Часть 3: «Шрамы»

      «За стойкой этого бара я перестал верить в любовь

Двери по пятницам открою запросто перед любой

Только попозже — и, если можно

Когда уйдёшь, за собой поплотнее закрой 

И взрослые играют, и у взрослых всё просто

Тоскливый дым в наших попойках - вместо тостов

И даже не о чем молчать, но это пока:

Всё поменяет один маленький заказ»

ЛСП - Коктейль

Найти Итачи труда не составляло — он почти всегда был в своём кабинете на втором этаже. Но Саске, как правило, не поднимался сразу. Ему было проще занять место у барной стойки и дождаться, когда брат сам решит спуститься. Бармен, заметив его, только кивнул — младшего Учиху здесь знали в лицо и без слов понимали, кого нужно уведомить. Помещение встречало привычным шумом, громкой музыкой и светом прожекторов, бьющих в глаза. Воздух был густым от смеси табака, алкоголя и сладких ароматов духов. Саске оглядел зал и, как всегда, почувствовал раздражение. Всё вокруг казалось ему слишком показным, пустым, безжизненным. Он никогда не понимал подобных мест: одни продают себя за деньги, другие с удовольствием на это смотрят. Всё это напоминало бесконечный спектакль, в котором никто не хотел быть собой. Да, ему нравилось наблюдать за танцорами, за тем, как ловко они двигаются, будто растворяются в ритме, но вместе с тем внутри поднималось неприятное чувство — жалость, перемешанная с отвращением. Они выглядели красиво, но за этой красотой стояла усталость. И Саске прекрасно это видел. — Здравствуй, — голос Ино прозвучал мягко, с ноткой профессионального очарования, которое идеально подходило атмосфере клуба. — Итачи уже в курсе, что ты здесь, — с лёгкой улыбкой сообщила она, подмигнув. — Спасибо, Ино. Рад тебя видеть, — спокойно ответил Учиха, кивнув. — Взаимно, — девушка слегка наклонила голову, кокетливо поправив выбившуюся прядь. Одного взгляда хватило, чтобы Суйгецу понял намёк и без слов начал готовить любимый напиток постоянного, хоть и редкого гостя. Саске не был завсегдатаем клуба, но его появление никогда не оставалось незамеченным. Сотрудники сразу начинали вести себя собраннее — все знали, кто он, и что лучше не давать повода для раздражения. Даже в лёгком, почти домашнем тоне Ино чувствовалось почтение, с примесью осторожности. На нём — привычная классика: чёрная рубашка, идеально выглаженные брюки, никаких лишних деталей. Всё просто, но со вкусом. Саске не нуждался в дорогих аксессуарах или показной уверенности, чтобы притянуть взгляды — он и так выделялся из толпы. В его походке чувствовалась собранность, в движениях — точность, а в лице — лёгкое спокойствие, словно всё вокруг не стоило и минуты его внимания. И всё же, куда бы он ни пришёл, люди оборачивались. Он не искал внимания — оно находило его само. Иногда это раздражало, особенно когда кто-то делал неловкие попытки заигрывания. Достаточно было одного взгляда — холодного, чуть пронизывающего, — и люди сразу понимали, что вторглись на чужую территорию. Но иногда он позволял себе слабость. Короткие, ничем не обременённые связи, которые к утру стирались из памяти, словно их и не было. Это случалось в те редкие моменты, когда одиночество накрывало слишком внезапно, и мысль о чём-то близком переставала казаться чуждой или глупой. Однако сегодня Саске пришёл вовсе не ради удовольствий — у него были другие цели. Разговор с братом казался куда важнее дешёвых флиртов и взглядов, которыми его провожали. Да и «Lust&Light» никогда не был местом для серьёзных знакомств. Слишком тесный круг, слишком много глаз и языков, готовых передать любое слово дальше. Он не раз замечал, как слухи всплывают быстрее, чем остывает бокал в руке. Здесь всё, что происходило после полуночи, к утру уже знала вся улица. Суйгецу, как и ожидалось, был центром этой маленькой вселенной сплетен. Не злым, не ехидным — просто болтливым. Работая за стойкой, он невольно стал свидетелем сотен тайн и страстей, и теперь не мог молчать. Саске относился к этому спокойно: не осуждал, но и не доверял. В таких местах доверие — роскошь, которую лучше себе не позволять. — Долго ждёшь? — тихий, уверенный голос прозвучал у самого уха, а на плечо легла знакомая тёплая ладонь. — Минут пять, — Саске невольно улыбнулся, не сразу осознав, как сильно за это время успел соскучиться. В присутствии Итачи он всегда ощущал странное спокойствие. — Суйгецу, налей мне виски, — бросил старший Учиха, не повышая тона, но всё равно перекрывая шум клуба. Голос его умел добираться сквозь гул и музыку, словно сам воздух привык ему подчиняться. Сев рядом, Итачи не спешил убирать руку с плеча брата. В его движениях не было ни тени спешки — только мягкая уверенность и то едва уловимое чувство, что рядом с ним всегда можно выдохнуть. — Ну, рассказывай, — взгляд тёмных глаз скользнул по лицу Саске. — Как ты? — Как обычно: работа, дом… и вот на тебя время выкроил, — Саске неторопливо отпил из стакана, не меняя интонации. — Скучная у тебя жизнь, — с мягкой усмешкой заметил Итачи. — Взял бы отпуск, куда-нибудь слетал. А то сидишь в своём участке, света белого не видишь. — Мне и так нормально, — коротко ответил Саске. Итачи только покачал головой, но спорить не стал. Они давно научились не лезть в привычки друг друга. Всё-таки были разными — Итачи относился к жизни проще, принимал всё, как есть, не зацикливался. Саске же, наоборот, гнался за правильностью, за тем, чтобы доказать — всё можно изменить, если захотеть. Иногда казалось, он просто не умел дышать свободно. — Ты отцу не звонил? — спросил он после короткой паузы. Этот разговор хотелось отложить, но нельзя было вечно делать вид, что проблемы не существует. — А должен был? — голос брата стал холоднее, а взгляд упёрся в дно стакана. — Нет, — тяжёлый вздох вырвался сам собой. — Но тебе самому не надоело? Столько лет прошло, а вы до сих пор не общаетесь. — Это был не мой выбор, — ответил Итачи тише, но с той особенной интонацией, от которой у других стыло в груди. Только не у Саске — он давно привык. — Как только он узнал про