Вернутся к фанфику
Мрачный мой...
27 октября 2025, 18:00[31 октября, канун Дня всех святых]
Дуллахан оставил коня подальше — чтобы не нервировать Джона. Тот терпеть не мог громкого ржания и могильной вони, не говоря уже о дерьме, которое зверюга разбрасывала где ни попадя. Ну и хрен с ним, пусть пасётся в тумане.
Пришлось идти пешком, стуча тяжелыми сапогами по асфальту и стараясь не привлекать к себе внимания. Впрочем, в ночь Самайна это было совсем несложно — вокруг и так творился херов балаган.
Улицы облепили гирлянды фонарей из тыкв, пластиковые скелетики и паутина из ваты. В кронах мелькали сидхи — мелкие пакостники, подсвеченные гирляндами, они сновали среди веток, кидались желудями. Между домами носились стайки ряженых детишек в масках, гремя ведерками с конфетами, — и от их непрекращающегося визга башка Дуллахана, зажатая подмышкой, натурально раскалывалась. Очень хотелось свернуть кому-нибудь шею.
Самайн, блядь. Когда-то люди в эту ночь тряслись под одеялами и шептали молитвы, лишь бы не встретиться с ним ненароком на перекрестке. А теперь? Ëбаный попсовый карнавал.
«Крутой костюм, дядь!» — заорал какой-то пацанёнок. Дуллахана аж перекосило. Он — вестник смерти, здоровенный мужик в древних доспехах и без башки, при виде которого всем положено ссаться от ужаса, — органично вписывался в это хреново безобразие.
Где-то вдали протяжно взвыла банши — хоть кто-то помнит свою работу, — но её визг потонул в грохоте петард и детском оре.
Дуллахан подошел к нужному дому. Окна светились мягким теплым светом, к почтовому ящику скотчем была примотана пластиковая тыква. Дверь, конечно, заперта, но на это ему было насрать. Ни одна дверь в этом мире не могла его остановить. Створка с тихим скрипом распахнулась сама собой, и Всадник шагнул внутрь.
Пахнуло табаком и пряным вином. Дуллахан замер на пороге гостиной, и голова чуть дрогнула подмышкой.
Там, в кресле, развалился его человек.
Джон сидел, закинув ногу на ногу, с большой кружкой в одной руке и истекающей дымом сигаретой — в другой. Влажные волосы растрепаны после душа, рубашка наполовину расстегнута так, что под ней видны острые ключицы. Живой, тёплый, смертный — и почему-то именно его Безголовый любил до хрипоты.
Все вокруг стало мелким и ненужным — тупые детишки, ебаный этот Хэллоуин. Дуллахан глядел на Джона с жадной нежностью, которая не умещалась в груди. Сердце — или что у него там заместо сердца — ухнуло куда-то вниз. Как будто впервые увидел, как будто не держал этого человека в своих огромных лапищах уже сотню раз.
— Ты опоздал, — недовольно бросил Джон, прищурившись.
Дуллахан поежился, неловко переступил с ноги на ногу, переложил голову в другую руку. Да, он был древним духом, кошмаром ночных дорог, пугалом для целых деревень, но рядом с этим смертным мужиком, черт бы его побрал, чувствовал себя так, будто сам — добыча.
— Коня пришлось оставить… — пробормотал он. — А эти твари мелкие бегают, все улицы забили, пока прошёл…
Джон смотрел сурово, но в уголке его губ пряталась усмешка. Он любил его, Дуллахан это знал. Даже когда ворчал. Особенно когда ворчал.
— Страшилище из сказок задержали малолетки в костюмчиках? — хмыкнул он, затягиваясь сигаретой. — Серьезно?
— Ну, я… Прости… — пробурчал Всадник, виновато опуская глаза в пол.
Прежде чем он осмелился вновь взглянуть на Джона, в дверь бешено заколотили.
— Сла-адость или га-адость! — завопил нестройный визгливый хор, заставив Дуллахана нервно поморщиться.
— Иди открой, — кивнул хозяин дома.
— Я? — переспросил Всадник. — Да ну их нахер, мелкие ублюдки.
— Иди-иди. Ты же не боишься детишек, великий Gan Ceann Dubh? — ехидно прищурился Джон.
