Глава 26: Очаг

Мои внутренние часы говорили, что сейчас полдень. От светлого выцветшего неба, почти не прикрытого деревьями, резало глаза. Солнца видно не было: небо затянуто тучами, но все равно такое яркое, что слепило глаза. Мы сидели на скамейке у одного из полуобвалившихся домов. Она, верно, чудом уцелела среди гнилых досок и осыпавшейся штукатурки. Дерево было темным, трухлявым по краям, но еще держало. Я поначалу с опаской глянула на нее, после — провела рукой, проверяя, не подцеплю ли ненароком занозу. Мирослав же плюхнулся сразу, откинувшись на спинку и вытянув ноги. Не боялся даже, что эта древняя рухлядь не выдержит его веса. Тогда я осторожно опустилась рядом, робко облокачиваясь плечом на его плечо. Рука Мирослава скользнула и расположилась у меня на талии, притягивая ближе. Такая теплая, и я чувствовала, как под его ладонью медленно поднимается и опускается мое дыхание. Мышцы никак не хотели расслабляться и глупое сердце пустилось в пляс. Я почувствовала себя семиклассницей, влюбившейся в одноклассника: бабочки в животе, улыбка, которую не можешь сдержать… Я глянула на Мирослава: он выглядел лучше, но все еще дико измотанным. Смотрел куда-то в сторону леса задумчивым взглядом, туда, где между стволами висела серая мгла. Я смотрела на сбитые костяшки на его руках, на засохшие ссадины, на темные полосы грязи под ногтями. Я накрыла его ладонь своей. Он не вздрогнул, только чуть повернул голову и легонько поцеловал в макушку. Где-то вдалеке застрекотала сорока. Она кричала громко и настойчиво, с какими-то переливами и повторами, но я не обернулась. Продолжала смотреть на его руку, на его пальцы, переплетенные с моими, и голос птицы растворялся где-то на краю сознания, не находя во мне отклика. Ветер шевельнул прядь волос у меня на лице. Да и черт с ней! Я не стала ее убирать. Не хотелось, чтобы этот волшебный миг заканчивался. Я специально не считала минуты. Время на Арене текло странно: оно то сжималось в секунды, то растягивалось в бесконечность. Сейчас оно растянулось, чему я была очень рада. Это позволило мне почувствовать каждое мгновение — как оно проходит через меня, как оставляет след. Теплота разлилась и накрыла меня с головой. Где-то на краю сознания все еще сидела та самая мысль про Лесю и правду, что я должна сказать. Но это потом! Сейчас она была наконец далеко. Если закрыть глаза, отбросить боль и страх, то можно даже представить, что мы не на Арене вовсе. Эта заброшенная деревушка отдаленно напоминала частный сектор на окраине, около Химок, куда в детстве меня возили к бабушке. Покосившиеся дома, трава, пробивающаяся сквозь доски, запах сырости. Наверное, все деревни так выглядят? Хотя, когда пришла новая власть, их почти не осталось. Проще собрать всю рабочую силу в городе, зачем нужны эти поселки на сто человек в лучшем случае? Может, там, откуда родом Мирослав, это и не так. Все-таки лесной Дистрикт. — А ты часто вспоминаешь дом? — спросила я тихо, заходя издалека. Мирослав не ответил сразу. Я почувствовала, как его пальцы на моей ладони замерли, потом снова продолжили движение, но совсем медленно. Он вырисовывал круги на моей ладони. — Иногда, — сказал он наконец. — Чаще запахи. Как пахло в нашей кухне по утрам. Мать варила что-то на плите, и этот запах пробирался в комнату, будил меня раньше будильника. Я лежал и слушал, как она гремит посудой. Это было… — он замолчал, подбирая слово. Я улыбнулась. Впервые за долгое время — легко, без усилия. — А еще у нас во дворе была яблоня, — сказал он. — Отец её сам посадил. Какие вкусные были яблоки! Мягкие и кислые. Кислые, маленькие, но их было так много, что мы не знали, куда девать. Мать варила из них сок и заставляла меня мыть их ящиками и нарезать. Я слышала, как изменилось его дыхание — стало глубже, тяжелее. Он сказал это легко, но что-то в его голосе дрогнуло на словах «отец» и «мать». — А теперь этого нет, — сказал он тише. — Ничего этого нет. Ни двора, ни яблони, ни… — он поджал губы и замолчал. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мою ладонь чуть крепче, чем раньше. Как будто он держался за меня, чтобы не упасть. Одинокая слеза скатилась по его щеке. — Их арестовали, — произнес он наконец. — За несколько недель до Жатвы. Я уже говорил, за что. Мирослав уткнулся мне в грудь, пряча лицо от любопытных камер. Он шептал так, что услышать эту «исповедь» могла лишь я одна. — Все случилось так неожиданно. В один вечер мать пришла разбитая и совершенно спокойно сказала, что папа в тюрьме. Она старалась держаться! Сказала, что все будет хорошо. — Но хорошо не стало? — я рассеянно гладила его слипшиеся светлые волосы: прочесывала свалявшиеся пряди, успокаивала. — Мать тоже взяли. Пришли ночью, я даже не понял, что происходит. Я остался один. Леся… — он запнулся, но быстро справился. — Ее семью публично казнили еще раньше. Она была единственным человеком, кто мог меня понять! Он выдохнул, медленно, как будто сбрасывал с плеч что-то тяжелое, и умолк. Я не перебивала. Просто держала его руку и ждала. — Я не знаю, живы ли они, — сказал он тише. — Оттуда редко приходят вести. Он поднял красные опухшие глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни жалости к себе, ни просьбы о сочувствии. Только усталая, тихая честность. — Ты не обязан мне это рассказывать, — сказала я тихо. — Хочу, — ответил он. — Когда Леся умерла, я потерял последнего человека, который знал меня до всего этого. Который помнил меня добрым, наивным мальчишкой. Который помнил их. Без нее я — не я. — Теперь и я знаю, — одними губами произнесла я. — Вот такой я. Без родни и без дома. — Но ты не один… Теперь не один, — я подалась к нему и едва заметно прикоснулась губами к его губам. Мирослав подался вперед и поцеловал меня настойчивее.

***

Мы еще сидели на скамейке, когда из-за угла дома показался Люций. Было видно, что он на взводе: руки сжаты в кулаки, шаг быстрый, плечи напряжены. — Меня она скоро доконает, честное слово! Мы с Мирославом синхронно вздрогнули и повернулись к говорившему. Это был взвинченный Люций. Он нервно взъерошил волосы и выжидающе смотрел в нашу сторону. — Она мне сказала, что раз я из Первого, то никаких проблем у меня быть не может априори! Да что она, сука, знает? Люций закипал, и мы с Мирославом поспешили остудить его пыл. — Тише, — сказал Мирослав, поднимая руку. — Что случилось? Люций плюхнулся рядом с нами на скамейку с другой стороны от Мирослава. Дерево скрипнуло под его весом, но выдержало. Он сжал кулаки, уставился в землю и быстро заговорил, будто слова давно сидели внутри и теперь вырывались наружу. — Она рассказала про убийство Кремена. Оказывается, он закрыл ее собой, хоть они до Игр и не были даже знакомы. Искре тяжело его вспоминать, я понимаю! Он помолчал мгновение, потом продолжил уже спокойнее, рассеяннее: — Ну решил поддержать как-то, что ли, рассказал про отца. А она засмеялась. Мы с Мирославом переглянулись. В его глазах блеснуло понимание и сочувствие. — Засмеялась, сука… Она считает, что у ребят из Первого не может быть все плохо. Ха, как бы не так! — Люций, ее ненависть можно понять… Но это не значит, что она права. Он поднял на меня глаза, и я продолжила: — Думаю, когда ты живешь в долгах и бедности в отдаленном Дистрикте, от счастливых картинок блевать тянет. Для нее это слушать все равно, что издевательство. — Есть такое, — подал голос Мирослав. Люций молча смотрел в землю, и я видела, как он борется с собой — то ли с желанием вскочить и уйти, то ли с желанием сказать что-то, что он сам еще не сформулировал. — Я не просил у нее жалости, — сказал он наконец. Голос был глухой, будто шел откуда-то из глубины груди. Мирослав смотрел на Люция, и в его взгляде было что-то, чего я не видела раньше. Он знал, каково это, когда твоя боль кажется «недостаточно большой, чтобы ее замечать». — А она не поняла, — продолжил