клуб, сразу вычеркнул меня из семьи. Ты сам говорил. И после того разговора… — он криво усмехнулся. — Лучше бы мы вообще не виделись. — Сейчас всё по-другому, — грустную нотку он всё-таки не сумел спрятать. — Отец спрашивает, как у тебя дела. Для него это уже немало. Он никогда не был открытым человеком, и если смог вообще произнести твоё имя — значит, ещё не всё потеряно. — Мне всё равно, — отрезал Итачи. — Он сам всё разрушил. Ему карьера и репутация оказались важнее сына — и теперь я не собираюсь делать вид, что ничего не было. Они снова замолчали. Саске успел тысячу раз пожалеть, что вообще поднял эту тему. Знал ведь, как брат реагирует на любое упоминание об отце — и всё равно не сумел удержать язык за зубами. Семья — это всегда сложно. Все твердят, что родные — самые важные люди в жизни, и это правда, но почему-то никто не говорит, что именно они способны причинить самую глубокую боль. Оставить след, который не заживает годами. Мы легко раним тех, кто ближе всего, ведь уверены: они не уйдут, простят, поймут. Но когда они всё-таки уходят — не верим, злимся, держим обиду, потому что признать собственную вину куда больнее, чем обвинить другого. В истории с Итачи Саске чувствовал себя бессильным. Он не знал, как помочь — ни брату, ни отцу. Конфликт был не его, но достался ему по наследству, как старое, никому не нужное наследие. А характер у обоих был тот ещё — упрямый, каменный. И самое горькое — то, как этот холод медленно разрушал их мать. Она теряла покой, наблюдая, как два самых дорогих ей человека становятся чужими. И всё ещё отказывалась верить, что такая мелочь, такая глупость могла так сильно их рассорить. Итачи первым нарушил тишину. Он поставил пустой стакан на стойку, наклонился вперёд и чуть усмехнулся, будто пытаясь стряхнуть с себя эту тяжесть, что повисла между ними. — Ладно, проехали, — начал он. — Расскажи лучше, как дела на работе. — Ого, ты сам просишь, чтобы я рассказал тебе о работе? — хмыкнул Саске, скептически приподняв бровь. — По выражению лица вижу, что тебе не терпится, — усмехнулся Итачи, беря у бармена бутылку и вновь наполняя оба стакана. — Ну, раз ты настаиваешь, — брюнет сделал глоток, наслаждаясь коротким моментом покоя. — Взял новое дело. Убийство и ограбление. Но улик никаких — только шрам на руке подозреваемого. Похоже, затянется надолго. — Ты говоришь так каждый раз, —заметил Итачи. — А потом закрываешь дело за три недели, максимум за месяц. В каком районе случилось? — В Браунсвилле, — от одного упоминания этого места в горле запершило. — Не удивлён, — покачал головой старший. — У меня много ребят оттуда работают. Все мечтают свалить в Манхэттен. Гаара, Наруто — это только те, кого я сразу вспомнил. Остальные тоже не из самых благополучных мест.  — Ну и коллектив, — фыркнул Саске, скользнув взглядом по залу. — Ты их по какому принципу-то набирал? — Так, цыц, — старший Учиха нахмурил брови, скрестив руки на груди. — Не обижай моих морских свинок. — Прошу прощения, — Саске прыснул от такого сравнения и переглянулся с Суйгецу, который тоже едва сдерживал улыбку. — У меня только хорошие люди работают, и не важно, откуда они родом, — уже серьезнее произнёс Итачи. — Так что не суди всех по обложке, Саске. Младший Учиха откинулся на спинку стула, лениво покачивая в руках стакан, и позволил себе короткую передышку от всего — от службы, от бесконечных разбирательств, от людей, которых нужно было контролировать, наказывать или спасать. Здесь, среди приглушённого света и тихого гулкого смеха, можно было просто быть. Без ожиданий и обязанностей. Саске поймал себя на мысли, что давно не смеялся искренне. Даже сейчас уголки губ дрогнули неосознанно, когда Итачи что-то сказал бармену, — видимо, пошутил, потому что Суйгецу едва не расплескал виски, давясь от смеха. И в этот момент всё вокруг казалось почти нормальным. Почти таким, каким должно быть: брат рядом, вокруг — люди, шум, музыка, жизнь. И даже если завтра снова придётся надеть привычную холодную маску, — сегодня он позволил себе немного тепла. — Итачи, у меня к вам просьба, — уловив момент, когда у начальника было хорошее настроение, протянул Хозуки, привычно облокотившись на стойку. — Могу я ненадолго отлучиться? У меня девушка переезжает, ей срочно нужна моя помощь. — А напитки нам кто мешать будет? — Итачи приподнял бровь, а голос звучал с ленивой насмешкой.  — Ну пожалуйста, шеф. Я быстро, честное слово, — Суйгецу состроил жалобную мину и сложил руки в умоляющем жесте. — Ну… — протянул Учиха, будто взвешивая все за и против, а потом махнул рукой. — Ладно, иди. Я попрошу Наруто встать за бар — всё равно халтурит. — Вы самый лучший начальник на свете! — не удержался Суйгецу, довольный до ушей. Бросив тряпку в сторону и поправив воротник рубашки, он поспешно скрылся из виду, явно пока мужчина не передумал. — Ты слишком добрый, Итачи, — закатил глаза брюнет. — Нельзя так, разбалуешь. — Я сам разберусь, — лениво отозвался старший, глядя на брата поверх стакана. — Командуй у себя в участке, не лезь в мой клуб, — добавил он, но в голосе не было ни капли злости — лишь привычная насмешка. Он опустил взгляд на запястье, где поблескивали часы, и тихо выругался: — Чёрт, совсем забыл. — Спешишь куда-то? — не упустил момент Саске. — Есть немного, — признался Итачи, уже поднимаясь со стула. — Сейчас завоз алкоголя должен быть. Нужно встретить поставщика и всё принять, а то потом начнут путать накладные. Подождёшь? — на лице мелькнул лёгкий оттенок вины. — Без проблем, — кивнул Саске, снова потянувшись к стакану. Когда брат скрылся из виду, Саске остался один посреди полумрака и мерцающих огней. Толпа жила своей жизнью — кто-то смеялся, кто-то флиртовал, кто-то просто искал взглядом спасение от одиночества. А он просто сидел, молча крутя стакан в пальцах.  Лёгкий аромат спиртного смешивался с запахом сигарет и клубного дыма, а время словно растворилось — ни спешки, ни суеты, только ленивое течение мыслей и редкие вспышки света, отражающиеся в янтарной жидкости.

