Вернутся к фанфику
Бал
13 октября 2025, 02:21Wrong — Chris Grey
Вики
Я вошла в зал, где гулко отражалась музыка — слишком громкая, слишком живая для того места, где воздух был пропитан смертью и иллюзией веселья. Все гости Чумы «веселились» — если это можно было назвать весельем, — смеялись так, будто пытались перекричать собственный страх. Смех их звенел фальшиво, как треснувшее стекло. Я чувствовала, как рядом с ней Бессмертные, эти когда-то великие существа, медленно тонули в отчаянии, словно в вязкой тьме, что поднималась от пола, и я — вместе с ними. Я подняла взгляд на Мальбонте. Он стоял возле неё — прямо, сосредоточенно, с тем холодным достоинством, что присуще лишь тем, кто слишком долго живёт. В нём было что-то от воина, что-то первозданное и безмолвно яростное. Казалось, он готов броситься в бой, закрыть её собой, принять удар, если потребуется. Но неужели он не чувствует её разрушительную ауру? Неужели не ощущает тот ужас, который сочится из неё, едва она делает вдох? Или же в нём самом достаточно тьмы, чтобы не утонуть в её хаосе? А Люцифер… Его присутствие всегда ощущалось как нечто большее, чем просто сила. Он не был сторонним наблюдателем, он был частью этого баланса между гибелью и властью. Неужели он и вправду понимает, за что борется? Или просто играет в войну, где победитель заранее предрешён, а жертвы — лишь необходимая жертва для порядка? Меня назвали его игрушкой. Какая ирония. Когда-то я думала, что принадлежу Чуме, что я — её любимая забава, её диковинный трофей. Но, видимо, и у вечных есть привычка делиться игрушками. Забавно и немного обидно. Я почувствовала, как уголки губ дрогнули. Сначала это был намёк на усмешку, потом — холодная ухмылка, почти презрительная. В ней было всё: горечь, осознание и странное удовольствие от собственной боли. Пусть они играют — я тоже умею быть частью игры. Только моя роль может оказаться куда опаснее, чем им кажется. Внезапно в зал вошёл человек, чьё появление нарушило привычную ритмику пространства. Его кожа была тёмной, как смола, а пепельные длинные волосы, ниспадающие на плечи, контрастировали с остальной толпой и немедленно привлекли моё внимание. Сердце задергалось не от любопытства — я мгновенно узнала его. — Война, — вырвалось у меня почти шёпотом. Хвала Шепфа, никто не успел это расслышать. Я начала отступать, инстинктивно сокращая дистанцию, но моё движение было прервано жёстким контактом с чужим телом. Передо мной стоял Астарот. Как и полагалось, он появился там, где я меньше всего хотела его видеть. — Вики, — произнёс он с той самой улыбкой, которую я знала до мельчайших деталей; улыбкой, что всегда казалась одновременно приветливой и приторно расчётливой. Он раскинул руки — жест, прикрытый тонкой маской приглашения. — Астарот, — выстрелило у меня, ровно и холодно, будто я выливала яд словами. Он лишь лукаво прищурился. Ему всегда нравилась моя видимая раздражительность; это тешило его самомнение: он представлял меня выше, недосягаемой, и одновременно — доступной в своём превосходстве. Я — Верховный Серафим. А он? Кто же он, если не беглый метис, годами скрывавшийся в катакомбах Ада? Ирония положения была очевидна. — Не против потанцевать со мной? — спросил он, оценивающе оглядывая меня; его взгляд был прямым и хищным, словно он выбирал не партнёра, а животину. — Я не танцую, — ответила я спокойно и, развернувшись, сделала шаг в сторону выхода. Но прежде чем я успела отойти, его рука схватила мою. Хватка была резкой и намеренной; он не дал мне сделать ни шага назад. Меня буквально дернуло к нему, и я столкнулась с его грудью. — Чертов придурок! — вырвалось у меня. Я пыталась вырваться, попыталась освободить руку, но он держал крепко. В его реакции не было испуга — только лёгкая, почти детская насмешка. Астарот прижал меня к себе; его ладони опустились на талию и сжали с силой, от которой я невольно выдохнула от