Люций тише. — Она просто отмахнулась, как будто все, что я сказал, было ничем. Как будто мой отец, который работает шестнадцать часов в сутки, не считается! В его глазах сквозила даже не злость, а детская обида человека, который попытался открыться и получил в ответ насмешку! Я чувствовала, как в груди что-то сжимается. Люций всегда держался, чем восхищал меня. Что бы ни случалось, он молча находил выход. Но сейчас было видно, как сильно он устал. И вдруг мне захотелось броситься ему на шею и обнять так крепко, чтобы он понял: он не один. У него есть мы! Слова были бы нужны, но мы обошлись и без них. Просто сидели рядом и смотрели, как по ясному небу летят птицы. Многовато их. Может, перелетные? Когда они должны улетать? Сейчас середина сентября… Рано, наверное. Впрочем, не важно. Их было много. Черные точки на белом небе на секунду сбились в одну кучу, а потом вновь вытянулись в неровную линию, продолжая свой полет. — Хоть кто-то может отсюда выбраться, — саркастично произнес Мирослав. Я посмотрела на него. — Думаешь? Арену окружает силовое поле. Он безразлично пожал плечами, а я снова подняла глаза и уставилась в небо, щурясь от осеннего солнца. Птицы становились все меньше, пока не превратились в несколько движущихся точек. — Повезло им, — сказал Люций. Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене дома. Напряженные руки скрещены на груди. Я хотела ответить, но из-за дома послышался хруст веток. Искра шла медленно, придерживаясь рукой за бревенчатую стену. Вид у нее был такой, будто она совершенно случайно оказалась здесь и вообще не собиралась с нами разговаривать. Раны ее заметно затянулись за прошедшее время, и держалась девушка уже бодрее, но лицо у нее все еще было бледное. Люций проводил ее взглядом: — Ты куда? — В лес. — Зачем? — он нахмурился и, оттолкнувшись от стены, преградил девушке дорогу. — Погулять. Я смотрела то на одного, то на другого и старалась не вмешиваться. — Очень смешно, — Люций перехватил ее за локоть, встретившись с упрямым блеском темных глаз. — Я и не шутила. Она выдернула руку и, закинув рюкзак на плечо, прошла мимо нас. — Стой! — Люций предпринял последнюю попытку, но Искра даже не остановилась. — Ну вот и куда она? — с заметным недовольством и недоумением на лице он повернулся к нам с Мирославом, будто ища поддержку. — Какая разница? — миролюбиво уточнил он. — Она же тебя бесит. — Большая. Если эта больная стащит наши припасы? — Тебя точно больше всего волнует именно это? — хитро улыбаясь, Мирослав уставился на друга. — Да она еле на ногах стоит! Я не собираюсь снова тащить ее на руках, если с ней что-то случится! — с этими словами он скрылся в чаще следом за Искрой. Через несколько минут он вернулся, и вид его был все такой же взвинченный. — Она опять отказалась? Люций посмотрел на меня. — От чего? — От помощи. — Я ей не предлагал, — он плюхнулся на землю у скамейки. Она была мягкая, покрытая сухими сосновыми ветками. Люций подобрал с земли длинную иголку и начал сгибать ее между пальцами. Та вскоре сломалась. — Она спросила, зачем я за ней пошел. Я сказал, что проверить, не стащит ли она припасы. Она сказала, что ей чужое не нужно. Я сказал, что мне все равно. Она сказала, что тогда могу идти обратно. Я сказал, что и собирался. — И? — И ушел. — Вижу, — Мирослав кивнул. Люций ничего не ответил. Я посмотрела на него внимательнее: он сидел, опершись локтями о колени, и смотрел куда-то в сторону деревьев. Сейчас злость почти сошла с его лица; осталось раздражение, но под ним было что-то другое. Такое, что он сам не хотел замечать. — Ты правда из-за ее слов так разозлился? — спросила я. — Из-за каких именно? — Про то, что у тебя не может быть проблем. Люций усмехнулся, но невесело: — Да. Он сказал это слишком быстро, будто ответ уже давно был готов. — Я не требовал, чтобы она меня пожалела. Вот это меня больше всего и бесит. Я ей рассказал не для того, чтобы она