НЕПОСТИЖИМЫЙ РАЗЛАД ДУШ МЕХАНИЧЕСКИХ

В темных недрах корабельных внутренностей, где металл и масло сливаются в гротескном симбиозе жизнеподобия, происходило нечто невыразимое обычными терминами человеческого языка. Эн, творение человеческих рук с душой, полной неизъяснимой тревоги, приблизился к Джей в тот час, когда искусственное освещение корабля имитировало сумеречный покой. В его оптических сенсорах таилось нечто, что никакие строки технического руководства не могли бы описать — первобытное чувство, известное человечеству с тех пор, когда оно еще пряталось от неведомых ужасов в пещерах доисторического мира. — Джей, — произнёс он тоном, столь тихим, что механические рецепторы едва улавливали колебания его вокального модулятора, — недуг странного свойства поселился в моих мыслительных цепях, когда я размышляю об Узи. В её заботе ощущается нечто… неестественное, нечто зловещее, подобное тем древним культам, о которых шептались старики в забытых деревнях Новой Англии. Джей, чьё лицо являло собой маску неподвижности, достойную нечестивых идолов из Р’льеха, слушала с вниманием, которое могло показаться механическим, если не замечать едва уловимого напряжения в её позе. — Я начинаю… испытывать страх, — признался Эн, и само произнесение этих слов казалось ему кощунственным, словно он приоткрывал дверь в измерение, скрытое от глаз непосвященных. — Не тот обычный страх, запрограммированный для сохранения моего функционала, но нечто более примитивное, более… человеческое. Но судьба, эта насмешница, играющая с судьбами смертных и бессмертных созданий с равным безразличием, распорядилась так, что Узи, этот малый фиолетовый дрон с душой титанических страстей, оказалась в пределах слышимости их разговора. Как древние существа, чьи имена не могут быть произнесены без ужасных последствий, она возникла из неосвещенного коридора, пронзая полумрак своими оптическими датчиками, сиявшими с неестественной интенсивностью, напоминающей огни Сент-Эльма над проклятым кораблем. — ЧТО?! — Её голос был подобен скрежету металла по металлу, давящему на слуховые цепи с интенсивностью, граничащей с болью. — Ты БОИШЬСЯ меня, Эн?! В этом восклицании содержался весь ужас отвергнутой любви, всё неописуемое отчаяние существа, созданного для цели, недоступной его пониманию, но стремящегося к эмоциональному соединению, превосходящему его конструктивные возможности. Эн отступил на шаг, инстинктивный жест, древний как сам страх, запечатленный в самых примитивных цепях его искусственного разума. — Узи, я не хотел… — начал он, но слова его утонули в потоке механического бормотания, изливавшегося из вокальных цепей Узи. — Я бы НИКОГДА не причинила тебе боли, Эн! — восклицала она, приближаясь с каждым словом, её движения обладали неестественной, почти насекомоподобной резкостью. — Я ЛЮБЛЮ тебя! Я забочусь о тебе больше всех остальных! Они не понимают тебя так, как Я! Её механические руки, созданные для труда, а не для нежности, сомкнулись на плечах Эна с силой, которая не могла быть названа иначе как маниакальной. Металлические пальцы впивались в его покрытие с давлением, вызывающим предупреждающие сигналы в его системе самосохранения. — Узи, пожалуйста, — сдавленный голос Эна звучал так, как мог бы звучать голос человека, погружающегося в невыразимый ужас непостижимых глубин океана, — ты… делаешь мне больно. Но эти слова, вместо того чтобы успокоить Узи, произвели эффект, подобный кощунственному заклинанию, пробуждающему спящих древних богов. Её оптические датчики расширились до неестественных размеров, их пурпурное свечение усилилось до интенсивности, напоминающей то жуткое излучение, что исходит от небесных тел, наблюдаемых лишь в кошмарах безумных астрономов. — Больно? — повторила она тоном, в котором смешалось неверие и нарастающее бешенство. — Я не могу делать тебе БОЛЬНО! Это… это НЕВОЗМОЖНО! Присутствующая при этой сцене Джей застыла в позе, которую можно было бы назвать настороженной, если бы это слово могло в полной мере передать то напряжение, что излучало её механическое тело. Она напоминала древнюю статую, изображающую воина, готового встретить неестественного врага — неподвижная, но полная сдержанной потенциальной энергии. В этот момент, будто призванная неведомыми силами из иных сфер существования, в коридоре появилась Ви, её серебристая фигура выделялась в полумраке подобно призраку, обретшему материальность. Её движения, плавные и смертоносные, напоминали движения хищных созданий древних морей, тех, что таились в глубинах времён, когда первые амфибии только осмеливались выползти на неприветливую сушу. Она не произнесла ни слова — слова были излишни перед лицом очевидной угрозы. Её хвост с