Вернутся к фанфику

Мысли

23 октября 2025, 15:56

The Neighbourhood —

Softcore

Эрагон

Я сидел на холодной земле, чувствуя, как ветер проникает сквозь слои одежды, а мир вокруг будто растворяется в серой тишине. В этих мгновениях безмолвия я пытался сосредоточиться, очистить разум от боли и страха, и собрать остатки веры в то, что у меня хватит сил спасти Вики. Хватит решимости. Хватит жертвенности, чтобы довести всё до конца. На небесах погасло слишком много бессмертных. Свет, веками удерживавший равновесие, иссяк. Порядок разрушен, а то, что некогда было опорой миров, теперь рассыпалось в прах. Бессмертные теряли силу, их сущность истончалась, как старое полотно, тогда как Всадники, напротив, крепли с каждым днём. В их сердцах пылал огонь разрушения, подпитываемый хаосом и смертью. — Эрагон, — тихо раздался в моей голове голос Ребекки. Он был мягким, но в нём звучала усталость, что редко можно было услышать от неё. Я открыл глаза — она стояла передо мной, словно тень, отделённая от ночи.— Я помешала, — произнесла она без вопроса, словно утверждая неизбежное. — Что ты хотела? — спросил я, снова закрывая глаза и возвращаясь в глубины своих мыслей, где искал ответы, которых, возможно, не существовало. — Вики… мы должны её спас.. — начала она, но я не дал ей закончить. — Нет, — резко оборвал я, чувствуя, как в груди сжимается что-то ледяное. — Почему? — её голос дрогнул, не от страха, а от боли. — Потому что она нужна нам там, — ответил я спокойно, хотя внутри всё кричало. — Она станет нашими глазами и ушами. Шпионом, которому можно доверять. Разве ты сомневаешься в собственной дочери? Ребекка нахмурилась, её взгляд потемнел, и она на мгновение отвернулась. В её движениях чувствовалась усталость воина, пережившего слишком многое. Уже собираясь уйти, она замерла, когда я произнёс: — Вики — единственная, кто способен спасти этот мир, погребённый во тьме из-за наших собственных ошибок. Она не ответила. Возможно, задумалась. А возможно, просто не захотела больше слышать правду, которая ранит сильнее любого оружия. В тот момент я впервые увидел Ребекку не как воительницу, не как непоколебимую хранительницу небес, а как мать, сломленную страхом и отчаянием. Даже в те годы, когда она была неопытной, непризнанной, полной покорности и внутреннего огня — она не выглядела такой. Кончина дочери, пусть даже ещё не свершившаяся, разъедала её изнутри. И меня тоже. Мы оба страдали. Я — от бессилия, от чувства вины, от того, что послал ту, кого люблю, в самое сердце мрака. Шепфа… как же ты мог нас покинуть? Как мог проиграть, оставив нас в руинах твоего мира? Я злился. Злился на него — за молчание, за слабость, за то, что не нашёл в себе сил противостоять Чуме. Злился на себя — за каждое неверное решение, за доверие, обернувшееся предательством. Я злился, потому что не смог спасти Вики. Потому что не смог быть тем, кем должен был стать. Поднимаясь с земли, я почувствовал, как ноги на мгновение предали меня — слабость пронзила тело, и я пошатнулся, едва удержав равновесие. Земля под ногами казалась зыбкой, словно сама реальность дрожала под тяжестью моих мыслей. Амикус, сидевший до этого на моём плече, взлетел, недовольно расправив крылья. Его серебристые перья мелькнули в лучах заката, и птица сделала круг над моей головой, прежде чем скрыться за облаками. Видимо, слабость хозяина ему была не по душе. Я его понимал. Никто не любит смотреть на падение того, кому привык доверять. Я выпрямился, глубоко вдохнул, ощущая, как воздух режет горло, и, собрав остатки сил, взмыл в небо. Мир подо мной уменьшился до размеров детской игрушки, а шум ветра заглушил всё, кроме глухого стука моего сердца. Мне нужно было найти место, где не будет