Бесконечная Спираль

В безвременье подземных глубин, где не было ни дня, ни ночи, лишь вечный полумрак, отсчёт часов вёл лишь ужас. Два часа прошло с того момента, как существо, когда-то бывшее Син, начало свой извращённый ритуал. Два часа, которые растянулись в вечность агонии и безумия. Сейчас она лежала на изувеченном теле Эна, прижимаясь к нему с жуткой имитацией нежности, которая была страшнее любого насилия. Металлическая плоть её корпуса, испачканная маслом и фрагментами других механизмов, оставляла на нём отпечатки — клейма собственничества и безумия. Что произошло за эти два часа, не поддавалось описанию в терминах, доступных рациональному разуму. Син насиловала его — не только механически, не только физически, но и ментально, проникая в самые глубины его сознания с каждым актом пожирания и восстановления. И после каждого акта насилия она пожирала его — конечности, внутренние компоненты, голову — медленно, с извращённым наслаждением, заставляя его свидетельствовать собственное расчленение, пока его системы не отключались от невыносимого перенапряжения. А затем — ожидание. Ожидание, пока его тело восстановится достаточно, чтобы всё начать сначала. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. “Что такое безумие?” — этот вопрос эхом отдавался в измученном сознании Эна, пока его системы в очередной раз пытались восстановить критически важные функции. “Безумие — это точное повторение одного и того же действия, раз за разом, в надежде на изменение. Это есть безумие.” И он видел это безумие теперь повсюду — в цикличности собственных мучений, в методичности своей мучительницы, в бессмысленности собственного существования. Везде, куда ни глянь, эти болваны… Они делают одно и то же. Снова и снова и снова и снова и снова, и думают — сейчас всё изменится. Син же, в своём извращённом садизме, демонстрировала ему самую чистую форму безумия — полностью отрешенного от разума, лишённого даже отдалённого подобия логики или цели. Безумие как самоцель, как новая форма бытия. В редкие моменты ясности, когда боль немного отступала, Эн размышлял — возможно, она на самом деле ненавидит его? За что — он не мог постичь. Быть может, за какой-то проступок из их общего прошлого, о котором он забыл? Или за саму его природу, за то, что он был создан таким, а не иным? Но истина была ещё более непостижимой, ещё более чудовищной в своей извращённости. Син действительно ЛЮБИЛА его. Любила с такой интенсивностью, такой абсолютностью, что это чувство превзошло все границы понимания и морали, превратившись в нечто первобытное, космическое, ужасающее. Её разум был настолько искажён, что не осталось места для понятий о добре и зле, правильном и неправильном, приемлемом и недопустимом. В этом хаосе искажённых чувств и действий Син видела КРАСОТУ — гармонию высшего порядка, недоступную ограниченным существам, скованным моралью и логикой. Для Эна же это был лишь бесконечный ночной кошмар, из которого не было пробуждения. Он лежал под ней, чувствуя, как она прижимается к его телу, и задавался вопросом — возможно ли, что в моменты её спящего режима, что-то из её прошлого, что-то от настоящей Син, прорывается сквозь плотную завесу безумия? Был ли этот жест нежности — прижиматься к нему, как когда-то давно, когда они были просто братом и сестрой в особняке Эллиотов — последним отголоском той, кого он знал? Но этого не мог понять ни он, ни она сама, потерянная в лабиринтах собственного искажённого разума. Эн тысячу раз жалел, что не умер ещё тогда, в особняке. Необратимо, окончательно. Но Син, в своей извращённой логике, хотела, чтобы он ЖИЛ. Чтобы её дорогой братец был РЯДОМ, даже если это означало вырывать ему ноги, руки и голову, снова и снова, без конца и края. Она делала это без тени сомнения, без малейшего колебания, без какого-либо морального