***

Весь день Наруто провёл за учебниками, склонившись над конспектами и медицинскими справочниками, пока глаза не начали слипаться. Учёба выматывала, но бросить он не мог — слишком дорого стоило это решение. Он сам оплатил поступление, сам поставил перед собой цель и теперь не имел права сдаться. Всё, что у него было, — упорство и гордость. Однако сосредоточиться было нелегко. Мысли всё время возвращались к последнему разговору с отцом — тому самому, после которого между ними окончательно пролегла черта. С каждым разом Наруто всё яснее понимал: они не семья, а просто два человека, которых связывало лишь общее ДНК. Он больше не хотел доказывать, не хотел объяснять. Просто жить своей жизнью, подальше от человека, что однажды разрушил его жизнь. Вспомнив выражение лица Минато, когда тот узнал, где теперь работает сын, блондин невольно усмехнулся. Презрение, брезгливость — будто тот имел право кого-то осуждать. Человек, не державший в руках ничего тяжелее бутылки, смеет говорить о чести и достоинстве? Смешно. Мир почему-то был к нему снисходителен — позволял выживать, спиваться, разрушать чужие жизни и всё равно оставаться безнаказанным. Только вот Наруто не собирался потакать всем его прихотям — даже если тот пригрозит рассказать Кушине о работе. Плевать. Ничто не заставит Узумаки склонить голову перед этим человеком. И увольняться он тоже не собирался — доход есть? Есть. График устраивает? Устраивает. А остальное его мало волновало. Кстати, о работе. Сегодняшняя смена начиналась в одиннадцать вечера, а часы на экране телефона показывали 22:00. — Твою мать, — выругался Наруто, вскакивая с кресла. Как, черт возьми, можно было забыть, что сегодня не выходной? Иногда он искренне ненавидел себя за собственную рассеянность и хроническую непунктуальность. Чтобы добраться со своего района до Манхэттена, нужно было минимум полтора часа — не меньше. А значит, опоздание ему гарантировано. — Отлично, просто прекрасно, — пробормотал он, уже на ходу натягивая джинсы и пытаясь одной рукой застегнуть ремень, другой — нащупать телефон.  Вы: Гаара, я опоздаю (( 22:02 Гаара: Я прикрою, но поспеши. 22:02 Вы: Спасибо, ты лучший!! 22:03 Похоже, удача всё-таки решила дать ему фору. Оставалось надеяться, что автобус тоже проявит милосердие — хоть раз за всё это время. К счастью, Кушина сегодня на ночной смене. Значит, не придётся спешно придумывать оправдания, куда он сорвался среди ночи. Наруто наспех натянул ветровку, сунул в карман телефон и ключи, захлопнул дверь — и тишина дома сменилась прохладным шорохом улицы. Ночной воздух ударил в лицо, резкий, сырой — пахнущий мокрым асфальтом, дымом и едва уловимым ароматом кофе из круглосуточной кофейни на углу. Он перешёл на бег, чувствуя, как рюкзак бьётся о спину, а дыхание становится всё короче. Холодный ветер бил в щёки, путаясь в светлых волосах, отчего глаза начинали слезиться. Музыка в наушниках молчала — на неё просто не было времени. Во дворе горели редкие фонари, растягивая тени по потрескавшемуся бетону. В окнах ещё теплился свет: кто-то ужинал, кто-то включил телевизор на полную, а кто-то просто не мог заснуть. Наруто коротко кивал соседям, которых встречал на пути — мужчине с собакой, женщине в халате, выглянувшей из подъезда. В ответ получал удивлённые взгляды, но ему было не до этого. Извинения подождут. Сейчас главное — успеть. Он вылетел на главную улицу, почти скользя по мокрой брусчатке. Вдалеке, на остановке, уже виднелись фары — яркие, режущие глаза. Сердце ухнуло вниз. Автобус. Его автобус. Лёгкая боль прострелила бок, дыхание сбилось, но он не остановился. Асфальт под ногами словно плавился, звуки сливались в один гул — и всё, что оставалось, это эти далекие огни транспорта. Он махнул рукой, почти выкрикнув что-то, но шум двигателя заглушил его голос. Водитель, видимо, заметил фигуру, несущуюся по улице, и, к счастью, замедлил ход. Двери распахнулись с шипением. Наруто влетел внутрь, тяжело дыша и машинально доставая проездной. Щёки горели, пальцы дрожали, но на губах появилась облегчённая, почти довольная усмешка. — Успел, — выдохнул он и с шумом опустился на первое попавшееся сиденье. В груди неприятно тянуло, словно воздух застревал где-то между рёбрами, но Наруто не придавал этому значения — сейчас важно было просто доехать. Он закрыл глаза, чувствуя, как холодный воздух из окна обжигает кожу. Люди в автобусе исподтишка косились, кто-то даже недовольно цокнул, мол, чего носишься как угорелый.  