Часть 4: «Судный день»

«Меня разбудит ночью крик

Только вместо меня проснётся отчаявшийся старик

Что тысячу лет ждал весны, но зря

Так что пришло время резни

Сейчас ты с ним

Значит, нельзя помиловать — только казнить»

ЛСП - Жива петля

Сильная головная боль резко прервала очередной ночной кошмар, заставив Саске вскочить с постели. Избежать похмелья удаётся лишь в подростковом возрасте, когда ты ещё полон сил и энергии, а с годами приходится терпеть все его симптомы, просто надеясь выжить. Учихе давно стоило бы запомнить этот факт, но каждый раз он всё равно превышал норму выпитого и потом «умирал» весь следующий день. Благо, работы сегодня не было, а значит, можно спокойно посвятить всё своё время минералке и горячим супам, старательно выгоняя из организма остатки вчерашнего веселья. Он поморщился, чувствуя, как неприятно тянет в висках, но всё же поднялся — чем дольше лежать, тем дольше он будет приходить в себя.  Кухня встретила привычной грустью, храня в себе запах пыли и одиночества. В холодильнике брюнет обнаружил литровую бутылку газированной воды и, едва открутив крышку, сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как по горлу растекается первое за утро облегчение. Странно, но он никак не мог вспомнить, чем закончился вчерашний вечер, — как и причину своего тяжёлого состояния. Воспоминания обрывались на блондинистой шевелюре, которую идеально дополняли голубые, словно море, глаза и лицо с вычурными шрамами. Может, это была татуировка — сейчас трудно понять, что у людей на уме. Парень говорил ему о… вот только чего именно — Учиха не помнил. Однако настойчивое ощущение, что слова бармена были ужасно важны именно для него, не отпускало. Оно неприятно давило изнутри, будто что-то значимое ускользнуло, оставив лишь мутную пустоту и слабый привкус тревоги. Да и выпил Саске не так уж много, если сравнивать с его прошлыми визитами к Итачи, но даже тогда память его никогда не подводила. Перед братом стало неловко: наверняка именно ему пришлось тащить Учиху до дома, раз уж путь до квартиры сам мужчина не помнит.  За двадцать пять лет можно было и научиться следить за своим состоянием самостоятельно, а не полагаться на чужую помощь. Саске терпеть не мог находиться в неведении или терять контроль над ситуацией. Теперь же эта слабость дала о себе знать, накрывая с головой.  Вы: Что вчера произошло? 10:40 Итачи: Понятия не имею, когда я вернулся, то нашел тебя спящим и отвез домой.  10:40 Вы: Извини. 10:41 Итачи: Не парься ;) 10:41 Информации оказалось недостаточно, дабы восстановить хронологию событий, но, возможно, ничего особенного и не случилось, раз уж Итачи не в курсе, дебоширил ли его младший брат всю ночь.  У Саске хватает других забот помимо собственных малоприятных достижений — убийца старушки всё ещё на свободе, а значит, пора заняться делами. Пускай сегодня выходной — Учиха не собирался просто сидеть и ждать, пока за него сделают всю работу. Мужчина принялся насыпать в свою, пожалуй, единственную кружку в доме кофе, чтобы взбодриться и подумать, с чего следует начать в первую очередь. Чайник уже стоял на плите, создавая своим урчанием почти домашнюю атмосферу, которой Саске никогда не ощущал. Голова никак не хотела успокаиваться, мучая своего хозяина постоянным гулом в ушах и ноющей болью в висках. Однако идти в магазин за таблетками было ниже его желания остаться сегодня дома и не переступать порога квартиры. Взгляд по инерции метнулся к окну и наткнулся на осенний пейзаж грустного города. Дождь сегодня лил во всю, прекрасно олицетворяя истинную суть Нью‑Йорка, а не те фантазии приезжих, надеявшихся на то, что их американская мечта действительно сбудется и они не станут частью несчастной безработной толпы. Учиха часто сталкивался с подобными людьми в участке, когда их розовые очки разбивались после