Часть 10

Мы собрались в гостиной к вечеру, когда свет уже наклонялся к окну и превращал комнату в котёл из теней и бархатного оранжевого. Воздух был густым от предчувствия — и лёгкого запаха лаванды, который впитал даже деревянный пол. Лампа мигала — как будто и она нервничала. Тейлз ввалился, как всегда, со всем своим научным арсеналом, каким-то образом уместив его в рюкзаке. Он вытащил сначала прибор — что-то среднее между микроволновкой и электрогитарой в депрессии — потом катушку проволоки, пачку датчиков, свёрнутый кабель, пахнущий озоном, и почему-то — бутылку газировки. — Это для подкрепления духа, — заметил он, увидев наши взгляды. — Ну и, если что, можно облить. Может, испугается. — Это если дух с газировкой несовместим, — усмехнулся Соник, крутя один из датчиков. — А что, если он наоборот — фанат колы? — Тогда я сразу ухожу, — мрачно вставил Шэдоу. — Я на такие битвы не подписывался. — Отлично, — вздохнул Сильвер, — начнём с шуток, закончим экзорцизмом. Соник щёлкнул пальцами: — Всё как всегда. Шэдоу стоял у окна — по-прежнему молчаливый и напряжённый. В его позе чувствовалась готовность к буре, как у воина перед последним боем. Свет от заката прорезал его силуэт, отбрасывая длинную, как кинжал, тень на пол. — Хорошо, — сказал Тейлз, раскладывая датчики на столе. — Я сделал спектральный анализ энергии, которая фиксировалась в доме. Повторяющийся резонанс — низкой частоты, почти как голос. Но это не человеческий голос. — Как будто скрипит дерево под снегом? — предположила я. — Ближе к… будто кто-то поёт сквозь трубу старого радиоприёмника. И — вот что странно — он реагирует на запах лаванды и тепло рук. Я сжала чашку так крепко, что пальцы побелели. — То есть… как мышеловка? — проворчал Соник. — Распылили лаванду, подождали — и бум, ловим призрака? Классно. Осталось только накрыть тазиком и назвать это "Призрачная охота 2.0". — Не надо ничего распылять без плана, — вмешался Сильвер. — Он использует "якоря". Вещи, что привязывают его к нашему миру. Лаванда — один из якорей. Записки — другой. И имя — третий. Шэдоу повернулся от окна. Его взгляд был как нож, острый и решительный. — Значит, надо лишить его якорей. И отобрать имя. Тогда он не сможет удержаться. — Идеально. — Соник хлопнул в ладони. — А теперь скажите, у кого есть инструкция "Как изгонять сущности для чайников"? — У меня есть черновик, — заметил Тейлз, улыбаясь. — Но он буквально в черновиках. И слегка обуглился, когда я пытался подсоединить энергоцепь. Соник покачал головой: — Ну хоть не я поджёг. (Тут вся команда обернулась на него.) — Что? — поднял он бровь. — Это уже предвзятость. Тейлз установил прибор в центр комнаты. Рядом он положил сухие веточки лаванды и включил устройство. На экране промелькнули линии и цифры, и вдруг — высокий, короткий писк. — Слышите? — прошептал он. — Это отклик. Он отвечает. Гирлянда над диваном мигнула в такт. Я почувствовала, как в комнате стало холоднее — будто кто-то присел рядом, но не видно. — Нам нужно понять, как звучит его имя, — сказал Сильвер. — Не то, что он пишет. Настоящее имя — это вибрация, частота, через которую он укореняется в мире. — Погоди… — Соник прищурился. — Ты хочешь, чтоб мы его позвали? Прямо по имени? А потом, может, на чай пригласим? — Не звать, — покачал головой Сильвер. — Она — Мианора — произнесёт имя в нужный момент. Тот, кто был звоном, должен стать молотом. — Поэтично, — пробормотал Соник. — Но всё ещё звучит, как начало хоррор-фильма. Шэдоу подошёл ко мне, положил ладонь на плечо. Тот самый жест, который когда-то обжигал, теперь был якорем для меня. — Я буду рядом. Если он попытается навредить — я стану преградой. Тейлз и Сильвер настроят ловушку. Соник… — Да-да, я знаю. Бегать, шутить, отвлекать. Моя жизнь в трёх действиях. — В этот раз — чуть серьёзнее, — хмыкнул Тейлз. — Я вообще всегда серьёзен. Просто быстро. — Соник подмигнул. Я не знала, смогу ли назвать его имя. Где оно было — в груди, в трещинах между словами, в запахе лаванды? Но внутри что-то отзывалось. Как