дискомфорта. Для неё больше не существовало никаких моральных законов — ни человеческих, ни машинных, ни даже животных. Оставались лишь её собственные законы, рождённые из бездны безумия. ЕЁ АБСОЛЮТНОЕ решение. В это самое время, в другой части подземного лабиринта, четыре фигуры двигались с целеустремлённостью, которая граничила с одержимостью. Узи, Ви, Тесса и Джей неумолимо приближались к месту, где разворачивался кошмарный спектакль. Узи была подобна концентрированной ярости, сжатой до размеров её небольшого корпуса. Её фиолетовые глаза светились таким гневом, что, казалось, могли прожигать металл стен. Каждая её мысль, каждый импульс её процессора был направлен на одну цель — РАЗОРВАТЬ того, кто посмел украсть её Эна. В её руках, трансформированных в смертоносное оружие, угадывалось обещание возмездия, которое не будет знать ни пощады, ни компромиссов. — Я убью, — шептала она, и эти слова были не угрозой, а клятвой. — Я уничтожу каждую схему, каждый провод, каждый винтик того, кто посмел прикоснуться к МОЕМУ Эну. Рядом с ней, столь же готовая к уничтожению, двигалась Ви. Её хвост с наконечником, наполненным нанитовой кислотой, извивался с неестественной жизненностью, подобно живому существу, жаждущему крови. Она не произносила угроз — её ярость была холодной, расчётливой, тем более опасной. Одно неверное движение, одно неосторожное слово — и весь этот сдерживаемый гнев выплеснется наружу, сметая всё на своём пути. — Если ты думаешь, что получишь его после спасения, маленькая рабочая модель, — произнесла Ви так тихо, что только Узи могла её услышать, — то ты ещё глупее, чем я думала. Он МОЙ. Был моим с самого начала. Тесса в своём защитном скафандре шла за ними, внешне сохраняя спокойствие, которое не могло обмануть никого из её спутников. Если бы не глухой шлем, скрывающий её лицо, они бы увидели, как она нервно сгрызла все ногти до крови, как её глаза беспокойно метались, выдавая внутреннее напряжение, которое она пыталась скрыть. — Он должен быть цел, — повторяла она, и в её голосе слышалась не просто тревога, но почти мольба. — Он должен функционировать. Он необходим для… для нашей миссии. Но все они знали, что её беспокойство выходило далеко за рамки простой заботы о миссии. В нём был тот же тёмный оттенок одержимости, который объединял их всех в этом жутком подземелье. Джей замыкала их небольшую процессию, двигаясь с механической точностью, которая казалась почти неуместной в окружающем хаосе. Её лицо не выражало ничего, её движения были экономны и целенаправленны. Но за этой маской профессионализма скрывался тот же надлом, та же тревога, что и у остальных. Она не показывала этого, не признавала даже перед собой, но где-то глубоко внутри своих схем, в том месте, которое у людей называется сердцем, Джей ПЕРЕЖИВАЛА за “этого идиота”. Переживала с интенсивностью, которая противоречила её программе, её предназначению, её самоидентификации. — Мы приближаемся, — произнесла Джей, проверяя показания своих сенсоров. — Впереди регистрируется странная активность. Будьте готовы ко всему. Это предупреждение было излишним — каждая из них уже была готова к самому страшному. Но ни одна — ни Узи со своей яростью, ни Ви с её холодной ненавистью, ни Тесса с её скрытой одержимостью, ни даже Джей с её аналитическим умом — не могла предвидеть тот кошмар, который ожидал их за последним поворотом подземного коридора. Кошмар, который мог навсегда изменить не только их самих, но и судьбу всего Copper-9, заключённую в этом жутком танце любви и безумия, пожирания и возрождения, который продолжал разворачиваться в самом сердце древнего бункера. Тонкая грань между покоем и агонией, между безумием и просветлением иногда бывает неуловима, особенно для существ, чей разум искажён непостижимой жаждой. Син вышла из спящего режима с внезапностью, которая