Вернутся к фанфику

Смертный мой...

28 октября 2025, 17:17
[Год спустя, начало октября] Капитан спецназа Джон О’Коннор всегда брал отпуск в конце октября — год за годом, вот уже десяток лет. На Хэллоуин он непременно был дома: выставлял у забора пару тыкв с кривыми рожами, готовил миску с конфетами для соседских детишек и наливал себе горячего вина с корицей. Такая вот идиотская традиция, от которой он не мог отказаться. Так было всегда. Так должно было быть и теперь. В начале октября, отправляясь со своим отрядом на очередную операцию в пески какого-то богом забытого региона, Джон уже прикидывал, как после возвращения закинет форму в стирку, соберёт рюкзак и рванёт домой — в свой маленький домик под Дублином. Без приказов, без крови, без войны. Только старый диван, вечный туман с моря, запах мокрых после дождя улиц… и он. Его безголовый ублюдок. Но судьба, сука, как обычно, решила по-своему. Операция пошла по пизде с самого начала. Песок был в зубах, в ушах, в глазах — везде. Они удерживали позицию уже третий день. Командование обещало эвакуацию к рассвету — но, похоже, этот рассвет просто передумал наступать. Джон прикрывал отход группы, когда один из его парней поймал пулю в бедро. — Чёрт! — рявкнул он и, не раздумывая, рванул обратно. Пригнулся, подхватил раненого под мышки и тащил, почти дотащил до укрытия. Пули свистели вокруг, ложились всё ближе. Ещё метр. Ещё полметра. Почти… Пуля влетела в грудь — короткий удар, как будто с силой долбанули кувалдой. Воздух вышибло, ноги подкосились. Он рухнул на колени, задыхаясь, чувствуя, как под пробитой броней все заливает теплом. Только бы дожить до Самайна… Он ведь придёт. Придёт, а меня нет… Так тупо, всего месяц… Прости… Джон успел увидеть, как парня втянули в укрытие. Его втянули тоже — но этого он уже никогда не узнал. Мир замер, звуки боя растворились в густой тишине. Запах пороха и пыли вдруг сменился другим — полевые цветы, клевер, мёд, мокрая трава. Воздух стал прозрачным, как над холмами Ирландии после дождя. — Проклятье, — выдохнул он. — Так вот как пахнет смерть. — Не совсем, — раздался голос, насмешливый и легкий, как колокольчик. Джон моргнул и увидел, что над ним стоит девушка. Бледная, как луна, с длинными золотыми волосами. На ней был белый плащ, подол которого касался травы, хотя вокруг была пыльная пустыня. Красота такая, что даже умирающему захотелось выругаться. — Ну и ну, — сказала она, склонив голову. — Какой красавчик. — Кто ты? — прохрипел капитан. — Ангел? — Фи, — фыркнула девушка. — Ангелы — это в книжках, а я настоящая. Я — банши. — Банши, — повторил Джон. — Значит… это конец? — Меня зовут Айне, — сказала она, присев рядом, и склонила голову набок, с интересом глядя на него. — А ты — капитан Джон О’Коннор. Коренной ирландец. Последний из ветви, за которой я присматриваю. — Не повезло тебе, Айне, — усмехнулся Джон, чувствуя, как подступает темнота. — Без работы теперь останешься. Банши захихикала. — Храбрый и упрямый… Вот ты какой — человек, из-за которого мой тёмный братец потерял покой… Она опустилась на колени, коснулась лба — холодно, как капля росы. — Закрой глаза, Джон О’Коннор. Всё остальное — моя забота. И мир провалился во тьму.