обычного ограбления в общественном транспорте и все деньги, что так бережно копились многие годы, испарялись в одно мгновение. Не то чтобы брюнет искренне им сочувствовал — чужая наивность вызывала у него лишь разочарование в людях. Взглянешь: вроде взрослый мужик, переехавший с семьёй в большой мегаполис, а оберегать их и быть начеку в опасных районах не догадался. Неужели он не удосужился почитать хоть что‑то о месте, в котором собирался жить? Посмотреть новости, дабы увидеть картину полностью, а не лишь обрывки полотна с особенно яркими красками? Саске не понимал, почему все так рвутся сбежать из своих маленьких городов и посёлков: он сам считал их довольно уютными и пригодными для жизни хотя бы потому, что там не было этого беспрерывного движения, которое ощущалось даже тогда, когда он просто сидел дома. То сосед выкрутит звук на полную, заставляя всех вокруг слушать его сомнительный музыкальный вкус, то за окном кто‑то постоянно спорит, сводя Учиху с ума… И это называется хорошей жизнью, достойной звания «успешная»? Брюнет не находил в этом ни очарования, ни тех самых преимуществ, которыми так любят размахивать в рекламных роликах. Он не ощущал счастья, да и вообще — ничего из того, что обещают люди, предпочитающие жить иллюзиями и игнорировать суровую правду. Мужчина родился и вырос в этом городе и потому имел полное право делать выводы буквально по каждому аспекту жизни в нём. Конечно, находились те, кто был без ума от суеты, ярких вывесок и прочего дерьма, но Саске предпочитал держаться от таких подальше, опасаясь заразиться чужой глупостью. Даже Итачи, несмотря на свой бунтарский характер, недолюбливал ту грязь, что царила на улицах. Они много говорили о людях и о том, что заставляет их опускаться до тех ужасных поступков, о которых любят трепаться в новостях, и пришли к выводу, что понять чужое безумство невозможно, если сам таковым не являешься. Оставив кружку на тумбочке возле кровати, Учиха наткнулся на свои разбросанные вещи — видимо, вчерашнее состояние не позволяло ему справиться даже с такой простой мелочью, как уборка. Что ж, Саске всегда легче думалось в движении, а не сидя на одном месте и уставившись в стену, поэтому он охотно принялся собирать одежду, раскиданную по углам квартиры. Странно, но он не помнил даже того, как успел раздеться или лечь в кровать. Быть в неведении раздражало до такой степени, что хотелось провалиться под землю от стыда и больше никогда не притрагиваться к спиртному. Он ведь капитан полиции — а значит, обязан держать лицо, сохранять репутацию и подавать пример, чтобы не потерять уважение к собственному званию. Хотелось заслужить чужие доверие и любовь, хотелось не слышать за спиной постоянные сплетни, которые с каждым годом становились всё абсурднее. Но Саске понимал — люди, в каком-то смысле, питаются слухами. Они цепляются за них, дабы хоть как-то поднять себе самооценку и почувствовать себя менее жалкими, чем есть на самом деле. Становилось мерзко от осознания, что он — часть этого лицемерного общества, которое было, есть и будет таким ещё долгие годы. Да, возможно, именно эти ужасные черты и делают людей людьми — они не идеальны, а будь иначе, мир превратился бы в клишированный мультфильм со счастливым концом. Но переходить черту и злоупотреблять свободой выбора тоже нельзя. Жаль, не все это понимают. Руки всё ещё дрожали после вчерашнего, но Учиха поднял последнюю вещь, затерявшуюся в самом дальнем углу, и встряхнул её, надеясь хоть немного привести в человеческий вид. Внезапно из кармана чёрной ветровки выпала белая салфетка, мягко приземлившись ему под ноги. Первая мысль — опять кто-то решил, что подобный способ знакомства выглядит оригинально, и подкинул свой номер телефона в его карман. Но стоило взгляду случайно зацепиться за текст, как по спине пробежал холодок.