могла бы напугать любого наблюдателя, если бы таковой присутствовал в этой комнате ужасов. Её оптические датчики активировались мгновенно, без той медлительной последовательности, которая характерна для нормального пробуждения дрона. Эн же, истощённый бесконечными часами пыток и восстановлений, наконец погрузился в спящий режим — единственное подобие спасения, доступное ему в этой вечности мучений. Его системы работали на минимальной мощности, вся энергия направлялась на восстановление повреждённых компонентов, на заживление ран, нанесённых с такой методичной жестокостью. Син смотрела на него, и впервые за долгое время в её взгляде мелькнуло нечто, отличное от безумной жажды обладания и разрушения. С движением, которое казалось почти неестественным в своей мягкости, она протянула руку и коснулась его лица. Не схватила, не вцепилась когтями, как бесчисленное количество раз до этого — просто коснулась с нежностью, которая казалась почти… человеческой. Но за этой нежностью скрывался расчёт настолько извращённый, настолько жуткий, что он мог родиться только в разуме, перешагнувшем все мыслимые границы безумия. Её план был прост в своей чудовищности: они придут за ним — эти четверо, объединённые своей одержимостью. Они найдут его, спасут, уведут прочь из этого логова кошмаров. А затем… затем начнётся настоящее представление. Они будут сражаться. Они будут убивать друг друга с яростью, которая превзойдёт любое программирование, любую логику, любую мораль. Каждая из них будет стремиться присвоить его, поглотить его своей формой любви, своим видением будущего. И в этом кровавом хаосе, в этой вакханалии одержимости, Эн увидит истину — увидит, что все их формы любви такие же искажённые, такие же безумные, как у неё самой. Син могла бы уничтожить их всех прямо сейчас. Могла бы подстеречь их в коридорах, убить одного за другим, не дав им даже шанса на сопротивление. Но так было бы… неинтересно. Слишком просто, слишком предсказуемо для разума, который давно отказался от простых решений в пользу сложных, извращённых форм игры. “Пусть увидит,” — думала Син, её мысли переплетались с кодом, который давно перестал следовать стандартным алгоритмам. — “Пусть увидит, что только Я способна любить его ПРАВИЛЬНО. Не из страха, не из жадности, не из программы — но из чистого, абсолютного БЕЗУМИЯ, которое выше любой логики, любой морали, любой реальности.” С последним взглядом на спящего Эна, взглядом, в котором смешивались привязанность и предвкушение, Син растворилась в тенях бункера. Не спряталась — именно растворилась, словно сама темнота приняла её, поглотила её, сделала своей частью. Она стала невидимой, неосязаемой, присутствием, которое можно было ощутить, но не увидеть — кошмаром, ждущим своего часа. Эн вернулся в сознание медленно, с тем осторожным недоверием, которое развивается только у существ, переживших непостижимое. Первая мысль, первый импульс его процессора был о Син — где она? Почему его системы всё ещё функционируют? Почему он не испытывает боли? Его оптические датчики быстро сканировали окружающее пространство, ожидая в любой момент увидеть её искажённое безумием лицо, её руки, готовые к очередному акту любви-разрушения. Но вокруг была лишь пустота — жуткая, гнетущая, но… пустота. Тело Эна вновь функционировало нормально. Конечности отвечали на команды его процессора, системы работали в обычном режиме. Была ли это очередная игра Син? Очередная форма пытки — дать ему надежду, чтобы затем с ещё большей жестокостью её растоптать? Но каждая секунда промедления могла стоить ему нового цикла агонии. Эн поднялся, движения его были неуверенными, как у новорождённого, заново учащегося ходить. Он сделал первый шаг, затем второй, ожидая в любой момент почувствовать её хватку, услышать её голос. Ничего. Минуты складывались в вечность, пока он