тонкая ниточка, и на её конце — нечто тёплое, знакомое и чужое одновременно. Тейлз усилил мощность прибора. Он зазвучал ровным гулом, как дыхание под землёй. На экране начали проявляться волны — усиливающиеся, когда Соник бросил в центр пучок лаванды. Гирлянды вспыхнули, и в воздухе возник шёпот — не слово, а вибрация, почти осязаемая. — Слушай, — прошептал Тейлз. — Я могу записать частоту. Если она совпадёт с тем, что ты чувствуешь — мы узнаем имя как последовательность нот. Я закрыла глаза и вслушалась. В груди — дыхание, не моё, но синхронное. Там, где была пустота, теперь возникла форма. Она называла себя не словами, а следами — лавандой, записками, крошечными привязками ко мне. И вдруг, как вспышка в тумане — не слово, а корень, от которого пошла дрожь по телу: В-я-з-ь. Вязь. Я вздрогнула и почти беззвучно выдохнула: — Вязь. Прибор загудел сильнее; волны на экране взметнулись, как шторма. Лаванда задымила. И из воздуха начала складываться фигура — не тень, не тело. Он смотрел на меня — с тоской и удивлением. — Он знает, — прошептал Шэдоу. — Локализуем, — скомандовал Тейлз. — Я настраиваю резонанс — он станет клеткой. Сильвер протянул руки, его энергия текла, как река. Я почувствовала: якоря начали рваться. Лаванда блекла, записки взметнулись и рассыпались, как пепел. Вязь завыл — не звуком, а чем-то внутри, как будто трогал старую рану. — Держись за имя, — сказал Шэдоу, глядя мне прямо в глаза. — Не отпускай. Если он исказит его — я порву его сам. Я сжала зубы, сдерживая дрожь. Повторила: — Вязь. Импульс прорезал комнату, как молния в старой книге. Сущность зашаталась. Контур исказился, он потянулся ко мне, шепча, звеня, пытаясь слиться. Соник метнулся вперёд, как вспышка, сорвал вихрь лаванды, разогнал его — якорь исчез. — Что я говорил? Я и духи отгоняю, и интерьер украшаю, — бросил он с усмешкой. — Ты ещё цветы полей, — фыркнул Тейлз. — Дух, может, аллергик. Прибор Тейлза загудел, стекла затрещали. Сильвер создавал энергетическую сеть — тонкую, но неумолимую, как паутина, выточенная из света. Соник нёсся по комнате в стремительном танце — кувырки, подкат, пару панчей воздухе (для драматичности) — и в результате сорвал с Вязи последние искры оболочки. Шэдоу, как всегда, без слов, без лишних движений, просто стал стеной: его присутствие словно шептало сущности, что граница проведена и нарушать её нельзя. — Хватит, — проговорил Вязь. Его голос был не столько звуком, сколько давлением — как если бы воздух вдруг потерял ясность. — Я не хочу… — Ты вон как хотел, — укоротил его Соник. — Слишком много «хотел», мало «умел». — Тихо, пустота, — рявкнул Шэдоу, и в его голосе не было и тени шутки. Но затем, чуть мягче: — Мы не позволим тебе причинить ей боль. Я снова сжала зубы и повторила: — Вязь. Вязь. Вязь. С каждым произношением имя становилось всё тверже, как закалённый стальной шов. Вязь застонал — звук, похожий на скрежет по старому стеклу — и начал сжиматься в себе. Его форма растаяла, как туман перед жарой; из неё выползли крошечные свившиеся ниточки — остатки якорей — которые тут же разлетались и превращались в пыль. Лаванда стала слабее, словно кто‑то извлек эфирный узел, поддерживавший её. — Держи его мысль, — сказал Тейлз, не отрывая глаз от индикаторов. — Если он попытается смять частоту — я подстрою фазу. — Фазу? — переспросил Соник, озорно замотав пальцем. — Ты что, собираешься его расфазировать как музыкальную группу? — Именно, — серьёзно ответил Тейлз. — Только тут группа — это монстр, и у него плохая интонация. Вязь отчаянно пытался ухватиться за остатки памяти: бумажки, шепот, запахи. Его шёпот стал быстрее, путаясь и превращаясь в жалобное бормотание. — Я… я помню… — протянул он. И вдруг — так тихо, что это почти никто не услышал: — Забери… имя… Его голос собрался в последнюю попытку. Но Шэдоу ужалил его взглядом так, что тот замялся. — Никаких сделок, — сказал он. — Ни переговоров, ни «забери моё имя взамен на…» — он сделал паузу и прохрипел: — Не подлежит обсуждению. И тогда случилось то, что я