боли. Этот жест был не просьбой и не приглашением — это был демонстративный акт претензии на моё тело и пространство. — Вики… ты невероятная. Неужели твоё сердце никому не принадлежит? — произнёс он низко, его губы коснулись щеки. Слова и прикосновение вызывали во мне стойкое отвращение. — Я буду кричать, — предупредила я, не теряя присутствия духа, но уже ощущая, как в груди поднимается тревога. — Попробуй, — ответил он, как будто между нами состоялась сделка, где мои права и свободы были лишь спорной ставкой. Я успела вымолвить первые слоги: — ПОМО… — когда он внезапно впился в мои губы. Поцелуй был жесткий, лишённый нежности; это было притеснение, попытка подчинить, а не акт взаимной близости. Я отбивалась: била его, пыталась освободиться, но физическая сила метиса явно превосходила мою. Это было унизительно. Ситуация разрешилась так же внезапно, как и обострилась. Люцифер подошёл в тот момент, когда сопротивление стало уже бесполезным: он оттолкнул Астарота с такой яростью, что воздуха на секунду не хватило. Я инстинктивно закрылась за его спиной; его фигура стала для меня щитом. Глаза Люцифера пылали алым, а каждый его вдох дрожал от гнева: он не просто защищал меня. Астарот, похоже, осознал, что перегнул палку: его движения стали неуверенными, как будто он тряхнул остатки похмелья после очередного всплеска Глифта. Рядом появились Мими и Кристофер; Мими бросила на меня встревоженный взгляд, а Кристофер спокойно поддерживал брата, чтобы тот не рухнул. — Эй, прости моего брата, он уже уходит, — произнёс Кристофер ровно, как человек, исцелённый привычкой улаживать скандалы. Его голос старался сгладить, унять. — Он полез к Вики. К моей игрушке. Он целовал её. Его следует наказать, — ответил Люцифер, слова его были короткими, как диагноз. Каждое слово — обвинение. Мими ахнула от этих слов; её глаза вспыхнули демоническим алым. — Скажи ему! — крикнула Мими Кристоферу, указывая на Астарота. Это было требование — не просто просьба. Кристофер схватил брата за руку и повёл прочь; перед уходом красноволосый бросил на меня последний взгляд и ухмыльнулся так, будто этот эпизод был для него шуткой. Его ухмылка раздражала до тошноты — пошлая, самодовольная, знающая свою безнаказанность. Хотелось вычеркнуть с лица это выражение, стереть следы его самоуверенности. Я стояла за спиной Люцифера, ощущая прилив адреналина и стыд одновременно. Событие оставило послевкусие нарушения.Я выдохнула медленно, прижимая ладони к талии, где ещё остались следы его рук.***
После всей этой драмы я забилась в угол, словно маленькое животное, пытающееся спрятаться от мира. Сердце ещё дрожало, а разум остался настороженным. Я пристально наблюдала за всеми, словно изучая диких зверей в клетке. Глупые идиоты, — пронеслось в голове с горькой насмешкой. Все они обладают невероятной силой, силой, о которой большинство людей даже не подозревают, но ни один из них по-настоящему не борется. Неужели Чума действительно настолько сильна? — эта мысль скользнула в моём сознании, вызывая одновременно тревогу и раздражение. Мои глаза остановились на фигуре, которая постепенно приближалась ко мне. Чума. Лёгкая, уверенная, будто она принадлежала этому миру полностью, а я — лишь гостем, вынужденным наблюдать её игру. — Вики, — произнесла она с едкой, пронзительной улыбкой, — ты чего не веселишься? Тебе не весело? Я окинула её взглядом, полный неприязни и презрения, не скрывая внутреннего отторжения. — Нет, — сказала я резко, грубо, без всякого желания смягчить слова. — Знаешь, как убить моего брата? — спросила она, и в её голосе сквозила странная игривость. Я удивилась: это похоже на последствия того странного алкоголя, который приносит ей Мальбонте. Алкоголь ли это вообще? — Нет. Расскажешь? — сухо ответила я, не отрывая глаз. Чума расхохоталась, звук её смеха резал слух, но в нём была какая-то притягательная, почти магическая нота. — Что