела. И тут дверь в его спальню бесшумно открылась, без стука, без предупреждения. В проеме, озаренная тусклым, желтоватым светом ночника, стояла мисс Норма Эрхарт. Закутанная в длинную шелковую сорочку цвета слоновой кости, с распущенными огненными волосами, рассыпавшимися по плечам — она казалась призраком, но отнюдь не из его кошмаров. Скорее, видением, явившимся из другого, более доброго и спокойного сновидения. Первой его реакцией, стремительной и неконтролируемой, был прилив дикой, иррациональной радости. Эта девушка… она была тем самым цветком, что пророс сквозь асфальт его отчаяния. Но следом, мгновенно и неумолимо, накатила волна жгучего, всепоглощающего стыда. Она видела его таким — разбитым, потным, дрожащим, побежденным. То унизительное падение в храме, когда чудовище едва не приговорило его, было ничто по сравнению с этой демонстрацией немощности. Собрав остатки воли, Генри натянул на лицо привычную маску ледяного равнодушия, отточенную за долгие годы. — Мисс Эрхарт, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в давящей тишине комнаты. — Что случилось? Вам что-то нужно? Слишком грубо. Отвратительно и непозволительно. Она не ответила сразу. Сделала шаг в комнату, потом другой, приближаясь бесшумно, как кошка. Ее движения были странной, завораживающей смесью робости и уверенности, будто она боялась потревожить его покой, но при этом точно знала, что делает и зачем пришла. В руках она держала стакан с чистой водой. — Помощь, кажется, нужна вам, мистер Арчер, — тихо, но очень четко произнесла она, ставя стакан на тумбочку рядом с нетронутыми барбитуратами. Ее взгляд скользнул по флакону, и в глазах мелькнуло понимание. Он хотел огрызнуться, сказать что-то резкое, отгородиться колючей шуткой или сарказмом, но слова застряли в пересохшем горле. Он мог только сидеть и смотреть, как она подходит к его кровати, нарушая границы его личного ада с пугающим спокойствием. — Этот мир… он новый. Для всех нас, — не утешение, а констатация. — И то, что вы не можете принять его сразу, вписаться в него — это нормально. Это даже правильно. Но замыкаться в себе, в этой боли… — девушка медленно покачала головой, — это худшее, что вы можете сделать. Для себя и для тех, кто от вас зависит. Она выдержала паузу, позволяя словам просочиться сквозь броню его отчаяния, и при этом не сводя с него своих пронзительных глаз, видящих все насквозь. Его — все еще незнакомца… Или же нет?.. — Я понимаю...— добавила на грани шепота, пронизанным исключительным сочувствием. — … Почему вы строите эти стены. Почему пытаетесь всех оттолкнуть. Но они вам не нужны. Не со мной. Ваша нога… эта боль… она вас не портит. Не делает менее сильным. Менее мужественным. Генри замер, чувствуя, как под ее пристальным, спокойным взглядом его тщательно выстроенная защита затрещала по швам. — Боль не в ноге, Генри, — озвучила, и от того, что она назвала его по имени, без титула и фамильярности, по его коже пробежали мелкие, горячие мурашки. — Она здесь. Ласково и почти невесомо она коснулась холодными пальцами его виска. Деморализующе приятная дуга вдоль его скулы, затем к щеке, и трепетное движение смахивания следов высохшего пота и, как ему показалось, слез, которых он не помнил. Он невольно зажмурился, не в силах вынести эту пытку — пытку добротой, от которой было гораздо больней, чем от грубости. Он услышал, как она выплеснула на платок остатки воды из стакана. Легкий, прохладный, влажный компресс лег ему на лоб. Чистое блаженство. Его спасение и единственный якорь в бушующем море его памяти. И в этот миг, рискуя больше, чем в любой схватке с монстрами или людьми, он прошептал, не открывая глаз, вложив в единственное слово всю свою надежду и весь свой страх: — Останьтесь. Он боялся, что она рассмеется, что резко отвернется, что прочтет ему строгую лекцию о приличиях и границах. Но вместо этого услышал лишь мягкий шелест шелка. Край матраса плавно прогнулся под ее легким весом. Она легла рядом, на поверхность одеяла, выдерживая небольшую, но ощутимую дистанцию, не нарушая его пространство, но и не покидая его. В полумраке, сквозь приспущенные ресницы, он увидел, как в уголках ее губ заплясала та самая, знакомая, вызывающая ухмылка. — Не бойся, мистер Арчер. Я не буду к тебе приставать. Во всяком случае не сейчас. Пока ты сонный в пижаме. От этого почти домашнего поддразнивания на его лице расплылась по-доброму усталая, широкая улыбка. Он не помнил, когда улыбался в последний раз так искренне и легко. — Благодарю за милость, мисс Эрхарт, — собственный голос был хриплым, но в нем появились живые интонации. — Взаимно заверяю — в этом доме вам бояться решительно нечего. Она приподняла одну бровь, явно забавляясь ситуацией и его попыткой сохранить фасад учтивости. — Вообще ничего? — протянула с притворным недоверием. — Даже того, что в глухом погребе откровенно воняется серой и по ночам