Он бы, может, и извинился, да только сил не было. В конце концов, не их дело, куда и зачем он мчится. Автобус медленно продвигался по знакомым улицам его района, оставляя позади шумные дома и оживлённые перекрёстки. Наруто наблюдал, как привычный пейзаж постепенно меняется: низкие жилые дома сменяются высотками, узкие улочки расширяются, а движение транспорта становится плотнее. Чем ближе Наруто к центру города, тем сильнее ощущался контраст между привычной тишиной дома и шумом мегаполиса, готового встретить его своей суетой. Езда на общественном транспорте ассоциировалась у Узумаки с безысходностью. Ты сидишь, слушаешь гул мотора и ждёшь, когда наконец объявят твою остановку, а до этого просто смотришь в одну точку, пока мысли в голове медленно съедают изнутри, заставляя смириться. Вокруг — такие же люди, и блондину нравилось размышлять об их проблемах и жизни. Странно осознавать, что только для самого себя ты являешься особенным человеком и только тебе есть дело до своих тараканов. Каким бы близким ни был человек, он всё равно не поставит твои переживания выше собственных. Увы, но каждый в этом мире по-своему одинок, и никто должным образом не сможет почувствовать себя в шкуре другого или искренне понять чужую боль. Однако блондин не осуждал за это — со временем он и сам понял, что выжить в социуме можно лишь благодаря жестокому эгоизму. Он знал это по собственному опыту: даже родители порой ставят своего ребёнка далеко не на первое место. Да уж, странные мысли лезли в его забитую голову. Возможно, на настроение влияли «Arctic Monkeys», напевавшие знакомые строчки в наушниках, которые юноша всё-таки решил распутать, а, возможно, осенняя хандра просто настигла его сознание куда раньше обычного. Узумаки не любил осень. В её промозглой тишине было что-то давящее, словно сам воздух пропитан тоской. Город тонул в дождях, и его собственное настроение — вместе с ним. Кроссовки с каждым шагом цепляли грязь, но и сам блондин чувствовал себя в неё увязшим. — Конечная, молодой человек, — хриплый, прокуренный голос водителя выдернул блондина из оцепенения. В ответ Наруто ничего говорить не стал — много чести. Да и смысла не было: настроение сегодня настолько паршивое, что любое слово вылилось бы в бессмысленное дерьмо, от которого, пожалуй, покривился бы даже видавший всякое водитель автобуса. Выйдя на улицу, блондин обернулся и заметил, как девушка, оставшаяся последним пассажиром, направилась к переднему сиденью и опустилась на колени перед не особо симпатичным мужчиной. Цель незнакомки Наруто была не ясна, но всё выглядело обоюдно, так что влезать не имело смысла. Глядя на неё, блондин вдруг понял, что почти ничем не отличается от подобных персонажей. Ну, разве что до секса за деньги не опустился — а в остальном суть та же. К горлу подступила тошнота, но юноша заставил себя выдохнуть и успокоиться. Впереди уже виднелось место его «обожаемой» работы — как нельзя кстати. Закатив глаза, он тут же скрылся в гримёрке, не желая находиться с мудаками дольше положенного. — Ты вовремя, — выдохнул Гаара, сидя на кожаном диване с сигаретой. — Итачи всё время с братом на баре провёл, недавно вышел разбираться с накладными и сказал, чтобы ты Суйгецу подменил. — Ну, всё равно спасибо, что… — Наруто осёкся, уставившись на разбитое в дребезги зеркало. — Сука! Гандоны ебучие! — Да ты сам отчасти виноват, что коллектив тебя не воспринимает, — спокойно заметил Гаара. — Чего? — блондину искренне хотелось верить, что ему послышалось. — Ну сам подумай, — парень струсил пепел в пустую пачку из-под сигарет. — По их мнению, ты ведёшь себя высокомерно. — Как я себя веду!? — Узумаки стряхнул осколки на пол, но не рассчитал силу и порезал руку. — Пиздец. — Аккуратнее, придурок, — Гаара вздохнул и поманил его к себе, доставая из шкафчика аптечку. — Я о том, что ты уже месяц тут, а в приватки не ходишь. — И что, мне теперь ебаться направо и налево, лишь бы эти уроды от меня отстали? — не унимался Наруто. — Зачем же так радикально? — усмехнулся он. — Сделай вид, что идёшь с клиентом в приватку, а сам перед этим подмешай ему снотворное — он отрубится и уснёт. — Где я тебе сейчас снотворное достану? — раздражённо дернулся Наруто. Гаара хитро улыбнулся, глаза сверкнули: — Для этого у тебя есть я.