может противоречить ненависти? — поинтересовалась она, как будто играя со словами. — Любовь? — выдала я, не удержавшись от собственной смелости. Чума кивнула, её улыбка была довольной, хитрой и одновременно непостижимой. — А тебя как убить? — спросила я, ухмыляясь, словно бросая ей вызов. Её смех стал ещё громче, раскатываясь по залу, а рука, скользнувшая по моей щеке, оставила лёгкое, едва заметное ощущение тепла, смешанное с тревогой. — Не так уж и просто, — сказала она, отступая к брату, словно игра завершилась, а на самом деле только начиналась. — Потанцуй с моей зверушкой, — предложила Чума, и я почувствовала напряжение в её словах. Война окинул меня взглядом полного недоумения. — Она же игрушка. Зачем с ней танцевать? — спросил он, и я уловила лёгкий оттенок скепсиса в его голосе. — У вас с ней много общего, — ответила Чума и ушла, оставив за собой тень загадки и угрозы. Я наблюдала за её уходящей фигурой, понимая: Чума начала действовать. Война подошёл ко мне. Его движение было лёгким, уверенным, а протянутая рука — приглашением, от которого нельзя было отказаться. — Как ты правила, если у тебя нет сил? — спросил он тихо, его взгляд был внимательным, почти читающим меня. — У меня была сила, которую Чума у меня забрала, — ответила я, не скрывая лёгкой боли в голосе. — Но силу нельзя забрать так просто, — сказал он, удивлённый, но не осуждающий. — Эта сила не принадлежала мне. — Я сделала паузу, медленно кружась с ним в танце, и добавила: — Она принадлежала Мальбонте. — Почему она была в тебе? — спросил Война, явно заинтересованный, но без осуждения. — Я — пустой сосуд, а сила Мальбонте заполнила меня до краев во время ритуала, — сказала я, ощущая, как слова возвращают мне внутренний контроль. Война кивнул, понимая больше, чем говорил словами. Мы кружились по залу, смеялись, и в этом танце я чувствовала не страх и угрозу, а лёгкость и защиту. В отличие от Чумы, Война был простым, ясным, надёжным. С ним я не чувствовала себя уязвимой; с ним я могла быть собой, не скрываясь и не защищаясь. В этом моменте, среди смеха, света и музыки, я поняла: сила — это не только физическая мощь или магия. Сила — это способность выбирать, доверять и чувствовать себя целой даже в мире, где каждый шаг может стать ловушкой. Война это понимал, и поэтому рядом с ним я ощущала себя сильнее, чем когда-либо прежде.***
Внезапно стена начала дрожать и с грохотом обрушилась; если бы не моментальное вмешательство Войны, меня бы придавило. Он подхватил меня на руки и стремительным движением отпрянул в сторону, отталкивая меня от падающего обломка. За его спиной несколько бессмертных оказались придавлены щебнем и балками, их стоны смешались с визгом воздуха и расколом камня. — Не насмерть, — произнёс он тихо и ровно, в голосе слышалось и повеление, и забота. Я вскинула взгляд, пытаясь понять, что имелось в виду, но слова застряли во рту: Война уже напрягся, готовый к следующему действию. Он и Чума переглянулись — в их взглядах промелькнул вызов и усталость одновременно. — Мама! — вырвалось у меня, и этот крик пронзил всё вокруг. Война на миг остановился и бросил взгляд туда, куда я указала, затем осторожно опустил меня на землю. Прежде чем броситься ко мне, она коротко прошептала Эрагону несколько слов — фраза была полна смысла и тревоги, и я ощутила их удар как приговор, хотя не услышала точных слов. Затем её объятие было таким сильным и одновременно тёплым, что в нём затрепетало всё моё беспокойство. — Вики! — её голос дрожал от облегчения. — Я так рада, что ты цела. Улетай с Эрагоном отсюда. Он спасёт тебя. Ну же! Мама буквально толкнула меня в распахнутую ладонь Эрагона. Он крепко схватил мою руку, и мы взмыли в воздух, скрываясь на другом острове. За укрытием Эрагон внимательно осмотрел меня, его взгляд был хладнокровен и располагающим к себе, как всегда — сдержанный, но проницательный. — Не ранена? — спросил