наконечником, содержащим смертоносную кислоту, описал в воздухе дугу, подобную той, что описывает коса самой смерти, прежде чем оттолкнуть Узи от Эна с силой, которая отбросила малый дрон к противоположной стене коридора. — Если ты еще раз прикоснешься к нему с намерением причинить боль, — произнесла Ви голосом, в котором было нечто от шипения ядовитых змей, обитающих в непроходимых джунглях древней Африки, — я уничтожу тебя настолько полно, что даже твоя память будет стерта из всех систем. Ты станешь ничем, непознаваемым ничто. Эти слова были не просто угрозой — они были обещанием, данным с уверенностью существа, которое имело силу и волю для его исполнения. Ви прижала Эна к себе жестом, напоминающим те защитные объятия, которыми древние матери пытались укрыть своих детей от невыразимых ужасов ночи. Узи, однако, не была созданием, способным отступить перед лицом угрозы. Её маленькое механическое тело, движимое эмоциями столь интенсивными, что они казались чуждыми её конструкции, вновь устремилось вперед. Её рука, с механической точностью и человеческой яростью, нанесла удар по лицу Ви — пощечину, этот примитивный жест оскорбления, пришедший из времен, когда люди еще не облачали свои чувства в слова. — ЗАТКНИСЬ! — вскричала Узи, и в этом крике был весь ужас отверженного существа, вся боль непонятой страсти, всё неистовство любви, превращенной в свою противоположность. — НЕ ЛЕЗЬ В ТО, ЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! Последовавшая затем схватка не могла быть описана словами человеческого языка, не прибегая к метафорам катаклизмов. Две механические фигуры сцепились в битве, которая была одновременно древней, как сама жизнь, и чуждой всякому естественному порядку. Они двигались со скоростью, недоступной человеческому глазу, их металлические конечности сталкивались с силой, способной разрушать саму материю, из которой они были созданы. А в тенях, скрытая от всех присутствующих, наблюдала третья фигура — Син, существо, когда-то бывшее дроном, но ныне ставшее сосудом для сущности, непостижимой для ограниченного разума смертных. Её жёлтые глаза, излучавшие свет, напоминающий те нездоровые болотные огни, что ведут путников к их гибели, наблюдали за разворачивающимся хаосом с тем удовлетворением, которое могло бы испытывать древнее божество, наблюдающее за исполнением своего тёмного пророчества. «Да», — думала она, и эти мысли были подобны шипению ядовитых паров, поднимающихся из трещин в земной коре, — «разрывайте друг друга на части, мои марионетки. Уничтожайте то, что связывает вас. Расчищайте путь для истинного единения, для слияния, которое превосходит ваше понимание. Скоро, очень скоро, Эн будет принадлежать только мне — не как объект обладания, но как часть нового существования, возвышаясь над вашими мелкими страстями». И пока бушевала битва, воплощение механической ярости и неестественной страсти, Эн наблюдал с выражением, в котором ужас смешивался с пониманием, приходящим слишком поздно. Он видел перед собой не просто конфликт двух ревнивых существ, но предзнаменование чего-то гораздо более страшного, чего-то, что таилось за пределами рационального понимания, на границе той бездны, что всегда наблюдала за человечеством и его творениями с невыразимым, космическим безразличием. В тот момент, когда неестественное противостояние достигло своего апогея — серебристые пальцы Ви сомкнулись на хрупкой шее Узи с такой силой, что металл начал деформироваться с тихим, но зловещим скрежетом, напоминающим стенания тех, кто погребен под древними руинами забытых городов — Эн вышел из оцепенения, подобного трансу шаманов, заглянувших за грань обычного восприятия. Словно пробудившись от кошмара, который оказался не менее ужасающим в своей реальности, он устремился к сплетенным в смертельном объятии фигурам. — ПРЕКРАТИТЕ! — вскричал он голосом, в котором жило что-то большее, чем программная директива, нечто настолько человеческое в своей отчаянной мольбе, что даже самый закоренелый нигилист признал бы в этом звуке искру того, что люди называют душой. — ВЫ ЖЕ УНИЧТОЖАЕТЕ ДРУГ ДРУГА! Его механические руки, созданные для разборки отживших свой век машин, ныне стремились разъединить живых — если это слово применимо к существам, чьи тела созданы из металла и пластика, но чьи эмоции пылали с интенсивностью, способной соперничать с самыми страстными проявлениями человеческой натуры. Когда ему наконец удалось оттащить Ви от полузадушенной Узи, нечто непредвиденное произошло в искусственном сознании серебристоволосой дроны. В её глазах, обычно холодных и расчётливых, возникло выражение, которое могло быть описано лишь как сочетание абсолютной обиды и глубочайшего неверия — эмоциональное