***

Что ж, переодевшись в форму бармена, Узумаки поспешил занять своё место за стойкой. Пузырёк с таблетками, которые Гаара любезно одолжил, он сунул в карман брюк. Подсыпать лекарство — дело нехитрое, у бармена возможностей для этого хоть отбавляй. Другое дело — кому. Не с первым же встречным идти на секс… пусть даже воображаемый. — Повтори, — тяжелый, ровный голос окликнул блондина, и тот перевёл взгляд на пустой стакан клиента. Незнакомец был поразительно красив. Настолько, что его лик совершенно не вписывался в атмосферу заведения: тусклые лампы, запах дешёвого алкоголя и гул усталых голосов казались рядом с ним чем-то низким, грязным, недостойным. Он не выглядел человеком, привыкшим скитаться по подобным местам. Чем дольше Наруто смотрел в его тёмные глаза, тем сильнее они утягивали в пустоту чужой жизни, а шансов на побег оставалось всё меньше. Несмотря на внешнюю привлекательность, от этого мужчины исходила холодная, пугающая энергетика, перекрывая собой все положительные качества. Мысли Наруто оформились в одну — нашёл. Подходящий вариант для их с Гаарой хитрого плана. Красивый, статный, как раз то, что нужно.  Блондин не чувствовал вины — зачем? Люди, которые приходят в такие места, редко бывают хорошими. И если этот сидит здесь — значит, жалеть его точно не стоит. Плавным движением Узумаки наполнил стакан дорогим алкоголем, не забыв при этом добавить секретный ингредиент. По идее, тот должен был подействовать минут через десять — не слишком быстро, чтобы вызвать подозрения, и не слишком поздно, чтобы клиент не успел уйти. Значит, нужно чем-то развлечь этого мужчину, пока не сбежал. Парень подвинул стакан ближе, но реакции не последовало. Незнакомец лишь склонил голову к барной стойке и тяжело выдохнул. Минута. Две. Похоже, пить он больше не собирался. — У вас что-то случилось? — блондин поспешил включить своё фирменное обаяние, чтобы план окончательно не пошёл коту под хвост. — А тебе какое дело? — хмыкнул мужчина, даже не глядя в его сторону. — Ну, может, я смогу чем-то помочь? — Наруто не собирался сдаваться. — Чем ты сможешь помочь капитану полиции? — тон оставался насмешливым, но мужчина наконец поднял голову. Внутри у Наруто всё похолодело. Он собирался накачать снотворным капитана полиции? Отлично. Просто блестяще. — А почему нет? — выдавил он с натянутой улыбкой. — Если я бармен, это не значит, что кроме напитков больше ничего не умею. — Смешно, — цокнул брюнет и, подумав пару секунд, всё же взял стакан. Одним глотком осушил его до дна, даже не подозревая, что вместе с алкоголем проглотил кое-что лишнее. — Слушай, я из Браунсвилла, — бросил Наруто, стараясь отвлечь от неловкости. — С криминалом познакомился ещё в детстве, так что глаза можешь не закатывать. — Из Браунсвилла? — мужчина слегка оживился, в голосе появилась заинтересованность. — Ага. В том районе недавно бабку грохнули, ты, наверное, слышал. Взгляд брюнета стал внимательным, цепким. Узумаки едва сдержал довольную улыбку — ненавидел, когда его недооценивали. Сейчас был шанс доказать этому самодовольному типу, что он действительно может быть полезным. — Слышал, — ответил тот, стараясь казаться безразличным, но получалось плохо. — И что, тебе что-то известно? — Нет, — Наруто усмехнулся. — Но если расскажешь подробнее, может, я и помогу. — Чёрт, да какой подробнее, — устало выдохнул мужчина. — У меня из улик только ебучий шрам на кисти. — На кисти? — в голове Наруто будто вспыхнул свет. Воспоминание, болезненно ясное, хлестнуло по сознанию. — Не такой, случайно? Он осторожно взял чужую руку, пальцем нарисовав на коже три ровные линии — невидимые, но глубоко въевшиеся в память. Глаза брюнета на миг прояснились. Он вытащил телефон, что-то пролистал и протянул экран Наруто. — Узнаёшь? — голос был тихим. — Да… — слова застряли в горле. Внутри всё перевернулось, словно его выдернули из настоящего и швырнули в прошлое. — Я знаю, кто это. *** Школа никогда не была для Узумаки местом приятных воспоминаний. В её стенах в основном учились дети из неблагополучных семей — шумные, грубые, привыкшие решать конфликты кулаками. Но встречались и исключения: богатенькие наследники, чьи родители, жаждущие «воспитать в ребёнке самостоятельность», отправляли их в эту среду, чтобы те узнали цену жизни без привилегий. На деле же всё выходило наоборот. Присутствие таких учеников делало школу невыносимой. Разница в положении была слишком очевидной — и те, кто должен был стать примером, превращались в тех, кто унижал. Издевательства становились всё жестче, безжалостнее. Мажоры находили особое удовольствие в том, чтобы смотреть, как «низший слой общества» умоляет оставить их в покое, вытирая кровь с лица и проглатывая унижения. Учителям было плевать. Пока родители богатеньких скидывались на «ремонт», никто не интересовался, что творится на переменах. Никого не волновало, что половина класса боится выходить за ворота после уроков — просто чтобы не столкнуться со своими мучителями. Казалось бы, всё должно было быть наоборот: именно мажоров должны были презирать, ведь они отличались от толпы. Но деньги быстро расставили приоритеты. Достаточно было пары зелёных купюр, чтобы переманить на свою сторону тех, кто был сильнее, — и вскоре у избалованных детишек появился собственный «авторитет», прикрытый кулаками других. В