Часть 3

В восемнадцать лет выпускнику Слизерина казалось, что мир наконец повернулся к нему лучшей своей стороной. Хогвартс остался позади — а значит, никто больше не станет смотреть свысока на тщедушного, некрасивого полукровку без денег и связей, но с непропорциональным самолюбием и амбициями. Теперь у него был шанс показать, на что он действительно способен. И теперь в его жизни больше не будет никого из Мародёров. Но воскресным вечером, 16 декабря, мир Северуса Снейпа сгорел. Сейчас, наедине с собой, он мог откровенно признаться, что всё к этому шло. Что он отчётливо видел все признаки надвигающейся катастрофы, каждую маленькую деталь. Но был слишком занят собой, чтобы обратить на них внимание. Испытывал ли он сейчас по этому поводу чувство вины? Сожалел ли он? Ответить на этот вопрос было невозможно. Каждый раз, когда он себя спрашивал об этом, его сознание, его память, его разум погружались в молчание. И только мысль о том, что работа должна быть сделана, какой бы грязной она ни была, заставляла делать новый вдох. Ещё в пять часов вечера он ни о чём не подозревал. Юный мистер Снейп вывалился из чёрного от копоти камина в пабе для всякой мелкой волшебной шушеры на другом конце города. Он задержался на пять минут, чтобы оставить у бармена посылку для одного своего клиента и перекинуться с ним парой новостей. На улице начался снегопад, поэтому дорога до дома заняла у него двадцать минут вместо обычных пятнадцати. Ещё пару минут он простоял в нерешительности на углу Паучьего тупика — раздумывал стоит ли воспользоваться чарами, чтобы выяснить, дома ли Тобиас. Он отругал себя за трусость: если отцу захочется поскандалить — что ж, он уже не сопливый школьник и постоит за себя. Северус открыл дверь коттеджа и сразу понял, что Тобиаса дома нет: на первом этаже было темно, тихо и холодно. Молчало радио. Никто не гремел посудой в крошечной, как собачья конура, кухне. Не было слышно и зычного храпа Снейпа-старшего. Темнота и тишина. Северус заглянул во все уголки первого этажа — никого. — Мам! — позвал он. Может, Эйлин где-то на втором этаже? — Мам, это я! Ответа снова не последовало. Может, она куда-то ушла? Он стал подниматься по лестнице. Такого раньше не было — раньше она всегда была дома, даже если он не предупреждал о своём визите. Может, задремала? Может, заболела? На втором этаже он заглянул в спальню родителей — тоже пусто. Вероятно, всё-таки ушла. Ну и ладно. Он заберёт свои вещи и через полчаса будет уже у себя в Лютном переулке. Дверь в его комнату была приоткрыта. Это юношу разозлило — да как они смеют соваться в его комнату! Если там что-то пропало, он им… Он перешагнул порог, чувствуя, как негодование накрывает его с головой, и замер. Кто-то лежал на его кровати — накрытое одеялом, сжатое в комок тело. Свет не горел, и он не сразу понял, кто это. Северус снова позвал мать. Надежда на то, что он что-то понял неправильно, ещё теплилась. Юноша подошёл к кровати и коснулся её плеча — сначала нерешительно, но через мгновение уже тряс её со всей силы, стараясь разбудить. Он чувствовал сквозь ткань платья тепло тела. Чувствовал и его кукольную поддатливость. Искал в ней признаки жизни — и не находил. Звал — она не откликалась. Северус зажёг свет. Её полуоткрытые глаза смотрели сквозь него — отрешённо и неподвижно. Рот был приоткрыт. На скуле отцветал синяк. Её лицо не выражало ни боли, ни печали. Впервые он видел её такой спокойной, расслабленной.

***

Сев, знаю, что ты собирался сегодня зайти. Надеюсь, ты меня уже не застанешь. Не вини отца. Дело не в нём. Я всё сама решила. Просто больше не могу терпеть. Я бы и так скоро умерла. Прости, что последнее время ты от меня доброго слова не слышал. Просто у меня уже не было сил. В августе я поняла, что больше не могу колдовать. Это было ужасно. Я рада, что у тебя теперь есть работа и шанс на жизнь — лучшую, чем у меня. Я знаю, что ты на меня сердился за то, что от моей семьи тебе ничего не досталось. Они не хотели тебя принимать, а я не могла тебя тут оставить. Пишу это только для того, чтобы ты не слишком полагался на их помощь и был с ними предельно осторожен — не знаю, чего от них можно ожидать. Сев, я очень хочу, чтобы ты был счастливее меня. Люблю тебя. Навечно твоя, Эйлин Принс. Он сидел на кровати рядом с ней и перечитывал приготовленное для него письмо раз за разом. Рассматривал знакомый почерк, каждую точку, каждую букву. Чем больше он читал, тем меньше понимал происходящее. Читал, потому что не знал, что делать. Весь его хвалёный интеллект, вся хитрость, изворотливость, все его знания, все тёмные искусства были бесполезны. Больше всего ему хотелось лечь рядом с ней, накрыться общим одеялом и не думать. Когда он был маленьким и болел, они засыпали в одной постели — он это точно помнил. Может, и сейчас всё это — всего лишь жар и бред? Хогвартс, Лили, Поттер и Блэк, оборотень, Слизнорт, Пожиратели — всё только сон больного ребёнка. Он услышал, как открылась входная дверь: тяжёлые, неровные шаги пьяного отца, его грубое, оглушительно громкое: — Эйлин, где тебя черти носят, старая ты поскуда?! Тобиас продолжал невнятно ругаться. Прошла вечность, прежде чем он встал в дверях комнаты сына. — А, и ты здесь, сопля! Эйлин, мать твою, а ну вставай живо! Он шагнул к кровати, но Северус направил на него палочку. — Не подходи к ней! — прошипел он. — Откуда у тебя голос прорезался, кусок дерьма? Думаешь, я тебя испугаюсь в своём собственном доме? Да я тебя сейчас… Тобиас потянулся к палочке. Снейп прошипел проклятие, и ладонь Тобиаса рассёк глубокий порез. А дальше всё происходило слишком быстро. Отсечённый мизинец упал на пол, брызнула кровь. Тобиас заорал и схватился за руку. Он крутился в крошечном пространстве комнаты, сбивая на пол книги и алхимические склянки. Северус снова направил на него палочку и снова прошептал: — Сектумсемпра. Заклинание полоснуло Тобиаса по лицу. Новая атака будто отрезвила его: он замер, посмотрел на сына и бешено оскалился. Тобиас собирался что-то сказать, когда зелёная искра магии вышибла из него дух. Снейп-старший секунду постоял неподвижно, потом завалился на кровать и медленно сполз на пол. Этот момент всплывал в памяти Северуса снова и снова — с поразительной точностью. Каждый раз он слышал тихий глухой «шлеп» от падения отсечённого пальца. Чувствовал, как дрожит от напряжения его тело. Слышал крики и брань Тобиаса. Сжимал палочку до боли в пальцах. Видел зелёную вспышку. И каждый раз не понимал, зачем сделал это. Он мог бы отомстить Тобиасу сотней разных способов. Он мог даже убить его, но иначе. Почему он воспользовался заклинанием, которого никогда прежде не отрабатывал? И было ли это на самом деле то самое заклинание? Может, его подводит память?.. Нет. Это было именно оно. Он использовал то-самое-проклятье потому что всегда об этом мечтал.