***

— На кисти? — в голове Наруто будто вспыхнул свет. Воспоминание, болезненно ясное, хлестнуло по сознанию. — Не такой, случайно? Он осторожно взял чужую руку, пальцем нарисовав на коже три ровные линии — невидимые, но глубоко въевшиеся в память. Глаза брюнета на миг прояснились. Он вытащил телефон, что-то пролистал и протянул экран Наруто. — Узнаёшь? — голос был тихим. — Да… — слова застряли в горле. Внутри всё перевернулось, словно его выдернули из настоящего и швырнули в прошлое. — Я знаю, кто это.

***

Воспоминания нахлынули волной, заполняя собой всё пространство, а адрес с подписью «Его имя Киба Инузука» стали словно ударом под дых. Теперь ясно, о чём именно говорил ему тот незнакомец за барной стойкой. Обычный юноша, которому на вид и двадцати не исполнилось, помог раскрыть преступление, в то время как Учиха собирался посвятить ему всё своё свободное время. Эта новость потрясла его сильнее любого похмелья. Саске рухнул на кровать, которая так удачно оказалась у него за спиной, словно заранее приготовленная для чужого шока. Он растерялся, не зная, как поступить. Насколько правдива информация, выведенная синей ручкой на куске салфетки? Даже звучит смешно. За всё время работы в участке ему не раз приходилось допрашивать свидетелей и людей, замешанных в делах, но подобное происходит с ним впервые. Стоило ли сначала поговорить с тем незнакомцем из клуба? Или бежать сломя голову по указанному адресу? Сомнительно, что этот Киба будет смирно сидеть и ждать, когда за ним явится полицейская машина, оглушая мигалками весь район.  Вы:  Какаши, собирай оперов, я знаю, кто это сделал. 11:24 Какаши Х: Что? Откуда? 11:24 Вы:  Без вопросов, ладно? Просто делай, как я говорю. 11:25 Какаши Х: Господи. Хорошо. 11:25 Вы: Я буду на своей машине, встретимся там. 11:25 Какаши Х: Мг. 11:26 Вот и всё — первый пазл уже превратился в очертание будущей картины. Теперь главное не уронить её в самый решающий момент. Иначе все старания разлетятся в пыль, а семья, что живёт одной лишь жаждой справедливости, так и не получит долгожданного покоя. В душе Учиха почувствовал мягкое облегчение, отчего-то уверенный, что таинственный бармен не соврал и Киба действительно является тем, кого он ищет. Нельзя терять ни секунды — никто не знает, каков будет следующий шаг этого урода. Возможно, он уже сейчас готовится совершить что-то настолько чудовищное, о чём обычным людям даже думать страшно. Подорвавшись с кровати, брюнет на ходу начал натягивать полицейскую форму, заранее ощущая вкус почти закрытого дела. Он сделает всё, дабы показать таким же мерзавцам, как Инузука, что безнаказанными они не останутся — будут изнывать не меньше, чем люди, пострадавшие от их рук. Происходящее было самой обожаемой частью работы Саске. По правде говоря, именно ради таких моментов он и стремился поскорее нацепить погоны. Хотелось чувствовать победу — чистую, настоящую. Хотелось самому творить справедливость и возвращать надежду тем, кто в нём нуждался, быть той самой последней опорой, за которую хватаются, когда привычный мир начинает стремительно рушиться. И если кто-то назовёт это самолюбием или высокомерием — пусть идёт в зад. Мужчина сделал для города и его жителей слишком много, чтобы оправдываться. И даже если бы всё это подпитывалось эгоизмом, пусть так. Но Саске знал: он делает свою работу потому, что искренне хочет помочь, быть нужным, стать тем, кто приложит руку к правосудию. Именно поэтому Учиха распахнул входную дверь и, торопливо спускаясь по ступенькам, прокручивал в голове момент ареста. То ли от предвкушения, то ли от страха допустить ошибку, по коже забегали мурашки, заставившие брюнета буквально броситься к машине на парковке и одним движением руки завести её. Резкий звук мотора пронзил уши, став знаком того, что можно отправляться в путь. Разглядывать улицы, мелькавшие за лобовым стеклом, не было ни времени, ни желания. Весь мир для Учихи сжался до узкой полосы асфальта, упрямо тянущейся к самому проклятому району города. Осознание того, что преступник всё это время жил на одной улице с жертвой, отдавалось горьким осадком — слишком близко, слишком очевидно. В таких делах любая мелочь, любая доля невнимательности могла стать фатальной. Именно поэтому гложущее чувство вины буквально разъедало мужчину изнутри, не давая ни на секунду перевести дух. А если бы вчерашний бармен не счёл нужным делиться с ним информацией? Если бы просто не вспомнил про кривые, уродливые шрамы, вскользь замеченные когда-то? Слишком много «если», и каждое из них могло закончиться чьей-то смертью. Люди бывают разными, и встреча с тем самым загадочным блондином была редким, почти издевательским везением. Интересно, понимал ли он, сколько жизней — возможно, уже сегодня — сумел вырвать из костлявых пальцев смерти? Скорее всего, нет. Обычно никто не задумывается о том, что даже случайные слова способны запустить цепочку необратимых последствий. У брюнета было слишком много оснований так считать. Наверняка мальчишка ляпнул это сгоряча — удивлённый тем, что действительно знает этого человека. А может, просто имел зуб на Инузуку и давно вынашивал желание отомстить, не придавая значения тому, во что может вылиться его откровенность. Саске сжал челюсть. В этой истории не было случайностей — только упущенное время и тонкая грань между жизнью и смертью, по которой он сейчас мчался, не имея права на ошибку.