классе Наруто тоже был такой человек. Киба. Со стороны могло показаться, что у него есть статус, что его уважают и даже немного побаиваются. Но Наруто видел — всё это лишь показуха, тонкая, плохо натянутая маска. На деле его «друзья» были гораздо сильнее — не физически, а морально. Они чувствовали власть, а Киба — её отсутствие. Потому и позволял тянуть из себя деньги пачками, получая взамен сомнительное чувство безопасности и иллюзию принадлежности к чему-то большему. Ходили они всегда впятером — громкие, самоуверенные, с тем самым взглядом свысока, словно весь мир находился в их скользких руках. Их смех раздавался в коридорах, как сигнал о тревоге: если слышишь его, лучше свернуть за угол. Мерзко. Гадко. Именно так Наруто описывал их поведение и показную самоуверенность. Он достаточно насмотрелся, как те, кого называли слабыми, оставались за бортом, — с разбитыми губами, опущенными глазами и страхом перед очередной переменой. — Эй, Узумаки, — окликнул его Киба, ожидая реакции. Но её не последовало. Друзья шатена уже начали посмеиваться, видя, как тот снова пытается самоутвердиться, а в ответ — тишина. — Ты оглох? — не унимался он и подошёл ближе, хватая блондина за волосы. — Отвечай, когда с тобой разговаривают. — Нахуй иди, — Узумаки спокойно перехватил руку и выкрутил её до хруста. — Мудила. — Сука! — Киба скривился, но быстро оправился и врезал коленом в живот. Драка вспыхнула мгновенно. Стулья заскрипели, тетради полетели на пол, а толпа учеников расступилась, образуя круг. Никто не спешил вмешиваться — наоборот, всем было интересно. Для них это стало привычным зрелищем: кто-то получает по лицу, кто-то орёт, а ты просто стоишь рядом и смотришь. Когда рука в очередной раз летела блондину в лицо, он всё же успел схватить её за запястье, предотвращая удар. Взгляд зацепился за три странных шрама, от которых в жилах мгновенно стыла кровь. Они были глубокие, словно выжженные, и по ним сразу было видно — сделаны не случайно. Киба заметил, что соперник завис, разглядывая его руку, и поспешил выдернуть её из стальной хватки. — Что? Папочка постарался? — Узумаки сам от себя не ожидал таких слов. Он никогда не считал нужным опускаться до оскорблений такого формата, но сейчас не смог сдержаться. — Я убью тебя, Узумаки, — прошипел шатен, сверкнув глазами, в которых полыхала ярость. Он резко развернулся и направился к выходу. Наруто нахмурился — такое поведение совсем не вязалось с угрозой, но через мгновение прозвенел звонок, напоминая, где они находятся. Киба родился в богатой семье, но отношения с родителями у него были отвратительные. Парень с детства тянулся к неприятностям, связывался с сомнительными людьми, воровал, лишь бы заработать авторитет среди тех, кого называл друзьями. Отец устал от постоянных скандалов и в итоге отправил сына в школу «для бедных». Поставил ультиматум: будешь вести себя как человек — будешь жить как человек. Однако всё вышло наоборот. Киба стал ещё агрессивнее, чаще попадал в драки, прогуливал уроки и творил всё, что только могло бы вызвать отвращение у любого, кто пытался в нём видеть хоть что-то хорошее. Наруто знал, что значит жить без понимания. Когда тебе вроде бы есть куда возвращаться, но дома тебя всё равно не ждут. Однако, в отличие от Кибы, он никогда не давал поводов считать себя проблемным. Делал, что нужно, не лез на рожон, не искал неприятностей. Жалости к Инузуке не было. Осуждения — тоже. Просто факт: каждый справляется со своим дерьмом по-разному. Но оправдания тому, что он творил, не существовало. Вести себя как отброс — выбор, а не бунт… На следующий день о драке узнала директриса. Она не стала откладывать разговор и сразу вызвала обоих парней вместе с их родителями в школу. Наруто сидел в коридоре перед кабинетом, нервно теребя край рукава. С каждым шагом Кушины по направлению к нему внутри всё холодело. Он не боялся наказания — он боялся её взгляда. Того самого, в котором всегда смешивались усталость, тревога и безусловная любовь, от которой становилось ещё стыднее. Когда они вошли внутрь, женщина сразу взяла всё под контроль: спокойно, уверенно, даже с лёгкой улыбкой. Сказала, что во всём разберётся, что верит сыну. Но Наруто всё равно не мог избавиться от тяжести, осевшей в груди. Он чувствовал себя виноватым, словно подвёл не только её, но и самого себя. Сколько бы она ни говорила, что всё хорошо, он знал — этой ночью она снова не уснёт. Ебучий Киба. — Вы же понимаете, что насилию в школе не место? — томный голос женщины звучал строго и холодно. — Само собой, — спокойно кивнула Кушина. — Наруто очень жаль, что так вышло. Да, солнышко? — щеки блондина тут же залились краской, особенно после того, как послышался приглушённый смешок со стороны Кибы. Мама не могла избавиться от привычки называть его так на людях. — Мне очень жаль, извините, — выдохнул Наруто. В его голосе не было ни грамма искренности, но парню было всё равно — извиняться перед таким человеком, как Инузука, хотелось в последнюю очередь. — Ты не передо мной извиняться должен, — голос директрисы стал ещё строже. Естественно, сын богатых родителей будет прав в любой ситуации. — Подождите, — Кушина подняла голову, и в её взгляде мелькнула сталь. — А где родители самого Кибы? Почему мой сын должен извиняться, хотя мы даже не разобрались, что