Дуллахан недовольно поплелся к двери. На крыльце стояла целая банда — ведьма в дурацкой шляпе, вампир с пластиковыми клыками и ваш дружелюбный сосед Человек-паук.
Дуллахан поднял голову повыше — дети уставились, а потом разочарованно загудели.
— Вау, — критически поджала губы ведьмочка, разглядывая его с головы до ног. — Типа рыцарь?
— Башка отвалилась, — добавил вампир, скривившись. — Не очень похоже, видно, что резиновая.
— И доспехи ржавые, — вставил Человек-паук, и вся троица заржала.
В резиновой башке зазвенело от ярости. Если бы не Джон… ох, если бы не Джон. Дуллахан ощерился так, что острые зубы сверкнули в полумраке. Мелкие ублюдки даже не дёрнулись.
— Конфеты давай, — нагло потребовала ведьма.
Он зарычал себе под нос, зачерпнул горсть сладостей из приготовленной у двери миски и сунул в подставленный пакет. Гораздо меньше, чем мерзавцы ждали.
— Жа-адина, — протянул вампир.
— А у тебя клыки кривые, — огрызнулся Дуллахан и со злостью хлопнул дверью.
За спиной раздался взрыв хохота, громкий и искренний — Джон согнулся пополам в кресле.
— Да уж, — выдохнул он, утирая выступившие слезы. — Костюм, конечно, говно. Детишки даже не поняли, кто ты такой. Надо было хоть кровь фальшивую на доспехи побрызгать что ли, для убедительности.
У Дуллахана от этого смеха всё внутри перевернулось — не от злости, наоборот. Как будто его насквозь пробила волна тепла, от которой колени сделались ватными, а грудь сдавило.
— Ну так проверь сам… насколько он убедительный, — процедил Всадник, вытягивая голову вперед на ладонях.
Джон затушил сигарету, отставил кружку с вином и поднялся. Он был ниже, слабее — он был смертным в конце концов — но его хищная уверенность всегда сбивала Дуллахана с ног. Он был хозяином не только в этом небольшом доме — он был хозяином самому Gan Ceann Dubh.
— Проверю, — прошептал он.
Теплые ладони легли на холодные мертвые щеки, большие пальцы мягко уперлись в скулы, и губы — охренительно горячие, требовательные губы — прижались к сухим жестким губам.
Джон пах дымом и вином. Джон целовал его медленно и требовательно. Джон поглаживал его лицо кончиками пальцев как что-то ценное и нужное.
И Дуллахан задыхался. Он отвечал неловко и жадно, пытаясь насытиться, напиться этим человеком. Тишина, в которой он жил веками, взорвалась мягким гулом. Внутри будто сотни бабочек, черт бы их побрал, взлетели разом, пьяные и бешеные. Голова кружилась, земля уходила из-под ног, в груди всё горело, и он хотел только одного — никогда больше не отпускать этот вкус, это тепло, это живое дыхание.
Он тихо застонал и шагнул ближе, прижимаясь к горячему телу.
— Убедительно, — выдохнул Джон, отстраняясь. — Очень.
Его губы блестели, дыхание путалось. Он продолжал обнимать руками голову Дуллахана, смотрел прямо в пустые мертвые глаза — и во взгляде не было ни тени насмешки, только усталое, тёплое счастье.
— Скучал? — хрипло спросил он, заранее зная, что услышит.
Дуллахан сглотнул. Долгий миг не мог выдавить ни слова — просто смотрел в ответ, боялся, что моргнёт, и Джон исчезнет. Потом едва слышно выдохнул:
— Пиздец как скучал.
До боли, до тошноты, до бесконечной высасывающей пустоты внутри. И сейчас в груди будто рвались толстые цепи, срывались засовы. Год без него. Год, проведённый в тумане между мирами, где даже время — не время, а вязкая пустота. И вот — он снова здесь. Снова может быть не палачом, а мужчиной. Смерть снова может дышать в унисон с живым.
— Я тоже, мрачный мой, — улыбнулся Джон. — С прошлого Самайна — считай, вечность.
Он забрал голову из рук Дуллахана и плюхнулся с ней обратно на кресло.
— Снимай эти свои чёртовы доспехи, — скомандовал, закинув ногу на ногу. — Слишком они, блядь, сложные. Хочу тебя, а не твою ржавую банку.