посмотрела на меня своими большими несчастными глазами и сказала: «Бедный Люций, какой ужас». Мне этого не надо. — А чего ты хотел? — спросил Мирослав. Люций пожал плечами: — Да ничего. Ладно. Хотел, чтобы она просто послушала. В его голосе не было прежней злости. Он говорил почти нехотя, словно каждое следующее слово приходилось вытаскивать из себя. — Я не так много людям рассказывал про отца. Вообще почти никому. Я чуть нахмурилась: — Мне ты тоже почти ничего не рассказывал. Люций провел ладонью по волосам и посмотрел на свои руки: — Отец впахивает, как проклятый с тех пор, как я себя помню. Иногда он приходил домой раньше, и я каждый раз думал, что случилось. Мирослав поднял взгляд: — В смысле? — Если он приходит засветло, значит, либо его отпустили, что маловероятно, либо что-то сломалось. Я оставался тогда с Марусей за старшего. Я вспомнила миниатюрную девчушку лет десяти, которую показали крупным планом на Жатве. Сомнений, что это его сестра, не оставалось. Черты лица уже стерлись из памяти, но перед глазами стояло ее упертое, как у старшего брата, выражение лица. Она была такой же стойкой, несомненно. Тем временем, Люций продолжал: — Всегда его по шагам узнавал, не мог уснуть, пока он не вернется. Смешно, наверное… У нас дверь скрипела, и после нее еще был длинный коридор. — Коммуналка? — поинтересовался Мирослав. — Ага. Люций усмехнулся и провел ладонью по затылку: — Я мог лежать в комнате и понимать, что это он, еще до того, как отец открывал дверь. Он замолчал. На несколько секунд вокруг остался только ветер, шуршавший в сухой траве. Люций продолжал спокойно, почти буднично: — Самое смешное, что он всегда думал, будто я сплю. Старался идти тише, если приходил поздно. А я специально не засыпал. — Почему? Люций пожал плечами, будто ответ был очевидным: — Хотел его увидеть. — Когда он заходил в комнату, я делал вид, что сплю, потому что если открыть глаза, он сразу ложился спать. А так мог постоять рядом несколько минут, — Люций провел большим пальцем по костяшке указательного. Мирослав опустил голову. — Один раз я все-таки не выдержал и открыл глаза, — продолжил Люций. — Он спросил, почему не сплю. А я сказал, что ждал его. Люций на секунду замолчал, глядя куда-то мимо нас. На его лице появилась едва заметная улыбка: — Он тогда сказал: «Не жди. Я все равно приду». Люций замолчал на секунду, покатал камень носком ботинка, а потом продолжил заметно тише: — А теперь он меня ждет. Ветер прошелся по верхушкам деревьев, нагнал серые облака, почти полностью спрятавшие солнце. Где-то далеко закричала птица. Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось: — Ты думаешь, что он может умереть на заводе? Люций ответил не сразу, лишь едва заметно кивнул: — Иногда. — Мне не нужны деньги сами по себе, — Люций усмехнулся, но глаза остались серьезными. — Я просто хочу, чтобы он однажды пришел домой и ему не надо было снова вставать через четыре часа. Хочу хотя бы один раз увидеть, как он утром никуда не торопится. Я молчала. Перед глазами почему-то возник мой собственный дом: моя кровать, завтрак, который мне никогда не приходилось заслуживать, все то, что раньше казалось настолько обычным, что я даже не замечала. А Люций хотел всего лишь спокойного утра с отцом. — Поэтому, когда она засмеялась… — он запнулся и провел рукой по лицу. — Но она засмеялась именно тогда, когда я впервые за долгое время подумал, что, может быть, у нас еще получится жить нормально. Было так странно видеть Люция таким уязвимым, без его вечной непробиваемой брони. Я наощупь нашла руку Мирослава и сильно ее сжала. — Я просто не знаю, что с этим делать. Я не могу заставить его бросить работу. Не могу сделать так, чтобы ему платили больше. Не могу вернуть ему время, которое он на меня не потратил. Поэтому проще считать, что все нормально… Мирослав медленно кивнул: — Я тоже так делал. — С родителями? — Люций посмотрел на него. Мирослав провел