***

Чем ближе Саске подъезжал к нужному зданию, тем отчётливее в груди росло неприятное чувство. Он замедлил ход, словно надеясь, что ошибся адресом, но номер на почтовом ящике подтвердил худшие ожидания. Дом был слишком… правильным. Большой, ухоженный, с ровным забором и аккуратной дорожкой, расчищенной от мусора. Здесь жили — не выживали. Брюнет готовился увидеть привычную для таких дел картину — пустоту и износ. Но уютная семейная атмосфера читалась безошибочно. В этом не было сомнений — кусты роз могли выглядеть настолько ухоженными лишь при условии, что за ними ежедневно ухаживала молодая женщина, не щадя кожи своих мягких рук. Слишком много комфорта, слишком много жизни для дома человека, способного на такое. Вариантов оставалось всего два: либо блондин солгал, решив, что за враньё правоохранительным органам ему ничего не будет, либо прямо сейчас Учихе предстояло собственноручно разрушить эту выстроившуюся перед глазами идиллию. Какаши Х: Почти на месте. 12:10 Уведомление вырвало мужчину из оцепенения, заставив быстро пробежать глазами по короткому сообщению. И лишь теперь до него дошло: перед дверями двухэтажного здания он находился в полном одиночестве. Ни прикрытия, ни запасной пары рук — а значит, и никакой дополнительной физической силы в случае сопротивления. Нет, он не сомневался, что без особых проблем справится с хилым юношей, мелькавшим на записях с камер. Однако действовать без чёткого плана не хотелось. Интуиция неприятно скреблась где-то под рёбрами, требуя остановиться и всё перепроверить, но… Стук. Пауза. Ещё один — громче, настойчивее. — Вас беспокоит капитан полиции Нью-Йорка Учиха Саске. Откройте, — в таких делах нужно действовать быстро. Он и без того потерял слишком много времени. Даже стоя на пороге, Саске слышал заливистый смех. За ним последовала какая-то будничная шутка — лёгкая, домашняя. Семья явно не беспокоилась о незваном госте, уверенная, что человек в погонах пришёл не по их души. В горле неприятно запершило. Жестокость жизни каждый раз поражала Учиху, словно к ней вообще можно было привыкнуть. В участок попадали люди, оказавшиеся в таких безысходных ситуациях, что сил удивляться или разочаровываться давно не оставалось. Поначалу хотелось кричать — от злости, от бессилия, от одного-единственного вопроса: почему мать должна мириться со смертью своего ребёнка из-за мудака, возомнившего себя Богом? И ведь это была лишь малая часть того ада, свидетелем которого Учиха успел стать за годы службы. Разрушенные семьи, потухшие взгляды родителей, наблюдающих, как их близкий человек сидит за решёткой. Иногда казалось, что кроме боли существование больше ничего и не приносит. И как прикажете оставаться жизнерадостным, не терять веру и надежду, если каждый новый день с силой тычет тебя лицом в грязь? Конечно, брюнет знал, на что идёт, выбирая эту профессию. Он понимал, что она выжмет из него все соки. Но «знать» и «быть готовым» — вещи совершенно разные. Теперь он понимал отца как никогда раньше: его отстранённость, уставший взгляд, холодное спокойствие, которое