***

[Самайн] Воздух дрожал на тонкой, как паутина, границе между мирами. Дуллахан вышел из тени на перекрестке, его конь бил яростно копытом — всегда нервничал на переходах. Всадник спешился, отпустил скотину пастись и решительным шагом двинулся вперед, зажав башку под мышкой. Он скучал. Твою мать, как же он скучал. Бессчетные дни и ночи в пустоте, где нет времени — и вот, наконец, Самайн. Единственная ночь, когда можно вернуться. Вернуться к нему. Он скучал так сильно, что даже почти не злился на дебильные украшения и толпы ряженых детишек, шмыгающих тут и там. Чуть ли не бегом добрался до знакомого дома — и замер. Света не было. Не было нелепых пластиковых тыкв, которыми Джон всегда украшал дворик. Темнота, тишина — и табличка For Sale на газоне. Дуллахан подошёл ближе. Дверь, как всегда, сама открылась перед ним. Внутри пахло пылью. И… Джоном. Еле-еле, призрачно, будто запах пытался уцепиться за воздух, не исчезнуть, но время уже гнало его прочь. Всё на местах — кружка на столе, старая куртка на вешалке. Только человека нет. Его человека. Всадник прошёл дальше, держа голову в руке, как фонарь, отбрасывающий бледный тусклый свет. На камине стояла фотография. Шестеро мужчин в форме — отряд Джона. Он сам — улыбается в камеру, загорелый, живой, любимый. Дуллахан взял рамку. В его руках она казалась до смешного маленькой. Он стоял, не двигаясь, не чувствуя ни холода в неотапливаемом доме, ни времени. Всё, что в нём было — гнев, тоска, нежность — схлопнулось в ебаную черную дыру. Оказывается, у мёртвого тоже может что-то оборваться внутри. — Ну где ты, сука, — выдохнул он хрипло. — Обещал же быть дома. Молчание в ответ. Дуллахан поставил рамку обратно, шагнул к двери. И если бы у него правда было сердце — оно бы в ту же минуту разорвало ему грудь. Он вышел на улицу и встал посреди двора, не зная, куда себя деть. Мир вокруг потерял краски — осталось только унылое серое небо и запах сырой земли. — Эй, — донёсся сзади знакомый, раздражающе насмешливый голос. — Потерял что-то, братец? Безголовый вздрогнул. Только сейчас понял, что воздух пахнет цветами — полевыми, живыми, совсем не к месту в этой мерзотной осенней ночи. — Айне… — прохрипел он тихо, поворачиваясь. — А то кто ж ещё, — хмыкнула банши. — Ты как обычно, Gan Ceann. Всё шляешься между мирами, хрен найдешь, чтоб тебя Мананнан побрал. Месяц уже гоняюсь. Дуллахан молчал, смотря мимо нее — на дом, на чёрные окна. — Джон… — выдохнул он едва слышно, и голос сорвался. — Его нет. Айне вздохнула, подошла ближе и осторожно коснулась его локтя. — Знаю, — он склонила голову, заглядывая Безголовому в глаза. — Поэтому и пришла. Есть кое-что, что тебе нужно увидеть. Он медленно моргнул, не понимая смысла. — Что? — Пойдём, — сказала она и протянула руку. — Куда? — Не тупи, Gan Ceann. Просто иди за мной, пока я добрая. Дуллахан посмотрел на протянутую руку, потом — на пустой дом. И шагнул к ней. Они шли долго — или, может, совсем не шли. Время здесь вело себя, как пьяное: то растягивалось в липкую вечность, то схлопывалось в один короткий вдох. Туман вокруг густел, тяжелел, вяз — будто не воздух, а мерзкий тёплый кисель. Мир постепенно растворялся, оставляя лишь три звука: лёгкие, почти неслышимые шаги банши, глухой стук копыт за её спиной и тяжелое, неровное дыхание самого Дуллахана. — Долго ещё, Айне? — хрипло спросил он наконец. — Потерпи, братец, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Сюда не каждого пускают. Да и не каждый уходит. Голос её пропадал где-то вдали, а фигура растворялась в тумане. А потом — словно кто-то сорвал покрывало с неба — всё вокруг вспыхнуло светом. В воздухе разлились сладкие запахи мёда, молодой травы, теплой земли после дождя. Безголовый сделал шаг вперёд. Перед ним простирался Тир на Ног, чертова страна вечной молодости. Холмики, цветочки, ветер, поющий над гладью озера — охренительная, неправдоподобная красота. Земля, где не стареют. Где не умирают. Как насмешка над тем, чего