пальцами по дряхлому дереву, на котором уже облупилась краска. — Пока они были рядом, я думал, что еще успею. Потом их забрали, и оказалось, что никакого «потом» нет, — Мирослав обреченно развел руками и в свойственной ему манере натянул спокойную улыбку. Люций продолжил уже тише: — Почему она может ненавидеть меня за то, откуда я родом, а я не могу просто сказать, что мне тоже хреново? Вопрос повис между нами тремя. — Ты можешь, — сказала я наконец. Люций усмехнулся: — Отлично. Только кому? Я хотела сказать «нам», но остановилась. Слишком легко. Он и так только что рассказал больше, чем, наверное, собирался. Мирослав, кажется, подумал о том же. — Нам, — сказал он. — Что? — Люций повернул голову. — Ты спросил, кому можешь сказать. Нам. — Вы оба какие-то слишком добрые, — Люций закатил глаза, но спорить не стал. Я смотрела на него и думала, что он сам, кажется, не замечает, сколько уже сказал. Обычно Люций прятался за раздражением, короткими ответами и этим своим вечным выражением лица, будто происходящее его совершенно не касается. А сейчас все было наоборот. Чем больше он говорил, тем меньше оставалось этого привычного спокойствия. — Это плохо? — спросил Мирослав. — Иногда. — Почему? — Потому что потом начинаешь привыкать, — Люций сидел, опустив голову, и разглядывал землю между носками ботинок. — А привыкать здесь опасно. Я вспомнила, как он говорил раньше: «легче умирать, когда не за кого бояться». Тогда он еще не признавал, что уже начал бояться за других. — Но ты все равно привык, — сказала я. — К нам. Люций открыл рот, будто хотел возразить, но ничего не сказал. Мирослав усмехнулся: — Попался. В одно мгновение он вскочил со скамейки и бросился к Люцию, игриво тыча его пальцем в живот. Тот смеялся: — Молчи! Да хватит, говорю! Люций отмахивался от Мирослава, который с упорством, достойным лучшего применения, заставлял друга уворачиваться и щуриться. Тот смеялся тихо, почти беззвучно, но в глазах плясали те самые искорки, которые я не видела уже давно. Я сидела на скамейке и смотрела на них, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. Мирослав отступил на шаг, поднял руки — мол, сдаюсь. Люций, все еще отфыркиваясь, поправил съехавшую футболку и посмотрел на меня. — И ты туда же, — сказал он с укоризной. — Смеешься надо мной! — Мне можно, — я гордо запрокинула подбородок. — Вижу, вам тут весело, — голос прозвучал откуда-то сбоку, и мы все обернулись одновременно. Искра стояла в двух шагах от нас, у стены дома. Она появилась так тихо, что ни один из нас не заметил, как она вышла из-за угла. В правой руке девушка держала кролика, тушка безвольно болталась в такт ее дыханию. А из груди кролика торчал нож. Она обвела нас оценивающим взглядом. Улыбка с лица Люция сползла медленно, но верно. — Не за что, — сказала она и швырнула кролика Люцию под ноги. Тушка шлепнулась о землю с мягким, глухим стуком. Нож дернулся, но остался в мясе. Люций ухмыльнулся, выдержал взгляд. Потом наклонился, подхватил тушку за задние лапы, взвесил в руке. Кролик был упитанный. Хороший. — Где поймала? — спросил он, не поднимая глаз. Выдернул нож из тушки, вытер лезвие о траву и протянул ей рукоятью вперед. — У ручья. Там следы были, — их пальцы на секунду соприкоснулись, когда она принимала нож. — Я приготовлю, — вызвался Мирослав и попытался осторожно забрать кролика из рук Люция, но тот остановил. — Все нормально, справлюсь, — и направился к ручью. — Пойду помогу, — я двинулась следом — туда, где слышался плеск воды и глухой стук ножа по разделочной доске, которую Люций соорудил из плоского камня. Он стоял ко мне спиной, склонившись над кроликом. Руки работали быстро, уверенно, будто он делал это сотни раз. Я остановилась в нескольких шагах. — Дай помогу, — сказала я. — Не надо, — ответил он, не оборачиваясь. — Я сам. Я не стала спорить. Села на камень у ручья и смотрела, как он работает. Вода шумела, смывая кровь с его рук.