так пугало в детстве. Невозможно остаться прежним, день за днём наблюдая за тем безумием, что творится вокруг. Наконец деревянная дверь распахнулась, и мужчина встретился взглядом с карими глазами женщины, в которых отчетливо бурлила жизнь. Улыбка на её лице была беззаботной и искренней, волосы — аккуратно собраны в пучок. Самая обычная семья, — машинально отметил Учиха. На заднем плане мелькнула строгая фигура мужчины — вероятно, отца семейства, — внимательно наблюдавшего за происходящим. Чуть дальше угадывался тёмный силуэт ещё кого-то, но разглядеть его получше, оставаясь на пороге, Саске не мог. — Чем могу помочь? — голос незнакомки звучал мягко, почти убаюкивающе. В нём было что-то до боли знакомое, возвращающее в далёкое прошлое — туда, где мама читала сказки перед сном, а мир казался простым и ярким. — Вы… — Учиха на мгновение запнулся, подбирая слова. — Кхм. У меня есть основания полагать, что по этому адресу проживает человек, причастный к убийству пожилой женщины в вашем районе. Вы что-нибудь слышали об этом? Женщина моргнула. Улыбка дрогнула, давая трещину, а в карих глазах мелькнуло напряжение. — Слышала, конечно, — ответила она после короткой паузы. — Но вы ошибаетесь. Мы порядочная семья. Наш сын недавно поступил в университет, муж работает без выходных, а я занимаюсь домом, — она выпрямилась, словно выстраивая между собой и обвинением невидимую стену.  Она держалась неожиданно уверенно. Без крика, без истерики, без привычных обвинений в адрес полиции — это настораживало куда сильнее. — Тогда вам не о чем волноваться, — спокойно ответил Саске, не меняя тона. — Я хотел бы поговорить с вашим сыном, — шестое чувство настойчиво указывало на одного-единственного человека в этом доме. — Ну… — женщина замялась. Договорить ей не дал оглушительный треск, заставляя ту вздрогнуть. Взгляд Саске мгновенно вернулся к тёмному силуэту в глубине дома, который теперь обрёл чёткие очертания: парень, коротко остриженный, с каштановыми волосами. Разглядеть его руки с такого расстояния было невозможно, но этого уже и не требовалось. Когда шатен рванул в сторону окна, судорожно пытаясь распахнуть его, сомнений не осталось — это был он. Женщина медленно перевела взгляд на пол. На белом кафеле лежали осколки стакана, потемневшие от кофе. Влага собралась в уголках глаз, но она уже не моргала — вместе с этим взглядом пришло понимание, простое и неоспоримое. Полицейский был прав. Саске не стал тратить время на слова. Они не удержали бы ни сына, ни этот дом от разрушения. Гораздо важнее было другое: подозреваемый уже перелезал через подоконник и в следующую секунду выпрыгнул наружу, устремившись в направлении, известном лишь ему одному. К счастью, реакция у мужчины была отменной — рванув за Кибой и огибая дом, он в очередной раз это доказал. В голове вихрем проносились тысячи слов осуждения, адресованные этому человеку. Совершить зверское преступление, а затем бежать, как последний трус? До какой степени нужно не уважать ни себя, ни всех окружающих, чтобы поступать подобным образом? Вой полицейской