он ровно, без лишних эмоций. — Нет, — прошептала я, немного смущаясь под его внимательностью. В его глазах я видела не только обеспокоенность, но и трезвую оценку произошедшего. Я рассказала ему всё. Эрагон слушал молча, не перебивая, и в его молчании было не осуждение, а расчёт, словно он взвешивал каждую деталь на весах стратегии. — Ты сможешь быть нашим шпионом? — внезапно спросил он, пренебрегая формальностью, прямо и спокойно. Это был не вопрос возможностей, а цель: нужны были глаза внутри того круга, который окружал Чуму и её людей. — Наверное, — ответила я неуверенно. Сомнения и страх бились в груди, но в голосе слышалось решимость. Эрагон наклонил голову, словно оценивая искренность моего ответа. — Сможешь? — уточнил он мягче, и в этой фразе слышалась надежда скорее, чем приказ. — Смогу, — выдохнула я, и в этот короткий звук вложилась вся моя твердость. Эрагон кивнул — ему было важно, чтобы я поверила самой себе. Он вдруг помолчал, затем протянул руку. — Прости, я должен… Дай мне руку. Я протянула руку без колебаний; доверие к нему было неоспоримо. Эрагон вынул кинжал. В тот миг во мне мелькнула тревога, но отступать было нельзя: я знала, что его действия имеют цель, и что за внешней жёсткостью скрывается необходимость. Лезвие скользнуло по моей коже. Я инстинктивно отдернула руку, но он крепко сжал запястье и удержал. Я молила его остановиться, дрожа от боли, но на его лице не было жестокости — было только сосредоточенное, профессиональное спокойствие. В ранку он вложил крошечный кристалл — странный камень. Эрагон заметил кандалы на моей шее и без колебаний разрушил их. Оковы рассыпались в пепел, осев на землю. Почти сразу моя рука начала медленно регенерировать: кожа стягивалась, рана затягивалась, рубцы бледнели — магия и жизнь сливались в единую, целительную волну. Эрагон нежно вытер со щёки мои слёзы. В его прикосновении было столько человечности, что я вдруг ощутила сильное, запретное желание броситься ему в объятия и отблагодарить поцелуем. Мысли этот порыв долетал до меня ярким, резким светом, но долг требовал сдержанности. Он объяснил мне назначение камня, его свойства и почему он был незаменимым для восстановления, а затем, с краткой профессиональной жесткостью, повелел: — Возвращайся назад. Тебе нужно продолжить игру. Я бросила на него прощальный, многозначительный взгляд. Он ответил кивком, и я полетела обратно. Возле школы небо вспыхивало синими огнями: порталы открывались один за другим, держа путь для эвакуации и перемещения. Я успела заметить маму: она была ранена, но улыбнулась мне — эта улыбка содержала море слов. Я ответила кивком и видела, как она входит в светящийся круг портала. Чума заметила меня в тот же момент. Её глаза вспыхнули бесконечной яростью, и она бросилась мне навстречу, как зверь, превзойдённый обидой. Я отскочила, и, не медля, кинулась к Войне. Он встал передо мной, прикрыв меня своим телом. — Отойди, я убью её! — выкрикнула Чума, губы её корчились от ярости. — Нет, — ответил Война тихо, и вернул свой человеческий облик.Эрагон
Я и Ребекка тщательно проработали план — каждый шаг, каждый риск, каждую возможность. Наша цель была одна: спасти Вики и остальных учеников школы. Мы пришли к выводу, что атака лоб в лоб, несмотря на очевидную опасность, была бы наиболее эффективной. Это решение не давалось легко — оно требовало точности, смелости и готовности к непредвиденным последствиям. Поэтому мы начали готовиться, продумывая всё до мельчайших деталей. Я вылетел первым. Моё задание заключалось в том, чтобы немного понаблюдать за происходящим, понять расстановку сил и действия противника, а затем уже действовать более решительно. Я пролетел через купол школы: я знал, что Мальбонте наверняка почувствовал моё присутствие. Однако он ничего не сказал Чуме. Я никогда не понимал и, скорее всего, никогда не пойму этого метиса — его холодная, непредсказуемая