он уже не мог иметь. Дуллахан помолчал, глядя, как солнце рассыпается по воде, потом глухо сказал: — Зачем ты меня сюда притащила, Айне? Я не из здешних. Банши усмехнулась, скрестив руки. — А мне кажется, что скоро ты переедешь, Gan Ceann. Смотри внимательнее. Он повернул голову. И застыл. На другом краю поляны стоял человек. Широкоплечий, в чёрной рубашке с засученными рукавами. Он улыбался — и для Дуллахана не было ничего лучше этой улыбки ни в одном из долбаных миров. Джон. Живой. Мир покачнулся. Дуллахан не мог пошевелиться. Стоял, вцепившись в собственную голову, и смотрел. Ни дыхания, ни мыслей — только ослепительное, безумное неверие. Айне скривилась в ухмылке: — Ну, братец, так и будешь стоять как истукан? Иди уже к нему. Но он не мог. Просто стоял — беспомощный, потерянный — и смотрел. И только одно было ясно — он снова дышит тем же воздухом, что и Джон. Банши закатила глаза и театрально всплеснула руками: — Матерь Дану, да что ж вы за парочка… ладно, сами разбирайтесь. Я своё дело сделала, — и растаяла, будто туман. Он шагнул. Один раз, второй. Мир замер в ожидании. На третьем шаге сорвался — побежал, бросился вперед, забыв про все. Едва не уронил собственную голову, когда схватил своего человека, стиснул в объятиях, прижал к себе изо всех сил — и одновременно нежно, осторожно, как величайшую драгоценность, как саму жизнь. — Ну, здорово, мрачный мой, — прошептал Джон, уткнувшись в его плечо. — Я уж думал, не дойдёшь. Они стояли так долго, пока дрожь в руках Дуллахана не улеглась. Пока дыхание, согревающее его плечо не стало привычным, убедительным, таким, в которое можно было поверить. — Пойдём, — сказал наконец Джон, отстраняясь. — Покажу тебе кое-что. Он провел Безголового через поле, по тропе, утопающей в зелени. Шагал уверенно, будто жил здесь уже по меньшей мере сто лет. Вдали слышалась музыка, звенели голоса и мелодичный смех фэйри. И наконец, за поворотом, показался дом — маленький, светлый, с увитыми плющом стенами. — Твой? — хрипло спросил Дуллахан, не решаясь переступить порог. — Мой, — хмыкнул Джон, толкнув дверь. — Заходи уже, тьма моя. Садись, располагайся. Сейчас всё будет. Он достал из шкафа бутылку и два стакана. — Вот, — сказал, наливая, — нужно же отметить встречу. Дуллахан уставился на стакан, потом на него. — Думал, в Тир на Ног не водится вискарь, — хмыкнул он, присаживаясь. — Да всё здесь водится, если знать, где искать, — усмехнулся Джон, открывая пробку. — Ирландец остаётся ирландцем, даже если умудрился умереть. Он плеснул в оба стакана и подвинул один к Безголовому. Тот покосился с сомнением. — Я… не пью. — Ну, попробуй хотя бы, — усмехнулся Джон. — Если потечёт из шеи — будет весело. Уберём потом. Дуллахан вздохнул, взял стакан и осторожно поднёс к губам своей головы, зажатой в другой руке. Сделал глоток. Янтарная жидкость, вместо того чтобы вытечь, растворилась где-то внутри, испарилась в воздухе, оставив только лёгкий дымный аромат. А по телу разлилось что-то обжигающе-теплое. — Ну вот, — подмигнул Джон. — Даже мёртвому иногда нужен глоток человеческого счастья. — Почему ты здесь? — хрипло прервал его Дуллахан. Джон усмехнулся, поставил стакан на стол. — Долгая история, — протянул он, вытягивая из кармана помятую пачку сигарет. — Но ты ведь не торопишься, да? Щёлкнул зажигалкой, затянулся, выпустил тонкую струйку дыма и откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Когда я помер, — начал он негромко, — ждал, что будет тьма. Или пустота. Ну или, на худой конец, твоя мрачная рожа. Но пришла Айне. Огонь-девка, кстати. Сразу говорит: знаю тебя, Джон О’Коннор. Если отпущу, говорит, то псина безголовая расстроится — про тебя то есть. Дуллахан нахмурился, стакан в его пальцах нервно дрогнул. — В общем, вместо того, чтобы по-человечески оплакать мой хладный труп, как положено, она потащила меня к Морриган, — продолжил Джон. Имя богини будто сгустило воздух, сделало его тяжелым и вязким. — Ч-что? — выдохнул