сирены резанул по ушам, давая понять, что Учихе осталось лишь догнать преступника и нацепить на того наручники — остальное сделает оперативная группа. Сомнения не отпускали, липкими щупальцами окутывая мужчину страхом не успеть, не догнать, испортить всё и выкинуть потраченное на поиски время в мусорку. Однако ноги сами несли его по ровной дороге, действуя будто отдельно от сознания, не давая отвлекаться ни на сбившееся дыхание, ни на жжение в мышцах. Виски пульсировали, в ушах глухо отдавался собственный пульс, но времени на отдых не было. Стоило брюнету остановиться хоть на секунду — и у Кибы появится шанс увеличить дистанцию, раствориться среди домов и узких улочек, исчезнуть из поля зрения так же легко, как он уже делал это прежде. Сколько бы Саске ни брал на себя ответственность за поиски таких убийц, как бегущий впереди шатен, эмоции каждый раз переполняли его, словно это происходило впервые. Особенно в те моменты, когда капитану приходилось срываться в погоню за своей целью. Всё внутри горело от боли — лёгкие, мышцы, связки — но Учиха никогда не обращал на неё внимания, предпочитая отдавать все силы одному-единственному желанию: поймать и наказать. Киба оказался тем ещё спортсменом — возможно, он и вправду мог бы добиться чего-то в этой сфере, не будь таким мудаком. За пять минут беспрерывного бега юноша не сбавил темпа ни на секунду, отчётливо чувствуя опасность, наступающую на пятки. Асфальт под ногами дрожал, дыхание рвалось из груди, но страх гнал вперёд сильнее усталости. И всё же… всему ведь есть предел? Очередной взгляд через плечо стал ошибкой. Камень под ногами он заметить не успел. Одно мгновение — и тело потеряло равновесие. Киба вскрикнул, рухнув на асфальт, ударившись лицом так, что хруст боли отозвался в черепе. Губа треснула, кровь тут же потекла по подбородку. Однако для него это было далеко не самым страшным. Саске сбавил шаг. Медленно подкравшись к тяжело дышащему телу, он присел на корточки и замер, наблюдая. Жалкая картина. Этим всё всегда и заканчивалось: тот, кто мнил себя безнаказанным и не верил в существование кармы, в итоге лежал разбитый, чувствуя себя загнанным в угол животным, за которым внимательно следит хищник посильнее. Брюнет резко схватил чужие волосы, вынуждая поднять наглое лицо и взглянуть на него в последний раз. Он искал хоть что-то — раскаяние, страх, хотя бы тень осознания. Но всё оказалось куда хуже. Лицо Кибы искажала лишь злоба — глухая, липкая ненависть, приправленная чувством собственной «несправедливой» обиды на весь мир. Мерзко. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката, если не можете его оплатить, то вам его предоставят, — четко и ясно.  Наручники с лёгким щелчком сомкнулись на запястьях юноши, и довольная ухмылка сразу покинула его лицо. Полицейские машины приближались, их свет выхватывал силуэты на дороге, превращая их в черные тени на асфальте. Саске внимательно наблюдал, ощущая холодное удовлетворение: рано или поздно город будет очищен от этого мусора, и ни один из них не сможет убежать от расплаты.