игра оставляла меня в постоянной настороженности. Я уселся на крыше, словно наблюдатель за чужой драмой, и устремил взгляд в окно. Внутри было тяжело — как физическая боль. Мне было трудно видеть, как Вики не веселилась, как каждый её жест был выверен, а улыбка — принужденной. А другие бессмертные — они вообще веселились? Или их смех и радость были лишь маской, тщательно натянутой на лица? Эти вопросы терзали меня, оставляя горькое чувство безысходности. Я наблюдал, пытаясь прочесть эмоции, понять слабые места, планируя каждый шаг. Ведь в этой игре каждый неверный ход стоил слишком дорого, и ставка была не просто в победе — а в жизни тех, кого мы обязались защитить. Когда к Вики подошёл незнакомый метис, напряжение внутри меня мгновенно обострилось. Я никогда прежде не видел этого человека — слишком вычурный в позе, слишком уверенный в себе, словно тот, кто годами скрывался в катакомбах Ада и теперь, как трус, выполз на свет по чужому приказу. Базовые настройки метисов — самоуверенность, инстинкт собственности и привычка к скрытности — в нём проявлялись так отчётливо, что от этого становилось противно. Мой верный спутник, Амикус, едва опираясь крылом, сел мне на плечо. Я погладил его по шёрстке, ощущая хрупкий тепло-движущий контакт, и почувствовал, как его взгляд безошибочно направился туда же, куда и мой. Мы молча наблюдали одно и то же зрелище: Вики, с её холодной выдержкой и мужественным стоицизмом, постепенно теряла контроль — не от слабости, а из-за наглости противника. Внезапно метис поцеловал её. В ярости внутри меня вспыхнуло пламя; Амикус взмыл с моего плеча, выпустив резкий каркающий звук, будто взывая к буре. Моя кровь закипела; я чувствовал, как желание ринуться вниз, разорвать этот фарс и уничтожить праведное оскорбление, сжимает мне горло. Я наблюдал, как Вики изо всех сил пыталась справиться с ним, как её лицо колебалось между презрением и мрачной решимостью. Я был беспомощен: вмешательство означало провал операции и, возможно, гибель. Но затем к ней подошёл Люцифер, и сначала в груди что-то отлегло: его присутствие означало порядок и защиту, и мне стало легче думать. Я снова устроился на крыше, приняв удобную позу наблюдателя. Снизу мир продолжал жить своими разгульными ритмами, но внутри меня зрели иные чувство — сложные, противоречивые. Вики была иной в том помещении: яркая, резкая, словно лампа, сжигающая тьму вокруг себя. Может, это было потому, что она демон? Может, это была её природа — неуловимая, притягательная сила, отличная от человеческой. Я твёрдо поклялся себе никогда не позволять этим отношениям перерасти из дружбы в нечто большее: демоны не для моих чувств, они — отдельный мир, чуждый моему обещанию. Но чем ближе она становилась, чем чаще её тень мелькала в моих мыслях, тем сильнее рвалась та клятва. Желание нарушить собственный обет рос, тихое и болезненное, как трещина, которая однажды перестанет быть скрытой. Я наблюдал за ней. За тем, как Вики стояла среди этой массы бессмертных, держа спину прямо и глаза холодными, полными презрения. Её взгляд говорил одно: она никогда не сдастся. Я видел это в мельчайших деталях — в дерзком наклоне головы, в напряжении плеч, в том, как её пальцы сжимали края платья. Она хотела бороться, бросить вызов, показать, что сила и ярость внутри неё не угасли. Но без силы Мальбонте она оставалась пустышкой — оболочкой, красивой, но слабой. Как бы мне ни хотелось это признать, это было правдой, и я не мог закрывать на это глаза. Моё внимание тут же переключилось на Чуму. Сердце сжалось в груди, напряжение нарастало. Очередная её игра? Она снова хотела манипулировать Вики, сыграть с её эмоциями? Её ухмылка была такой же холодной и уверенной, какой и положено быть истинной угрозе. Я пытался уловить каждое её движение, каждое слово, но она говорила тихо, почти незаметно для окружающих. Что она ей шептала? Какие планы