Безголовый. — Ага, — подтвердил Джон, ухмыльнувшись. — Красивущая баба, конечно, но, пардон муа, я уже занят. Говорит, Дуллаханчик мой башку свою потерял — и не по службе, вот беда. Долго смотрела — думал, насквозь просмотрит. Потом говорит, хороший воин. Умер достойно. Понравился я ей, в общем. Он замолчал. Дым от сигареты лениво тянулся вверх, и казалось, что в этой паузе слышно, как тихо бьётся сердце Джона — и как совсем не бьётся сердце Дуллахана. Всадник смотрел на него молча, не моргая, пожирая жадным взглядом. — Она подарила мне место здесь, в Тир на Ног, — сказал наконец Джон. — Сказала, что сюда ты можешь приходить без проблем. Дуллахан медленно поднёс стакан к губам своей головы и влил в себя еще виски. Глоток прошёл жаром. — Она… позволила тебе остаться? Ради меня? — хрипло спросил он. — Ага, — Джон кивнул и улыбнулся так, что у Дуллахана внутри всё сжалось. — Сказала, что даже у смерти должно быть что-то своё. Он поднялся, подошел к Безголовому и опустился на колени перед ним. Взял его холодную ладонь и сжал в своих. — Останься со мной, Gan Ceann, — тихо сказал он, глядя снизу вверх. — Я не переживу вечность без твоей мрачной рожи. Вечность. Это слово громыхнуло в голове Дуллахана, как удар колокола в полночной тишине, отдалось эхом под ребрами, — гулкое, тяжелое, не вмещающееся в реальность. Он ведь знал, что такое вечность. Не то, что пишут в сраных стишках. Не вечность, полная света и песен, а та, где ты один. Где нет жизни, нет дыхания, нет прикосновения, только тьма и собственные мысли, жрущие тебя изнутри. Вечность — это когда каждый Самайн ты выходишь из мрака, чтобы увидеть его всего на ночь, а потом снова тонешь в безвременье. Когда счёт ведётся не на дни, а на ожидания. Когда ты знаешь, что однажды его не станет, а ты останешься — и не сможешь даже умереть, чтобы не чувствовать пустоту. Он прожил эту вечность уже. Проклятую, глухую, бесконечную. И вдруг — вот оно, другое слово, другое значение. Не проклятье, а обещание. Вечность вместе. Мир словно вывернулся наизнанку. Внутри всё сжалось и расширилось одновременно — будто бы в груди взорвалась молния. Он не мог пошевелиться. Только смотрел на человека перед собой — на родное любимое лицо, в котором каждая черта выжжена в его памяти до мельчайшей детали. И что-то старое, мёртвое в нём трескалось, ломалось, осыпалось в прах. Мир рушился и собирался заново, только уже без привычной чёрной дыры в груди. Вместо неё — острое, жаркое, невыносимое. То, с чем он не знал, как справиться. Вечность. С ним. Дуллахан вдруг понял, что боится — до чёртиков. Боится поверить. Боится, что всё это сон, обман Морриган, милостыня богов, которая исчезнет, стоит ему моргнуть. Чем он заслужил это чудо? Это счастье. Невероятно. Немыслимо. Страшно. И тут же стало ясно: если сейчас не дотронется, не убедится, что Джон настоящий, он просто развалится на куски. Всадник поднял свою голову над плечами и приставил ее к шее — туда, где ей и было место. Магия полыхнула кругом, линия среза вспыхнула холодным голубым светом и потухла, — и он вдохнул, глубоко, как будто впервые. Джон моргнул, отшатнулся чуть назад. — Нихрена себе, — пробормотал он. — Так ты мог… всегда? — Не в твоем мире, — глухо ответил Дуллахан, проводя рукой по шее. Голос теперь звучал по-другому, глубже, полнее. — Там нет магии. Там я распадаюсь. Здесь — достаточно силы, чтобы быть… живым. Джон усмехнулся, но в глазах мелькнула растерянность. — Странно тебя видеть целым, — признался он. — Вечно таскаешь свою башку как аксессуар. — Привыкай, — буркнул Дуллахан. — Теперь я тут. А потом просто не выдержал. Подался вперед, схватил Джона за плечи и потянул вверх. Джон не успел ни слова сказать — губы Безголового накрыли его губы грубо, неуклюже, с отчаянной силой, вкладывая в этот поцелуй все, что прожил, все, что потерял, все, что боялся потерять снова. И когда Джон ответил, когда пальцы его скользнули по затылку, по шее, по спине, — мир наконец тоже стал целым.