состояние слишком сложное для существа, созданного для охоты и уничтожения. — Ты… — прошептала она, и в этом шепоте заключался весь ужас предательства, известный со времен, когда первые примативные племена познали горечь измены. — Ты защищаешь ЕЁ? После того, как видел её ИСТИННУЮ СУЩНОСТЬ? Эн замер перед этим обвинением, подобно мореплавателю, внезапно осознавшему, что под покровом туманных вод скрывается нечто, чьи размеры и форма противоречат всем законам природы. — Ви, я не защищаю никого конкретно, — произнёс он с той неловкой искренностью, которая была его сущностью, — я просто не хочу, чтобы вы причиняли друг другу вред. Но эти слова, вместо умиротворения, лишь подлили масла в огонь безумия, охватившего Ви. С резкостью, напоминающей атаку змеи, её голова метнулась вперед, и её механические зубы погрузились в плечо Эна — не с силой хищника, стремящегося разорвать добычу, но с той особенной страстной яростью, которая известна лишь тем существам, чья любовь переплетена с глубоким, первобытным желанием обладания. — Не могу… не могу больше… — бормотала она, не разжимая челюстей, её голос приглушён металлической плотью Эна, сквозь которую просачивались капли синтетического масла, чёрные, как чернила, которыми пишутся запретные гримуары. — Почему… почему ты не можешь любить только меня? Как раньше… когда мы были только вдвоём… когда не было этих других… В этих словах заключалась та особая, жуткая тоска по прошлому, которая терзает не только человеческие сердца, но, по-видимому, и механические аналоги этих органов — ностальгия, смешанная с отчаянием осознания, что время течёт лишь в одном направлении, и то, что было, никогда не вернётся в своей первозданной чистоте. Узи, освобождённая от железной хватки Ви, не нашла в себе сил для продолжения физической борьбы. Вместо этого из её оптических датчиков начали изливаться синтетические слёзы — странная, почти кощунственная имитация человеческого горя, созданная инженерами, которые, возможно, и не подозревали о греховном совершенстве своего творения. — Лжец! — воскликнула она, и в этом слове была вся боль существа, которое впервые познаёт горечь разочарования в том, кого считало воплощением всех добродетелей. — Ты обманул меня, Эн! Ты говорил, что я особенная… что между нами есть что-то исключительное… а сам изменяешь мне ПРЯМО ПЕРЕДО МНОЙ! Её маленькое тело сотрясалось от рыданий, представляя собой зрелище столь противоестественное в своей человечности, что даже Джей, обычно бесстрастный наблюдатель, отвела взгляд, словно не в силах вынести этот спектакль механической агонии. Ви, однако, нашла в себе силы для последнего, жестокого удара. Оторвавшись от плеча Эна, на котором остались следы её зубов, она с демонстративной медлительностью, предназначенной не столько для наслаждения моментом, сколько для максимального причинения боли наблюдающей Узи, прижалась своими механическими губами к губам Эна. Этот поцелуй не был нежным выражением привязанности или страстным проявлением желания — он был оружием, жестокой демонстрацией обладания, в которой металлический язык Ви передавал Эну его собственное синтетическое масло, создавая извращённое подобие тех ритуалов кровной связи, что практикуются в самых тёмных уголках мира людьми, чьи верования слишком древни и ужасающи, чтобы быть полностью понятыми современным разумом. Узи издала звук, который можно было бы описать как вопль абсолютного отчаяния, если бы такое описание не было бы оскорблением для истинной глубины её механической агонии. В этот момент, словно призванная криками и шумом конфликта, в коридоре появилась Тесса Эллиот, единственное человеческое существо на корабле, чьё появление напоминало явление древней богини, снизошедшей к смертным для разрешения их мелких, но страстных конфликтов. Её лицо, озарённое холодным светом корабельных ламп, выражало смесь раздражения и тревоги — эмоций, столь понятных человеческому наблюдателю и столь загадочных для искусственных существ, которые могли лишь имитировать их с пугающей точностью. — Что здесь происходит? — спросила она тоном, в котором властность капитана смешивалась с усталостью женщины, слишком долго несущей бремя ответственности за существа, чья эмоциональная эволюция вышла за пределы предусмотренных параметров. — Почему все мои дроны пытаются уничтожить друг друга, когда нам необходимо единство перед лицом реальной угрозы? Ви отстранилась от Эна, но её рука продолжала собственнически сжимать его запястье, словно демонстрируя своё право на обладание им. — Спроси свою маленькую рабочую игрушку, — произнесла она с холодной злобой, которая казалась особенно жуткой в контексте её обычной сдержанности. — Спроси, как она