произошло? — Мам, не надо, — тихо произнёс Наруто. Он понимал — любое слово, сказанное в защиту, всё только испортит. Здесь правды не существовало. Была только иерархия, выстроенная из денег, лицемерия и громких фамилий. Внутри всё кипело. От несправедливости, от этой показательной сцены, от жалких попыток системы сделать вид, будто она «воспитывает». Он знал: смысл этих разговоров не в истине, а в сохранении видимости порядка. В этом мире никому не нужна правда. Нужна тишина. Он перевёл взгляд на Кибу — тот сидел, развалившись в кресле, и нагло ухмылялся. Как же просто быть уверенным в себе, когда за спиной папин кошелёк. — Прости, что ударил тебя, — спокойно произнёс Наруто. — Что? — переспросил Киба, притворно щурясь. — Не расслышал. — Прости, что ударил тебя, — повторил блондин, чуть громче. Слова застряли в горле. Они не имели веса, не несли смысла — пустая формальность, чтобы все могли выдохнуть и забыть. Но в душе Наруто копилось что-то тёмное и тяжёлое. Он понимал: мир устроен так, что извиняются всегда не те. И чем искреннее человек, тем больнее ему жить. — Даже не знаю… — протянул Киба, делая вид, что размышляет. — Хватит, — голос директрисы прорезал воздух. — Все свободны. Послевкусие после встречи было мерзким. Таким, что воздух лип к коже, а внутри всё сжималось от отвращения к себе. Хотелось смыть позор, до крови тереть кожу, пока не станет легче, но Наруто знал — никакая вода не сможет стереть память. Кушина старалась держаться. Поблагодарила сына за «смелость» и «взрослый поступок», улыбнулась — устало, но тепло — и поспешила на работу. А он остался стоять на школьном дворе, не зная, куда себя деть. Возвращаться домой не хотелось. Да и куда идти, если внутри пусто? Мозг гудел, словно перегруженный провод. Мысли били током, одна больнее другой. Всё казалось неправильным, гнилым. Мир дерьмо — и с этим нужно смириться. В нём дерьмово жить, дерьмово дышать, дерьмово чувствовать. И не стоит строить из себя страдальца, потому что жалость к себе — это роскошь. А ему и роскошь, и жалость были не по карману. На мгновение захотелось с кем-то поговорить — просто выговориться, чтобы стало хоть чуть полегче. Но этот порыв угас так же быстро, как и возник. Он знал, что люди, которых он называл друзьями, — не те, с кем можно делить боль. Они — для смеха, для пива, для шумных разговоров, чтобы на время забыть, кто ты и почему тебе так паршиво. С душой, переполненной до краёв, оставалось только молчание. Оно казалось надёжнее любых слов. Наруто не жаловался. Он привык. Любил одиночество, потому что оно не предавало. Связи, дружба, обещания — всё это пустые слова, которыми прикрывают страх быть одному. Но, в конечном итоге, каждый остаётся один. И когда придёт момент — бросят. Бросят обязательно. Так устроен этот грёбаный мир. Делая ещё один шаг в сторону курилки, где старшеклассники обычно проводили время, Наруто ощутил тяжесть на плече — сильная рука прижала его к стене, пригвоздив к холодной поверхности. И снова это лицо. Киба. Он стоял слишком близко, глаза сверкали яростью, настоящей, необузданной. Внутри всё сжималось от напряжения. Выйти было невозможно: сзади, по бокам — кольцо из тел, наблюдающих и молча поддакивающих. Интересно, сколько Инузука заплатил своим дружкам за такую «услугу»? — Ну что, теперь ты не такой смелый, Узумаки? — холодно, почти с издевкой, произнёс Киба. — Хочешь ещё что-нибудь сказать про моих родителей? — Пошёл ты, — прошипел блондин. Сжатая рука на горле мешала дышать, мешала говорить. — Закончил? — хищная улыбка, лезвие в руке, на кисти которой красовались три ровных шрама и холодный блеск металла. — Его мне подарил отец. Мой «папочка», как ты выразился,— и Киба скользнул ножом по лицу. Боль? Нет. Страшно? Тоже нет. Просто стало… жаль. Жаль, что в мире, где добро должно быть законом, вокруг столько безумного зла. Жаль, что у людей с деньгами, статусом, властью вырастают такие существа — отродья, которые смеются, пока другие терпят. — Запомни этот момент, — медленно провёл лезвием по щеке, оставляя тонкую линию, из которой стекали капли крови. — И потом думай, прежде чем говорить. Три ровные полосы с каждой стороны. Боль расползалась от щеки к шее, скользила вниз по позвоночнику, впиваясь в мышцы, прожигая нервы, пока тело не начало подрагивать от внутреннего напряжения. Казалось, сама кожа дышит огнём, а под ней — лишь пепел. Лицо горело, но Наруто не двинулся. Не имел права дрогнуть. Показать слабость — значит признать, что они победили. А он не позволит. Не этому ублюдку, не тем, кто наблюдал, не этому миру, где боль стала нормой. Эти шрамы останутся навсегда. Не только на лице — глубже, под кожей, под костями, где-то там, где живёт память. Стоит только взглянуть в зеркало — и время снова рассекает кожу, запах железа возвращается, дыхание перехватывает и всё происходит заново.  Боль стала спутником. Она поселилась в теле, в горле, где застряли крики, в руках, которые не успели защититься. Она шепчет, что жизнь несправедлива, что никому нет дела до твоих синяков и шрамов.  Мир жесток. Он требует быть сильным. Он рвёт, калечит, но всё равно заставляет вставать, потому что если упадёшь — растопчут. А Наруто не позволит. Он будет стоять. С этими шрамами. С этой болью. Пока кожа не зарастёт, а сердце не научится биться без жалости к себе.