Безголовый послушно принялся возиться с пряжками и ремнями. Кожа скрипела под пальцами, металл позвякивал — и каждая новая застежка давалась тяжелее, чем предыдущая. Потому что Джон, сукин сын, не давал сосредоточиться: сидел, держа его голову на коленях, и покрывал лицо поцелуями.
Тёплые губы касались скул, глазниц, лба. Они жадно скользили по холодной коже, дразня и мучая. Каждое касание прожигало насквозь, влажное дыхание опаляло виски. Язык провёл по уголку рта — и Дуллахан сорвался, хрипло застонал, пальцы предательски дрогнули, запутавшись в ремнях.
— Ну же, — прошептал Джон, губами почти касаясь его рта. — Я жду, Gan Ceann. Не заставляй меня злиться.
И это чертово «я жду» было хуже любого приказа. Голова дрожала у него в руках, тело под доспехами рвалось наружу. Крепкие ремни будто сопротивлялись — а Джон продолжал мучить: впивался в губы короткими жадными поцелуями, втягивал нижнюю, покусывал, облизывал снова.
Дуллахан тяжело выдохнул и сдёрнул последние пластины. Металл грохнулся на пол, он остался обнаженным. Громадный, бледный, мощный — и беззащитный перед смертным.
Джон усмехнулся, ласково провёл пальцами по его щеке, поднялся — и поставил голову на стол.
— Вот так, — мурлыкнул он себе под нос. — А теперь я хочу, чтобы ты видел, как сильно я скучал.
Джон подтолкнул Дуллахана к дивану. Тот тяжело опустился на колени, ухватившись за подлокотник. Его большое бледное тело дрожало — не от страха, а от предвкушения.
Джон задержался. Стянул рубашку, потом штаны, не торопясь — зная, что взгляд, впившийся в него со стола, следит за каждым движением. Голова Дуллахана смотрела с голодом, жадно разглядывала каждую линию — широкие загорелые плечи, мощные бедра, мышцы, перекатывающиеся под кожей. Красивый, охуительно красивый. Его смертный, его человек.
Джон подошёл к безголовому телу сзади, цокнул языком, оглядывая его, провёл рукой по широченной спине, сжал бедро.
— Ебать ты огромный, темный мой… — прошептал он восхищенно. — Как же я соскучился по твоей туше…
Он обхватил свой твердый член, приставил его между ягодиц Дуллахана и резко толкнулся в него. Без смазки, без подготовки, без капли нежности. Безголовый взвыл, дёрнулся, Джон зашипел от болезненного сдавливания — и толкнулся снова.
Он поймал ритм быстро — жёсткий, напористый, яростный. Вцепился руками в бедра Дуллахана и трахал, трахал его грубо, безжалостно, наказывая и награждая одновременно.
— Весь дрожишь, — прохрипел Джон, вынимая полностью и снова вгоняя себя до самых яиц. — Чертов монстр, безголовый ублюдок, с ума по мне сходишь?
— Да… да!.. — стонал в ответ Дуллахан, выгибаясь и захлебываясь собственным дыханием.
Голова на столе дрожала вместе с телом, а в груди Всадника ширилась дикая всепоглощающая нежность — его смертный двигается в нем, берёт его, владеет им, и он — тьма и смерть — принадлежит только ему.
Он вцепился пальцами в диван, сдирая обивку, и подался бёдрами назад, сталкиваясь с горячим телом, насаживаясь на член до упора. Джон взвыл, стиснутый со всех сторон тугими внутренностями.
— Даже без башки умудряешься быть самой жадной тварью, Gan Ceann, — прохрипел он.
Он наклонился вперёд, обхватил Дуллахана, обнял, прижался губами к его спине, оставляя мокрые поцелуи — всаживая зло и жестко, разрывая его изнутри.
Их первый раз всегда был таким — грубым, резким, жадным. Дальше будут другие, еще много — долгие, нежные, медленные, с поцелуями и шёпотом на ухо. Но этот момент после вечности разлуки, этот первый рывок, первый стон, первый крик — был особенным. Им обоим нужно было именно это: яростная, исцеляющая боль, вгрызающаяся в плоть, мучительное ощущение, что они снова нашли друг друга, что тоска и пустота предыдущего года убита, выжжена дотла, что нет ни прошлого, ни будущего, есть только сейчас — в котором оба сгорали от любви.