голосов, взглядов, ожиданий. Место, где я мог бы остаться наедине с собственными мыслями — редкая роскошь для меня. Неподалёку от базы я заметил небольшой остров — забытый, заросший мхом, окружённый спокойной водой. Он будто звал меня: тихий, безмолвный, чуждый всему, что происходило в мире. Я опустился на землю и сел под древним деревом, чья кора хранила следы веков. С ветвей срывались лёгкие листья, кружась в воздухе, словно в медленном танце с ветром. Я поднял голову и смотрел, как птицы кружат над водой, очерчивая небо своими хрупкими силуэтами. — Вы — свободные птицы, — прошептал я, не отрывая взгляда. — Ваши дорогие вам сейчас с вами. Верно? — Я говорил тихо, будто боялся разрушить этот покой, но, если быть честным, спрашивал я не их. Я спрашивал себя. — Невероятно, — прозвучал за спиной голос, слишком знакомый, чтобы спутать с чьим-то другим. Я медленно повернулся. Ребекка стояла позади, величественная и хмурая, с лёгкой улыбкой, больше похожей на вызов. — Что ты здесь делаешь? — спросил я, не скрывая раздражения. — Отдыхаю, — спокойно ответила она. — Это моё место. — Нет, — возразила она, сложив руки на груди. — Я нашла его первой. Ещё до тебя. Я вздохнул и сдался. Пусть будет так. Иногда проще уступить, чем спорить с женщиной, способной одним взглядом разрушить оборону любого крепкого духа. — Тогда предлагаю компромисс: ты на одном конце острова, я на другом. Не мешаем друг другу, не лезем в душу, — сказал я, садясь обратно под дерево. — Что тебя терзает, Эрагон? — спросила она после короткой паузы. Я поднял бровь. Её вопрос прозвучал почти искренне, и от этого стало неловко. Когда это Ребекку интересовали чужие страдания? — За все эти годы, что мы знакомы, ты только сейчас решила спросить об этом? — я усмехнулся, глядя на неё поверх плеча. — Ничего особенного. Просто я, наверное, слишком стар для этих войн. — Забавно, — сказала она с лёгкой улыбкой. — А выглядишь как мужчина в самом расцвете сил. Лет тридцать, не больше. — Твой муж таким же был в свои тридцать? — язвительно бросил я. Ребекка рассмеялась — звонко, почти по-девичьи, будто на мгновение забыла, кем является. — Ха-ха, я не застала его в тридцать, к сожалению. Но, полагаю, он и тогда был тем же лысым упрямцем. — Ты за все те годы ни разу не взглянула в Око, чтобы увидеть свою дочь. Не попыталась узнать, какой она стала. Даже не знала, как она выглядит. Так как же ты узнала её, когда увидела впервые? — спросил я тихо, не отводя взгляда. Ребекка замолчала. Её плечи слегка дрогнули, будто от удара. Она подошла ближе, присела рядом, и только потом заговорила: — Нельзя жить прошлым, Эрагон. Вики была хорошей девочкой. Но когда я умерла… я осознала, что прожила жизнь зря. Я не создана для домашнего быта, для бесконечных мелочей, для кухонного рабства. Моя душа требует власти. Я слишком амбициозна, чтобы быть просто чьей-то женой или матерью. Моё место — среди тех, кто правит, а не среди тех, кто служит. — Ты эгоистка, Ребекка, — тихо сказал я. — Забыв о семье, ты построила себе новый мир, где единственный бог — ты сама. — А ты, — парировала она, прищурившись, — ты ведь тоже не святой. Из-за своей «карьеры» ты даже не смог построить семью. У меня хотя бы есть дочь и… — она не договорила. Я заметил, как её дыхание сбилось, как покраснели щёки. Сердце её билось неровно. Я лишь ухмыльнулся, не произнося больше ни слова. Иногда молчание говорит больше, чем любые признания. Мы сидели рядом, наблюдая, как солнце медленно опускается за горизонт. Небо окрашивалось в золото, пурпур и пепел. Ветер стих, и наступила тишина — редкая, почти священная. В ней не было вражды, ни упрёков, ни горечи. Только двое уставших душ, нашедших на мгновение покой посреди рушащегося мира.