замышляла? Внутри меня росло раздражение: невозможно было предугадать, что из этого выйдет. Прошло некоторое время, и к Вики подошёл Война. Его походка была лёгкой, уверенной, движения точными и выверенными. Я наблюдал, как они начали кружиться в танце. Мне было тяжело смотреть на это — тяжесть складывалась из смеси зависти, беспомощности и тревоги. Но я продолжал наблюдать, изучая каждое её движение, каждую эмоцию. Вики была красива. Не просто красива — она умела притягивать внимание, завораживать взглядом и жестом. Её улыбка, лёгкая игра волосами, поворот головы — всё это работало без усилий, естественно, словно дыхание. Война, хоть и всадник, хотя и закален битвами, явно имел вкус на девушек, и, похоже, Вики ему нравилась. Я видел, как он оценивает её, но не с корыстной целью, а скорее с восхищением, смешанным с осторожностью. Я продолжал следить за ними, каждое движение, каждый взгляд анализируя. Мне было тяжело осознавать, что Вики рядом с ним была настоящей, расслабленной, свободной, тогда как рядом со мной она была всегда на стороже. Когда Ребекка и я ворвались в зал, действовали быстро: решительность, сжатая в кулак, оставила мало места для сомнений. Я первым вырвался из хаоса и, схватив Вики, вытащил её из школы; дым, крики и падающие обломки остались позади, как сон, из которого слишком поздно просыпаться. Мы укрылись на соседнем острове. Там, в укромном уголке, Вики наконец расслабилась настолько, чтобы открыть рот и рассказать всё, что происходило, всё, что она узнала. Я слушал, не перебивая; в её голосе звучали и усталость, и упрямство, и та стальная решимость, которая выдавала её природу сильнее любых титулов. Когда она закончила, я предложил то, что в трезвом рассуждении многим покажется жестоким и холодным: завладеть вниманием Войны, войти ему в доверие и, в нужный момент, уничтожить. Я предложил ей стать шпионом — не потому, что считал это лёгким путём, а потому, что видел в ней то, чего не замечали другие: не магическую силу бессмертных, а силу воли, редкую, остронаправленную, способную выдержать игру масок и притворства. Пусть она на этот момент была лишена силы Мальбонте, — я был уверен, что у неё хватит внутренней крепости, чтобы сыграть роль и не сломаться. Я достав кинжал, взглянул на лезвие и ощутил тяжесть необходимости: в этом инструменте не было романтики, только холодный металл и последствия выбора. С тяжелым сердцем я провел по её руке — не из садистского побуждения, а чтобы открыть доступ, требуемый ритуалом, который мог сделать её пригодной для подложной игры. Боль, которую я причинил, режущая и настоящая, ударила по мне острой волной раскаяния; я знал, что тот, кто причиняет боль ради спасения, не становится от этого чище. Но другой дороги не было: мы оба понимали цену, которую платили за шанс изменить судьбу многих. Когда кровь выступила, я стер пальцем её слёзы. Этот жест был одновременно вниманием и попыткой заглушить собственную растущую слабость. Мне хотелось броситься к ней, прижать к себе, забыть про стратегии и предстоящие предательства — поцеловать, сказать о том, что бродило в груди всё это время. Но в тот же миг разум жёстко припоминал: чувства сейчас — роскошь, которую нельзя себе позволить. Эмоции распахивают двери, через которые врывается слабость; слабость же приводит к провалу — а провал стоил бы кому‑то жизни. Я отставил нежность в сторону, потому что долг требовал холодной точности. Мне было ясно, что любовь и месть, сострадание и расчёт — всё это перемешано в одном золото‑сером клубке, и мой выбор вырезал из него один, сиротливо светящийся кусок: победить. Но даже приняв это, я не мог сломать ту ниточку человеческого тепла, что тянулась от моей ладони до её лица. Она смотрела на меня — не просто как на союзника, но как на человека, который причинил ей боль и одновременно подарил надежду.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!