***

— Кто?! — мужчина вскрикнул, но тут же пошатнулся, хватаясь за стойку. Глаза затуманились, веки стали тяжёлыми, и через мгновение он бессильно осел. Наруто лишь коротко хмыкнул, обходя стойку. Подхватив безвольно оседающего мужчину, он едва не оступился — тот оказался неожиданно тяжелым. Плечо неприятно заныло под его весом, но парень не стал сбрасывать ношу. Стиснув зубы, он подхватил его крепче, перекинув руку клиента себе за шею, и двинулся в сторону приватных комнат. Довести мужчину оказалось не так-то просто. Каждый шаг давался с усилием — чужое тело висело мертвым грузом, мешая двигаться. Под ногами скрипел пол, откуда-то тянуло перегаром и кофе, а в воздухе стоял сладковатый запах алкоголя, перемешанный с духами посетителей. Наруто выругался сквозь зубы, когда мужчина вдруг соскользнул вниз, но не остановился. Он чувствовал на себе взгляды — любопытные, оценивающие, откровенно насмешливые. Ино у стены хихикнула, кто-то тихо присвистнул. Он нарочно шёл медленно, словно демонстративно не собирался прятать происходящее. Пусть смотрят. Пусть строят догадки. Всё равно никто не узнает, что на самом деле происходит за закрытой дверью. Когда наконец щёлкнул замок и дверь за ними закрылась, шум бара остался по ту сторону. Комнату окутала вязкая тишина — только ровное дыхание, постепенно выравнивающееся, и слабый запах дорогого алкоголя наполняли пространство.