не ожидала: мне пришла мысль, тёплая и неуклюжая, будто кто‑то дал руку маленькой заблудшей птице. Я прижала ладонь к груди и — без лишней драмы, почти будто читая строчку в старой книге — произнесла снова: — Вязь. Ты был прикован — лавандой, именем, записями. Но ты не — больше. Уходи. На этих словах Тейлз усилил резонанс; прибор взвизгнул и, казалось, на мгновение вернулся в иное время, начиная отсчитывать обратный отсчёт. Само пространство в комнате слегка искривилось: картины на стенах задрожали, тень с дивана растянулась в виде длинного пальца, и всё же — всё было под контролем. — Три, — произнёс Тейлз. — Два… один… Сильвер выпустил энергетический поток, словно направив всю свою волю в точку. Вязь издал последний звук — это был не плач, а вздох освобождения, звучание того, кто сбрасывает цепи, не зная, что его ждёт дальше. И вдруг — тишина. Такая тишина, что Соник буквально произнёс это вслух: — Ну, как после вечеринки. Только без обломков от пиццы. Шэдоу опустил взгляд на меня и на мою ладонь — в ней не было ничего, кроме тепла. Его твердость смягчилась, как будто он сам позволил себе выдохнуть. — Всё? — спросил он. — Всё, пока что, — ответил Тейлз, утирая лоб. — Я записал отпечаток. Если он вернётся — мы будем готовы. — Ты правда это записал? — Соник уже заглядывал в прибор, как в любимую игровую приставку. — Можно его как‑нибудь использовать как рингтон? — Не надо делать из всего рингтон, — усмехнулся Сильвер. — Но на всякий случай — да. Если он вернётся, мы… встретимся снова. Соник фыркнул и тут же предложил идею: — Представляете, если бы Вязь пришёл на кофе и попросил рецепт лаванды? — Он сделал театральный смешок. — «Ой, девочки, где тут у вас лаванда? Я бы взял обратно, но уже поздно». — Тогда он бы точно не попал в нашу группу, — усмехнулся Тейлз. — У нас строгий дресс‑код: без лаванды после семи. Я рассмеялась — сначала тихо, потом всё громче, и смех заразил остальных. В комнате стало легче: на гранях тёплого и мягкого вечера появились микроволны безопасности. — Кто-нибудь принесёт чай? — спросил Соник. — Я проголодался. — Я — сникерс, — объявил Тейлз, доставая из рюкзака батончик. — Научный перекус. — У меня есть пирожные, — предложила я. — Бери, только не клади их на прибор. — Не переживай, — поманил Соник. — Я кладу их прямо в мою карманную вселенную. Там всегда есть место. Шэдоу лишь слегка улыбнулся — редкое, но очень настоящее движение. Он снял с себя плащ, положил его на спинку кресла и, наконец, позволил себе сесть. — Ты в порядке? — спросил он меня, когда все разошлись по своим делам. Я посмотрела на комнату: прибор Тейлза тихо испускал остаточное тепло, гирлянда уже не мигала, на подоконнике капли дождя отливались серебром. Пол был усеян мелкими частицами пыли, как будто кто‑то щедро разсыпал звёздную пыль. — Да, — сказала я. — Больно, но лучше. И страшно, но не так, как раньше. Шэдоу сжал мою руку. Его прикосновение было просто присутствием — и этого было достаточно. — Мы команда, — сказал он. — Не оставляем. — Суперкоманда уборщиков призраков, — подмигнул Соник. — Да, — согласился Тейлз, — и если что — у нас теперь есть рингтон. Мы рассмеялись снова, легче, чем прежде. Ночь медленно опускалась, и в её тенях уже не было того холодного присутствия, что пыталось держать наши души в петле. Но я знала: мир оставил на нас след — тонкий отпечаток, который можно было найти в запахе лаванды, в старой записи и в шёпоте, что однажды перекрылся нашим голосом. — Продолжим завтра? — спросил Тейлз. — Нет, — ответила я и улыбнулась. — Завтра мы делаем генеральную уборку. А сегодня… сегодня мы пьем чай, шутим и живём. — И никакой лаванды в подушке, — улыбнулся Соник. — То есть — только декоративно. — Только декоративно, — подтвердила я. Комната наполнилась маленькими шумами: бумажки шуршали, кто‑то уронил ложку, где‑то за окнами загундосил поздний поезд. Мы сидели вместе — слабы и сильны одновременно — и в этой тихой повседневности чувствовалась былая магия: магия того, что мы не одни. И это было главное.