***

С самого детства Киба знал, что его отец далеко не последний человек в этом городе. Однако сей факт тянул за собой не только привилегии, но и целый ворох неприятных нюансов. Бесконечные требования, что росли с каждым восходом солнца, упрёки и наказания, которые всеми уважаемый отец применял с показательной строгостью. Всё это легло на плечи шатена исключительно из-за статуса их семьи — статуса, который он никогда не просил на себя вешать. Поначалу мальчик не понимал косых взглядов сверстников, как и того, почему с возрастом они перерастали в откровенные издевательства. Но уже к четырнадцати годам стало ясно: любой, кто хоть чем-то отличается от большинства, рано или поздно становится удобной мишенью. Конечно, ему завидовали. Сложно быть сыном богатой семьи, живя при этом в одном из самых бедных районов города. Однажды одноклассники настолько «постарались» над его внешним видом на заднем дворе школы, что Кибе пришлось переводиться — иначе дело могло закончиться куда хуже, чем синяками и порванной одеждой. Именно там он твёрдо решил: больше он не будет страдать и не будет козлом отпущения. В груди копилась злость — за годы унижений, за ночи, проведённые в слезах и глухих вопросах о справедливости, на которые никто не давал ответа. Подкупить самых авторитетных ребят в классе оказалось проще простого. Деньги для таких, как они, никогда не бывают лишними, а для некоторых — и вовсе роскошь. Сначала они защищали его от нападок, а затем начали задерживаться рядом всё чаще, постепенно втягивая шатена в своё общество и вне школы. Новообретённые «друзья» открыли Кибе совершенно незнакомый мир. Они воровали в магазинах, презрительно отмахиваясь от идеи просто купить желаемое, объясняя всё азартом. Лазили по заброшенным зданиям, проникали в чужие дома через окна, пока хозяева были на работе, и хватали всякую мелочь — не из нужды, а ради чувства вседозволенности. Нельзя сказать, что Инузуке нравились эти махинации. Но страх снова остаться одному, пусть даже среди людей, которым он был нужен лишь из-за денег, оказался сильнее желания отстаивать собственные границы. С каждым днём Киба всё дальше сходил с ровной дорожки, осознанно зарабатывая себе репутацию дворовой шпаны. Слухи разлетались слишком быстро, чтобы за ними можно было уследить. И в один из таких дней, переступив порог дома, он сразу понял — отец уже всё знает. Тот сидел в кресле, впившись в сына тяжёлым, холодным взглядом, словно приговор был вынесен задолго до начала разговора. — Пап, я всё объясню… — Киба понимал, что сейчас любые слова бесполезны, но отчаянно пытался остановить нарастающую злость отца, прежде чем та выйдет из-под контроля. — Заткнись, — в руке мужчины холодно блеснуло лезвие, и лишь теперь Инузука разглядел в его глазах мутную, пьяную дымку. — Позорище. — Дорогой, пожалуйста… — мать, до этого лишь немо наблюдавшая за происходящим, наконец осмелилась подать голос. — Твоё воспитание, — рявкнул глава семьи, резко хватая сына за руку и с силой припечатывая её к столу. — Теперь любуйся. Первый надрез прошёлся по дрожащей кисти резко и неуклюже, словно мужчина всё ещё сомневался в собственном решении. Киба взвыл инстинктивно, не ожидая, что боль окажется настолько острой, что прострелит всю руку, и что отец действительно решится на это безумие. — Это тебе за воровство, — медленно, смакуя каждое слово. Смысл сказанного доходил до сознания с трудом. Зато обида, въевшаяся в сердце, была кристально ясной. Почему никто — даже собственные родители — не понимал, каково ему было жить в этом мире? Почему их волновала лишь репутация, а не сломанный, напуганный ребёнок? Миллион вопросов роились в голове, но второй надрез заставил все мысли рассыпаться, ясно давая понять, что боль сейчас должна быть на первом месте. — Это за враньё, — холодный и безжалостный голос наверняка ещё долго будет вызывать у Кибы лишь тошнотворный спазм в горле. Слёзы текли ручьём, и шатен чувствовал себя ещё более ничтожным, если такое вообще возможно. Мать стояла неподвижно, глотая подступающие рыдания, и вместе с болью Киба ощутил сухое, обжигающее разочарование. Третий надрез уже не