***

— Хочу тебя, чудовище, — прошептал Джон прямо ему в рот. — До чёртового безумия. Всё внутри Дуллахана откликнулось на этот проклятый голос — низкий, хрипловатый, голодный. Он тоже хотел его — отчаянно, до боли, до разрыва. Его всегда тянуло к жизни, но никогда — с такой жадностью. Он жаждал Джона, его тепла, его запаха, его близости — всей этой живой неугомонной человечности, которая так сводила с ума. Хотел его веса сверху, его члена внутри. Мечтал раствориться в нём, исчезнуть между вдохом и выдохом, чтобы исчезли границы, чтобы не было больше ни духа, ни смертного — лишь одно целое. Каждая клетка его тела звенела, требовала, молила… — Возьми меня, — ответил Безголовый, но услышал в ответ тихий смешок. — Нет, — Джон коснулся его губ кончиками пальцев. — В этот раз — нет. Он поднял взгляд, и в нём было что-то новое — какое-то другое безумие, которого Дуллахан еще никогда не видел. Прижал ладонь к обнаженной груди Всадника. — Здесь, в Тир на Ног, всё иначе, — пальцы его медленно скользнули вниз, оставляя за собой дрожь. — Я стал крепче. Выносливее. Добавилось немного лошадиных сил, знаешь ли. Джон усмехнулся, склонился ниже, почти касаясь губами. — Я больше не хрупкий человечек, которого страшный злой безголовый дух мог случайно разорвать в порыве страсти. Так что теперь, мрачный мой, — прошептал он, — может, попробуем иначе? Дуллахан застыл, будто молнией долбануло. Мир на мгновение потерял звук, но слова Джона еще дрожали в воздухе — а он все не мог их осознать. Внутри зашевелился старый страх, врезавшийся ещё с той первой ночи, когда он боялся даже прикоснуться слишком резко, лишь бы не навредить. Но упрямый ирландский ублюдок смотрел прямо в глаза — спокойно, уверенно, с самой невыносимой своей ухмылкой, которую хотелось стереть с его лица поцелуями. Не боялся. Хотел. Звал. — Ты хоть понимаешь, что просишь, mortal mine? — хрипло выдохнул Дуллахан. В глазах Джона вспыхнул огонь — тот самый, из-за которого когда-то Безголовый и потерял покой. — Я прошу, Gan Ceann, чтобы ты перестал быть тенью, — твердо сказал он. — Чтобы больше не сдерживал себя и взял то, чего хочешь. По спине пробежал жаркий ток. Такое поднималось внутри — древнее, темное, голодное, — что он едва мог сопротивляться. — Я хочу чувствовать тебя по-настоящему, тьма моя, — шепнул Джон, и Дуллахан понял, что сопротивляться-то в общем бесполезно. Он просто утонет в этом смертном, как всегда.

***

Джон — его Джон — всегда был сильным. Не из тех долбоебов, что пересчитывают кубики на животе, или страдают синдромом широкой спины. В нём кипела живая, честная сила — звериная, упрямая, добытая потом и боем. Мускулы под ладонью отзывались живо, будто пружина: дёрнешь — взорвётся, отпустишь — расправится. Он двигался как зверь — уверенно, тихо, с хищной грацией того, кто знает, что мир под ним. Но сейчас в этом теле была другая мощь. Нечеловеческая. Что-то текло под кожей Джона, будто свет под тонким льдом — не мигающий, незримый, но ощущаемый каждой клеткой. Магия фэйри, живая и древняя, пропитывала его насквозь. Тир на Ног кормил его силой, как земля кормит корни — без спроса, как должное. Дуллахан чувствовал это с каждым толчком, входя в самую суть этого нового непостижимого Джона — тесную, жгучую, жадную до него. Его смертный стал частью вечности, и теперь у него не осталось ни малейшей причины держать себя в узде. Вся осторожность, страхи, века самоограничения — к чёрту. Всё сгорело нахер в этом жаре. Джон под ним не ломался, не уступал — выдерживал, принимал, распахивая бедра шире, тянулся к нему в ответ, не мог насытиться, просил еще и еще. И каждый вырванный из его глотки низкий рваный стон звучал как обещание: я жив, я твой, я останусь. Вечность — вот что подарила им Морриган. И если она ждала, что они проведут её тихо, — хрен там. Ведь Дуллахан уже потерял его навсегда. И найдя вновь, больше не отпустит. В какой-то миг, когда дыхание спуталось и горячий поток хлынул внутрь, он подумал, что этот Самайн — лучший в его бесконечной жизни. Чёрт возьми, просто охуенный Самайн.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!