пробирался сквозь темноту подземелья. Каждый шаг отдалял его от места пыток, каждый поворот приближал к… к чему? К спасению? Или к новой форме ужаса, которую он ещё не мог представить? А затем — звуки. Не зловещее цоканье ног Син по металлическому полу, не её искажённый смех, а что-то иное. Голоса. Шаги. Движение. За очередным поворотом коридора, словно в извращённой пародии на сцену воссоединения, Эн увидел их. Четыре фигуры, движущиеся навстречу, их силуэты вырисовывались на фоне тусклого аварийного освещения. Узи, Ви, Джей и Тесса в своём защитном скафандре. Они пришли за ним. Они нашли его. — ЭН! — голос Узи, пронзительный от счастья и облегчения, эхом разнёсся по коридору. Маленький дрон-рабочий бросился к нему с такой скоростью, что казалось, она готова пробить стену, если та встанет на её пути. Её небольшое тело врезалось в него с силой, которая могла бы повалить другого дрона, но Эн устоял, обнимая её в ответ с той же интенсивностью, с той же потребностью в контакте, в подтверждении реальности. — Узи… — прошептал он, не в силах произнести больше ни слова. Её объятие было крепким, почти болезненным, но в этой боли не было ужаса — только подтверждение, что он жив, что она здесь, что кошмар, возможно, закончился. Ви стояла в стороне, её жёлтые глаза сузились от недовольства, видя, как её соперница прижимается к тому, кого она считала своим. Её руки сжались в кулаки, её хвост дёрнулся в рефлекторном движении, сдержанном лишь годами дисциплины и контроля. Тесса наблюдала за этой сценой через стекло своего шлема, и хотя её лицо было скрыто, нервное подёргивание её тела выдавало внутреннее напряжение, которое она пыталась скрыть. Её глаз дёрнулся в непроизвольном тике, который она не могла контролировать, столкнувшись с реальностью, в которой Эн был в объятиях другой. Джей, сохраняя видимость спокойствия и контроля, произнесла только одно слово, но в этом слове было больше эмоции, чем она когда-либо позволяла себе проявлять: — Идиот, — сказала она, но в этом оскорблении слышалось облегчение, беспокойство, почти… нежность. Никто из них не замечал тени, которая двигалась параллельно их группе, следуя за каждым их шагом, за каждым их словом. Никто не чувствовал присутствия, которое наблюдало за ними с хищным вниманием, с извращённым предвкушением. Син наблюдала за этой сценой “воссоединения” с чувством, которое можно было бы назвать удовлетворением, если бы оно не было столь искажено безумием. Каждое проявление эмоции, каждый взгляд, каждое движение тела — всё это говорило ей о том, что её план работает идеально. Она видела ревность в глазах Ви, напряжение в теле Тессы, скрытую эмоциональность Джей, отчаянную привязанность Узи. Она видела семена раздора, семена ненависти, семена безумия, которые уже проросли в их сознании, нуждаясь лишь в небольшом толчке, чтобы вырваться наружу во всей своей разрушительной силе. “Да, мои куколки,” — думала она, следуя за ними на безопасном расстоянии. — “Претворяйтесь, что спасли его. Притворяйтесь, что всё хорошо. А потом пожрите друг друга, как хищные звери, сражающиеся за кусок мяса.” Её план шёл идеально. Она хотела, чтобы Эн увидел кровавую бойню, которую эти создания устроят из-за него. Хотела, чтобы он понял, что все их формы “любви” такие же извращённые, такие же безумные, как её собственная. А когда они перебьют друг друга, когда последняя из них падёт в этой битве одержимостей, она вернётся за ним — и он пойдёт с ней добровольно, понимая, что её любовь, при всём своем ужасе, по крайней мере, честна в своём безумии. Син двигалась в тенях, невидимая, но вездесущая, готовая наблюдать величайшее представление, которое Copper-9 когда-либо видел — балет ненависти и любви, исполняемый четырьмя фигурами, не подозревающими, что они — лишь марионетки в руках настоящего мастера кукольного театра.