***

Кролик жарился долго. Мирослав насадил его на прут и держал над огнем, поворачивая. Мясо шипело, капало жиром, пахло дымом. Я сидела рядом, привалившись плечом к его плечу, и смотрела на огонь. Огонь всегда казался мне живым: он дышал, двигался, менял цвет — от желтого к оранжевому, от оранжевого к красному. Языки пламени лизали прут, поднимались вверх, рассыпались искрами. В детстве я любила смотреть на огонь. Могла долго сидеть, глядя, как он танцует в камине. Когда мясо было готово, Мирослав снял прут, разрезал тушку на куски и раздал всем. Мы ели руками, обжигаясь, практически не чувствуя вкуса. Давно мы не ели нормального мяса и сейчас, наверное, походили на дикарей с необитаемого острова. Впрочем, чем это не правда? — Хороший кролик, — сказал Люций, обгладывая косточку. — Я подежурю, — сказал Люций, поднимаясь. Мы доели и бросили кости в огонь. Он потрескивал, стрелял искрами, дарил тепло в холодную ночь. Уже почти полностью стемнело. Следовало затушить его, чтобы не привлечь незваных гостей. — Ты уверен? — спросил Мирослав. — Я не устал, — ответил Люций. — Ложитесь. Люций еще раз забросал угли землей, пока от костра не остался только тусклый красный свет. Мы вернулись в хижину и разошлись по местам. Мирослав лег на матрас, вытянувшись на спине. Я — рядом, положив голову ему на плечо. Его рука обняла меня за талию, теплая и тяжелая. Я слышала, как бьется его сердце. Люций сел у окна, меч положил рядом, как обычно. Искра легла в дальнем углу, у стены, подтянув колени.

***

Глаза сами открылись. Темнота. Горло сжало. Я дернулась, попыталась втянуть воздух, но закашлялась. Легкие горели, будто я дышала через раскаленную тряпку. Я толкнула Мирослава в бок. Он не проснулся. Толкнула сильнее. Он открыл глаза. Мутные, ничего не понимающие… Понял. Я увидела это по тому, как он дернулся. Схватил меня за руку и рванул вверх. Я встала. Вдохнула. Надрывный кашель рвал горло снова. Под потолком собрался плотный дым. Сквозь щели в стенах пробивался оранжевый свет. Огонь дрожал, плясал, пытался прорваться. Жар. Кожа на лице горела. Пот стекал со лба. — Люций, — окликнул друзей Мирослав. — Искра. Он рванул к двери. Дернул — не поддалась. Он дернул сильнее, всем телом. За дверью безжалостно трещало пламя. Я подбежала, схватилась за ручку рядом с ним. Потянула, но безуспешно. Металл обжег ладони. Я отдернула руки, но поздно — на пальцах остались красные полосы. Из груди вырвался уже даже не вскрик, а хриплый вздох. Глаза щипало. Не знаю, были то слезы отчаяния или едкий дым. В детстве мне казалось, что огонь — это тепло, свет, защита. Что он на нашей стороне. Но огонь греет ровно до тех пор, пока ему есть что съесть. А потом он съедает тебя.