был таким болезненным, как первые два. Крови было пугающе много, но Инузуке хотелось вырвать лезвие из рук отца и всадить его прямо ему в грудь, дабы её стало ещё больше. Алая жидкость сейчас пугала меньше всего. — А это за слёзы матери. Всё. Эта фраза стала последней. Мужчина отпустил руку сына, и Киба медленно осел, чувствуя, как вместе с болью внутри что-то окончательно ломается. Стал ли парень вести себя лучше после всего произошедшего? Отнюдь. Он всего лишь научился быть осторожнее. Свободное время теперь проходило куда более скрытно: при родителях Киба старательно изображал примерного сына — ровно таким, каким они хотели его видеть. А за пределами дома всё оставалось по-прежнему: те же улицы, те же лица и те же так называемые друзья. Однако всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Со временем «хулиганство» перестало быть детской забавой. Приятели становились всё более безжалостными, и вскоре без прямого участия шатена было не обойтись. — Киба, ты ломаешься как баба, — шикнул один из парней, бросив на него презрительный взгляд. — Родители бабки тебе больше не дают после того, как спалили у тебя дома сигареты. — Наши сигареты, — хмыкнул кто-то сбоку, лениво поправляя. — Да хоть чьи, — закатил глаза первый. — А тусуешься ты сейчас на наши, честно заработанные. — Пора уже вливаться в работу, — подытожил глава компании. Остальные закивали, не решаясь возражать. «Работой» они называли ночные вылазки — взламывать чужие дома и забирать оттуда уже не мелочь, как раньше, а вещи по-настоящему ценные. Это пугало. До сих пор Киба участвовал лишь косвенно: стоял на шухере, ждал в стороне, наблюдал. Не больше. Теперь же его отправляли внутрь самостоятельно.  Отказать Инузука не решился. Здесь за предательство могли сделать вещи куда хуже, чем когда-то сделал его отец. Поэтому к вечеру он уже стоял на пороге дома какой-то старушки. Компания давно приглядывалась к ней, но всё не решалась — мешала камера, неприметно висевшая во дворике. Кибу же уговорили быстро. Он был удобным вариантом. И жертву для очередного дела выбрали единогласно. Поначалу всё шло идеально. Парень подготовился: натянул перчатки, надел балаклаву, скрывая лицо, а с замками проблем не возникло — взламывать их он научился ещё в самом начале своей кривой дорожки. Дверь поддалась тихо, почти покорно, словно сама приглашала войти. Внутри оказалось действительно много ценного. Вещи одна за другой исчезали в чёрном рюкзаке, и обещанный азарт накрыл неожиданно. Он заставлял хватать всё подряд, не задумываясь, не проверяя и не оглядываясь по сторонам. В голове Киба уже слышал похвалу от друзей. Представлял, как его хлопают по плечу, как наконец признают своим, полезным. Он увлёкся настолько, что не заметил, как пальцы соскользнули. Хрустальная статуэтка вырвалась из рук и с оглушительным звоном разбилась о пол. Звук прошёлся по комнате, а затем — по его нервам, разрывая тишину на осколки. В этот момент сбоку послышалось копошение. Старушка наверняка услышала громкий звук и решила выяснить его причину. Внутри у Кибы всё похолодело. Она увидит его — обязательно увидит. Сейчас закричит, вызовет полицию, и всё закончится. — Вы кто? — недоверчиво прищурившись, спросила хозяйка дома. И уже через секунду на неё накатила волна осознания. Крик ударил по ушам оглушающе, выворачивая нутро наизнанку. Киба замер, растерявшись, не понимая, что делать. Животный страх накрыл с головой, вытесняя разум, оставляя лишь одно — необходимость действовать. Быстро. Немедленно. Он не успел подумать. Рука сама схватила подушку, лежавшую рядом с кроватью, и накрыла ею кричащую женщину. Инузука дрожал всем телом, цепляясь лишь за то, что звук стал тише. Потом — ещё тише. Подушка выскользнула из дрожащих пальцев. Комната казалась чужой, нереальной, словно декорацией к кошмару. Воздух стал тяжёлым, вязким, и каждый вдох давался с усилием. Киба смотрел и не мог отвести взгляд. Ни страха, ни облегчения — только пустота и липкое осознание того, что назад дороги больше нет. Никаких «если», никаких оправданий. Эта ночь навсегда впечатается в него клеймом. Этот день стал для него судным.