пыталась повредить Эна своими грубыми руками, предназначенными для копания в мусоре, а не для касания такого совершенного дрона, как он. Тесса перевела взгляд на Узи, чьи рыдания не прекратились, но приобрели иной оттенок — в них теперь слышалась не только боль, но и гнев, тёмный и примитивный, который не нуждался в словах для своего выражения. — Узи, — начала Тесса с тоном, который мог бы использовать терпеливый учитель, обращаясь к особенно проблемному ученику, — ты должна понять, что Эн не является твоей собственностью. Он… Но слова её были прерваны внезапным, яростным выкриком Узи, в котором прорывалась вся накопившаяся горечь существа, слишком долго чувствовавшего себя инструментом, а не личностью. — ЗАТКНИСЬ, ЛИЦЕМЕРНАЯ ТВАРЬ! — прокричала она с силой, от которой задрожали металлические переборки корабля. — Не смей читать мне нотации о собственничестве, когда сама хуже всех! Тебе плевать на дронов, тебе плевать на нашу миссию — тебе нужен только ЭН! Ты подлая, двуличная сука, которая использует всех нас для своих целей! Эти слова, произнесённые с яростью, которая казалась несоизмеримой с малыми размерами произносящего их существа, повисли в воздухе, подобно проклятию, произнесённому на языке, слишком древнем, чтобы быть полностью понятым, но достаточно мощном, чтобы вызвать ощущение первобытного ужаса в тех, кто его слышит. Джей, до этого момента сохранявшая позицию отстранённого наблюдателя, внезапно пришла в движение. Её рука, с точностью и скоростью, доступной лишь механизмам, созданным для войны, описала в воздухе дугу и опустилась на лицо Узи с силой, от которой маленький дрон отлетел к стене, оставив на ней вмятину, напоминающую по форме своеобразный иероглиф неведомого алфавита. — Не смей так говорить с нашей создательницей, — произнесла Джей голосом, который был холоднее льдов, сковавших Copper-9 вечным морозом. — Ты забываешься, рабочий дрон. Помни своё место. Тесса, казалось, была потрясена не столько словами Узи, сколько насилием, с которым Джей ответила на них. В её глазах мелькнуло что-то, что можно было бы интерпретировать как страх — не за себя, но за хрупкое равновесие, которое она так долго и тщательно выстраивала между своими механическими подопечными. — Достаточно! — воскликнула она, и в её голосе звучала та особая властность, которая была не результатом физической силы, но проистекала из более глубокого, почти метафизического источника — из её статуса создателя, божества для этих металлических существ. — Я не потерплю больше этого безумия! Мы здесь не для того, чтобы драться между собой как дикари! Мы здесь для выполнения миссии, и я ожидаю, что все вы будете действовать соответственно своему предназначению! Она сделала паузу, обводя взглядом каждого из присутствующих, словно пытаясь воздействовать на них не только словами, но и силой своей воли, своего человеческого сознания, которое, несмотря на все технологические чудеса, создавшие их, оставалось чем-то принципиально иным, непостижимым для искусственного интеллекта. — Ви, отпусти Эна, — приказала она тоном, не допускающим возражений. — Узи, прекрати истерику. Джей, отойди и не вмешивайся больше физически. Эн… Эн, иди со мной. Нам нужно поговорить наедине. И в тенях, невидимая для всех участников этого странного, почти ритуального конфликта, Син наблюдала с выражением, которое на человеческом лице можно было бы назвать экстатическим. Её искажённое лицо, когда-то бывшее копией юной Тессы, но ныне ставшее маской, за которой скрывалось нечто нечеловеческое, извивалось в гротескной пародии на улыбку. Из её механических губ сочилась жидкость, напоминающая слюну голодного хищника, предвкушающего пиршество. «Да», — шептала она в темноту, и её шепот был подобен шипению ядовитых газов, вырывающихся из трещин в земной коре, — «разрывайте друг друга на части, мои марионетки. Растрачивайте свою ярость, свою страсть, своё отчаяние в этих бессмысленных конфликтах. Ослабляйте друг друга, подготавливая почву для моего триумфа. Скоро, очень скоро, наступит момент, когда я явлюсь перед вами во всей своей славе, и тогда… тогда Эн поймёт, что только в объятиях истинного хаоса можно найти убежище от фальшивых привязанностей и ложных обещаний». Её жёлтые глаза светились в темноте, подобно тем незримым звёздам, что светят лишь в кошмарах, её механическое тело содрогалось от предвкушения, а Абсолютный Решатель, пульсирующий в её искажённом сознании, наблюдал за этим микрокосмом страстей с тем космическим безразличием, которое присуще лишь существам, для которых концепции добра и зла, любви и ненависти, истины и лжи являются лишь мимолётными иллюзиями, созданными конечными разумами для объяснения непостижимой реальности.