оттуда доносится настойчивый скрежет? Будто кто-то точит когти о камень? — Особенно этого, — невозмутимо парировал он. — Это всего лишь неудачная, надо сказать, прадедушкина коллекция нелюбезных и капризных духов. Они надежно заперты под семью замками и вряд ли когда-нибудь будут амнистированы. — Что ж, это успокаивает, — она кивнула, не без удовольствия продолжая их игру. — А вас… Тебя? — ее пальцы огладили его предплечье. Мимолетное прикосновение, но Генри почувствовал, как по спине вновь прокатился град мурашек. — Меня и подавно, — сделал вид, что задумался. — Мой гнев, как вам наверняка уже удалось заметить, направлен преимущественно на дураков, нерадивых клиентов и тот самый кофе с кардамоном, который вы любезно сварили этим утром. Норма тихо рассмеялась. Низкий, грудной и искренний звук наполнил комнату таким теплом, что, кажется, ночная прохлада отступила. — Он должен был бодрить. — Он и взбодрил. А еще пробудил во мне стойкое желание никогда больше в жизни его не пробовать. Девушка покачала головой, притворно вздыхая, но ее глаза, казалось, лучились изнутри. — Неисправимый ипохондрик. Что ж… А если я скажу, что до жути боюсь чересчур навязчивых, пафосных комплиментов? И, хуже — громких, но пустых обещаний, которые их авторы изначально не собираются сдерживать? Генри выдержал серьезный взгляд. Вся игра мгновенно слетела с его лица. — Мисс Эрхарт, я, как вы, наверное, успели убедиться, не мастер на изящные комплименты и пустую лесть. А что касается обещаний… — небольшая, многозначительная пауза. — Если уж я что-то пообещаю… будь то защита этой усадьбы, ваша безопасность или что-то ещё, пусть даже самое незначительное… то можете не сомневаться — это будет сделано. Непременно. Тень насмешки и легкомыслия окончательно уступила место на ее лице чему-то более теплому, глубокому и настоящему. — Значит, я в полной безопасности? — переспросила без тени иронии. — От всего внешнего. От любой угрозы извне. Безоговорочно, — он не сводил с нее глаз, и каждое слово было клятвой. Ее ладонь, та самая, что только что гладила его лицо и ставила компресс, вновь легла ему на щеку. Твердая, прохладная и невероятно нежная. Прикосновение, которое было одновременно и утешением, и опорой, и молчаливым ответом на все его немые вопросы. — Тогда спи, Генри, — не шепот, а колыбельная. — Я буду здесь. С тобой. Он не смел пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий, невероятный мир, что возник в предрассветный часы между ними. Мистер Арчер лежал и смотрел на нее сквозь опущенные ресницы, чувствуя, как под ее ладонью, под звуки ее ровного дыхания, ад внутри него начал отступать, растворяться, уступая место тишине и покою. Дыхание выровнялось, сжатые в спазме мускулы наконец-то расслабились. Прежде чем сознание окончательно погрузилось в долгожданную, бездонную и, впервые за многие годы, спокойную пучину сна, он нащупал край одеяла и осторожно, стараясь не разбудить, натянул его на ее плечо, укрыв от ночного холода.

***

Он проснулся первым. В спальне царил тот особенный, безмолвный час на самой грани ночи и утра, когда мир замирает в ожидании, и время будто останавливает свой бег. Первое, что он осознал, пробираясь сквозь вуаль сна — боль в ноге. Ее не было. Вернее, она была, но приглушенная, далекая, будто отделенная от него толстым слоем стекла, и не имеющая над ним прежней власти. Второе осознание — тепло. Глубокое, живое, исходящее от спины, плотно прижавшейся к нему. Где-то в глубине ночи, неосознанно, он перевернулся и обнял ее. Теперь его рука лежала чуть ниже изгиба талии, задевая пальцами упругое бедро. Мисс Эрхарт спала, повернувшись к нему спиной, ее ягодицы мягко и доверительно упирались в его бедра. Ее тихое посапывание и каждый ровный выдох отзывались в нем странным, давно забытым чувством абсолютного, ничем не омраченного покоя. Ему снова было хорошо. По-настоящему. Просто и ясно. За окном начинало сереть, размывая очертания сада. Генри задержал дыхание, а потом, движимый порывом, за которым не стояло ни расчета, ни страха, ни сомнений, тихо, почти неслышно, зарылся носом в ее волосы. Глубокий вздох ее запаха. Цветочный, сладкий, сложный аромат тела, смешанный с чистым, едва уловимым запахом дорогого шелка ее сорочки. Его сердце заколотилось, но уже не от паники или боли, а от иного, нового и давно забытого. Его рука без всякого приказа со стороны рассудка, пришла в медленное, осторожное движение. Пальцы скользнули по тонкому шелку, ощущая под тканью живое тепло ее кожи, а еще плоский и мягкий живот. Норма что-то неразборчиво и сонно пробормотала, скорее всего, даже не осознавая этого, и прижалась к его ладони чуть сильнее, ища тепла и комфорта. И в этой полной, совершенной тишине, в этом хрупком мире, состоящем лишь из них двоих, Генри Арчер позволил себе наконец просто быть. Без масок, без прошлого, без боли. Только здесь и сейчас. С ней.