Джон гнал его беспощадно, толчок за толчком — но всё равно не хватало. Дуллахан стонал, хрипел, рычал — и молил, чтобы это не заканчивалось никогда. Чтобы ночь Самайна длилась вечно, пока живые и мёртвые дышат одним ритмом.
— Джон… я… блядь… — прохрипел он, трясясь от напряжения, и голос его сорвался в звериный рёв.
Джон сжал его крепче, прижался грудью к спине, обжигая горячим срывающимся дыханием.
— Давай, — прорычал он в ухо. — Кончай. Кончай для меня, мрачный мой.
И Дуллахан кончил. Резко, рвано, болезненно, будто его разорвало изнутри. Вся запертая в нем мощь, вся злость и отчаяние вырвались одним яростным толчком — катастрофа, распад и возрождение в одном мгновении. Спина выгнулась так, что казалось, хребет треснет, глаза закатились, губы раскрылись, исторгая страшный нечеловеческий вопль.
Джон держал его, не давая упасть, вбивался до последнего, пока сам не сорвался, впиваясь зубами в бледную кожу на плече. Его освобождение было иным — земным, человеческим, живым, полным плоти и боли, нежности и голода. Он не взрывался — он растворялся. В этой тьме, в этом холоде, в этом теле, которое любил.
Они рухнули вместе, тяжёлые, обессиленные, пахнущие жизнью и смертью. Джон тяжело навалился на его спину, горячий, дрожащий, всё ещё цепляющий его зубами и руками, будто боялся отпустить. Только тяжёлое дыхание и грохот бешено колотящихся сердец наполняли комнату.
Первый раз был закончен. Грубый, хищный, почти мучительный — именно таким он и должен был быть. Не любовью, а возвращением. Не лаской, а криком, доказывающим, что они снова — есть.
А после — было тихо. Но эта тишина была не мертвой, а живой. В открытое окно тянуло запахом прелой листвы, а на улице двое пьяниц горланили разбитную песню, пугая ребятню. Банши выла где-то за рекой, потом сорвалась на визг, будто ругалась. Ей ответил низкий, гортанный рык — должно быть, Чёрный Пёс, вечный сторож Самайна. Этот спор длился каждый год, как будто и не кончался вовсе.
Дуллахан сидел, раскинувшись на диване, обнимая своего человека за плечи, прижимая ближе, словно собирался держать до конца времен. Джон курил — и тонкая струйка дыма медленно стелилась к потолку. На его коленях покоилась голова Всадника — пальцы мягко скользили по волосам, по щеке, ласкали губы, и от каждого касания в глазах вспыхивало тусклое, неверное свечение. Всё ещё звенело в ушах от недавней ярости и страсти, но внутри уже было тихо, спокойно.
— Всегда так, — пробормотал Джон, выпуская дым в потолок. — Жду целый ебучий год, а потом… ночь пролетает.
— Я бы остался, если б мог, — глухо сказал Дуллахан.— Но ты знаешь правила.
Джон криво усмехнулся, но улыбка тут же погасла. Он ткнул Дуллахана пальцем в грудь — не злобно, а устало.
— Да. Твои долбаные правила, эта вечная хуйня, от которой не отвяжешься.
— Я бы всё отдал, чтобы они были другими, — тихо выдохнул Безголовый. — Но у меня только эта ночь.
— Знаю, — Джон откинулся назад, затянулся, глядя в потолок. — Но мне-то легче от этого не становится. Год — это дохуя.
Дуллахан не ответил сразу. Призрачное сердце в его груди будто кто-то сжал в кулаке. Он положил холодную ладонь на теплую живую руку.
— Я… боюсь, — шепнул он. — Что однажды вернусь — и тебя уже не будет.
Джон приподнялся, поднял голову и посмотрел прямо в мертвые глаза.
— Слушай сюда, чудовище, — произнёс он твёрдо. — Пока ты приходишь за мной — я буду здесь. Живой, злой и готовый трахнуть тебя снова. Ты понял?
Дуллахан смотрел на него долго, запоминая, впитывая каждую черту, каждый отблеск в глазах, каждую складку у упрямого рта.
— Я вернусь, — тихо сказал он. — Пусть хоть небеса рухнут — я приду.
Джон усмехнулся и покачал головой.
— Конечно, придешь. Куда ты, блядь, денешься.
И постарайся не опаздывать.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!