Вики

Я следовала за Войной повсюду. Куда бы он ни направился — в пепелище городов, на поля битв или в безмолвные земли, где даже ветер боялся шептать, — я всегда шла за ним. Он позволял мне быть рядом, словно тень, которая неотступно следует за своим хозяином. И чем дольше я находилась рядом с ним, тем сильнее чувствовала, как незаметно для самой себя начинаю к нему привязываться. Забавно, не правда ли? Я — та, кто должна ненавидеть, — вдруг позволила себе чувствовать. Когда-то, в один из тех редких вечеров, когда мир, казалось, замирал между ударами судьбы, он поцеловал меня. Это был первый поцелуй Войны. Неловкий, тяжёлый, обжигающий, как сама его сущность. И я, к своему стыду, ответила. Возможно, потому что устала от одиночества, возможно, потому что хотела ощутить хоть что-то живое среди бесконечного разрушения. Война всегда находился рядом — слишком близко, слишком настойчиво, слишком властно. Он был бурей, в которой невозможно было устоять. И чем дальше я заходила, тем труднее становилось сопротивляться. Мне было интересно. Опасно интересно. Иногда я ловила себя на мысли, что мне с ним… спокойно. Но в тот же миг в груди вспыхивал страх — страх забыть Эрагона. Его голос, его взгляд, его обещания, даже его молчание, которое всегда значило больше любых слов. Я знала: у нас с Эрагоном не будет будущего. Даже если судьба позволит нам встретиться вновь — оно будет несчастливым. Мы оба слишком изломаны, слишком упрямы, чтобы удержать друг друга в мире, где всё рушится. И всё же я цеплялась за его образ, как за последнюю нить, удерживающую меня от падения в бездну. Рука Войны тяжело легла мне на плечо. Я вздрогнула и обернулась. — Привет, — тихо произнесла я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Он не ответил. Просто обнял меня сзади, прижимая к себе, и опустил голову на моё плечо. Его дыхание обожгло кожу, а вес тела казался почти успокаивающим — почти. Я обещала себе, что однажды он положит свою голову точно так же, только не на моё плечо, а на плаху. И моя рука будет той, что опустит клинок. Я буду его палачом. — Ты грустная, — произнёс он, его голос звучал глухо, будто доносился из глубины шлема. — Почему? Я хотела сказать правду — что грущу не о нём. Что все его прикосновения, все эти ласки — не для него. Но я промолчала. Его губы коснулись моей шеи, обжигая кожу поцелуями. И я, сама того не желая, закрыла глаза. Каждый раз, когда он касался меня, я видела Эрагона. Я представляла, что это его руки, его губы. Это он. Не Война. Никогда не Война. Мне было больно — до безумия, до отчаяния приятно. Я издавала тихие, сдавленные звуки, не то стон, не то вздох, — и ненавидела себя за это. Знал бы он, о ком я на самом деле думаю. Чёртов идиот. — Люблю тебя, — вдруг сорвалось с его губ. Мир будто оборвался. Я резко отстранилась, глядя на него, не в силах поверить, что он действительно это сказал. — Ты… что? — выдохнула я, ошарашено глядя ему в глаза. Он нахмурился, будто сам не до конца понял смысл своих слов. — Люблю… Разве не так говорят, когда… любят человека? — произнёс он с какой-то детской наивностью, чуждой для воплощения разрушения. На мгновение мне стало его жаль. Настолько жаль, что я сделала то, чего сама от себя не ожидала — подошла и мягко поцеловала его в щёку. — Я тебя тоже люблю, — соврала я, обнимая его. Он прижал меня к себе крепче, будто верил каждому моему слову. А я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё ломается. Потому что в ту секунду я поняла: я погружаюсь в ложь так глубоко, что, возможно, уже никогда не смогу выбраться.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!